Но ехать в редакцию сейчас не хотелось, да и далековато это было, особенно без машины. Зато до шалмана, куда он привел Филатова утром первого января, было рукой подать, и Мирон отправился прямиком туда: у нормальных людей, между прочим, уже закончился обеденный перерыв, а он еще не завтракал.

В шалман он проник с черного хода, чтобы не портить посетителям аппетит своим, с позволения сказать, лицом. Здесь его хорошо знали, видывали в разных видах и беспрепятственно пропустили в узкую каморку, где стоял низкий журнальный столик с облупившейся полированной крышкой, продавленный мягкий уголок с засаленной обивкой и чахлое растение в большой деревянной кадке. В углу на подставке подслеповато моргал севшим кинескопом огромный архаичный \"Рубин\" в полированном деревянном корпусе – ровесник динозавров.

– Скажи Вите, что я пришел и хочу есть, – попросил Мирон у заглянувшей в открытую дверь дородной молодой поварихи.

Вскоре явился давешний тип с лошадиной физиономией и конским хвостом на затылке – любитель плевать в супы и мочиться в пиво. Зная вкусы Мирона, он принес много мяса, две кружки пива и запотевший графинчик с водкой. Сегодня на нем, помимо бабочки, красовались еще и белоснежные перчатки. Перчатки эти придавали Вите шикарный вид вышколенного лакея из очень богатого дома, однако провести они могли кого угодно, только не Мирона: он-то знал, что под перчатками скрываются разбитые в кровь костяшки пальцев, вид которых вряд ли мог доставить удовольствие посетителям кафе.

– Присядь, – сказал Мирон, и долговязый Витя присел.

Мирон знал этого типа как облупленного. Подловат он был, конечно, и всегда себе на уме, но Мирон видывал его в деле и более или менее ему доверял. Вместе с долговязым Витей Мирон в октябре нырял в Москву-реку, швартовал теплоход к павильону на набережной и вместе с ним же прошел через десяток кровавых драк – с лохотронщиками, омоновцами, обыкновенными хулиганами и просто с прохожими, которым были не по вкусу некоторые шутки разгулявшихся клубменов. И в ледяной воде, и в гуще драки, и в жарко полыхающем павильоне с игровыми автоматами хвостатый Витек вел себя как подобает настоящему мужчине – не трусил, не мямлил, за чужие спины не прятался, первым лез в дело и отступал в числе последних. А что в тарелки чужие харкал – ну, так все мы не без греха, с кем не бывает. Один знакомый Мирона, милейший, интеллигент-нейший человек с ученой степенью, в минуты задумчивости, например, любил запустить в ноздрю согнутый крючком мизинец, пошуровать там хорошенько, а потом этот мизинец засунуть в рот и облизать. Противно, конечно, но, с другой стороны, нечего за человеком подглядывать.

– Дело есть, – сказал Мирон, и глаза долговязого Вити загорелись. – Где Адреналин живет, знаешь? Как его найти?

Эта идея – разыскать Адреналина и, пока суд да дело, присмотреться к нему поближе в естественной среде обитания – возникла у Мирона только что, сию минуту. В самом деле, до пятницы времени навалом, так стоит ли его попусту терять?

Витя потух.

– Не-а, – вяло протянул он. – Никто не знает. Шифруется он, понял? Лохотронщики на него наезжают, и вообще... Машину его взорвали, слыхал?

– Угу, – промычал Мирон, наворачивая мясо под водочку и пивко.

– Ну вот... Никто не знает. Квартиру свою он еще в начале осени продал, ты же в курсе. Мобильник у него уже неделя как отключен... Шифруется! А тебе зачем? До пятницы подожди, в пятницу увидитесь.

– Не могу я до пятницы ждать, – сказал Мирон. Он чувствовал, что говорит лишнее и что это даже не он сам говорит, а водочка и пивко, которые превосходно легли на старые дрожжи, но ведь это же был Витек, свой в доску парень, да и интересно вдруг стало: а как Витек отреагирует на новость? Он был одним из старейших членов Клуба, и его реакцию во многом можно было считать показательной. – Не могу, – повторил Мирон. – Дело срочное. В Клубе у нас, Витек, какая-то сволочь крысятничает. Записывает бои на пленку и потом продает кассеты по всей Москве.

Реакция Витька оказалась именно той, которую ожидал Мирон.

– Да ну?! Так это ж западло. Адреналин узнает – пасть порвет. Да я сам порву, без Адреналина. Вот же, суки! А кто, ты не в курсе?

Мирон отрицательно покачал головой и отхлебнул пива.

– Пожрать не хочешь? – спросил он, кивая на стол.

– Не-а, – снова сказал Витек.

Тут его позвали из зала, и он ушел, напоследок пообещав Мирону держать в секрете полученную о г него информацию и разузнать, как найти Адреналина. Мирон же прикончил свой поздний завтрак, бросил на стол рядом с грязной тарелкой деньги и отправился домой – отсыпаться и лечить физиономию.

* * *

И впрямь, никто на свете не знал, где жил Адреналин после того, как тот продал в конце августа свою шикарную квартиру, чтобы заплатить последний в своей жизни карточный долг. Поначалу он этого специально не скрывал – просто к слову не приходилось, да никто его об этом и не спрашивал. Позже, когда завертелись веселые дела с лохотронщиками и владельцами казино, когда забегали по всей Москве, разыскивая его, свирепые мордовороты с сизыми от бритья черепами и со стволами в карманах кожаных курток, когда у родной московской милиции появилась к нему масса вопросов по поводу погромов в общественных местах, драк, поджогов и тому подобных противоправных действий, Адреналин стал скрывать место своего обитания сознательно и даже научился мастерски заметать следы.

Жил он все это время за городом, километрах в пятидесяти, в богом забытой, обреченной на вымирание деревушке со смешным названием Пригорок. Место было голое, сухое, бесплодное и, несмотря на близость к Москве, настолько труднодоступное, что его обходили стороной даже вездесущие дачники. Именно здесь, продав квартиру, Адреналин за бесценок приобрел большой, в меру гнилой, находящийся на полпути к полному разрушению деревянный дом с хронически подтекающей крышей. Здесь он и поселился – жил, спал на шаткой кровати с ржавой панцирной сеткой, топил обломками гнилого завалившегося забора размытую дождями, чадящую, грозящую в любую минуту рассыпаться на отдельные кирпичи русскую печку, мерз, думал, жрал что придется и пил отдающее навозом молоко от единственной на всю деревню тощей коровы, которую держала его соседка баба Маня.

Вместе с домом Адреналину достались во владение кое-какие хозяйственные постройки, в частности большой, черный от старости, с опасно провисшим потолком и вросшими в землю воротами сарай. Там, в сухой, пахнущей мышами полутьме, Адреналин однажды обнаружил брошенный старыми хозяевами за полной ненадобностью \"Запорожец\" самой первой, легендарной модели. Древний, горбатый, с насквозь проржавевшими крыльями, припорошенный соломенной трухой и густо заляпанный окаменевшим от старости куриным пометом, он стоял в сарае и обиженно таращился круглыми глазами фар на белый свет сквозь щели гнилых ворот. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что машинка еще ничего. Конечно, аккумулятора не было и в помине, приводным ремням и обивке салона здорово досталось от мышей, а лысая резина покрышек потрескалась от старости, но двигатель, по крайней мере, был на месте.

Чинить автомобили Адреналин не умел, но испытывал к ним очень теплые чувства. А что тут удивительного? Чтобы любить, например, девушек, вовсе не обязательно досконально разбираться в их устройстве и уметь устранять то и дело возникающие в этом устройстве неисправности. Главное тут, как и с автомобилями, вовремя менять резину, знать, какой косметикой пользоваться, куда что наливать, что и чем смазывать, на что нажимать и за что дергать, чтобы процесс пошел. Девушек и автомобили Адреналин любил, но автомобили, в отличие от девушек, он еще и жалел. Автомобиль можно было гонять, пока у него не заклинит двигатель, бить, мять, прыгать на нем с кочки на кочку и возить в нем пьяные компании из десяти человек. Для этого он, автомобиль, и построен, чтобы им пользовались, как душа пожелает. Единственное, чего, по мнению Адреналина, нельзя было делать с автомобилями, так это заживо хоронить их в грязном сарае на долгие, долгие годы. Словом, \"Запорожца\" Адреналин пожалел, нашел умельцев, пригнал буксир, заплатил, и умельцы в считанные дни привели ходовую часть древней тележки в полный порядок. Что же до кузовного ремонта, то здесь Адреналин ограничился тем, что собственноручно отскоблил машину от птичьего дерьма. После этого он даже разок прокатился на \"Запорожце\" по деревне, отчаянно тарахтя, скрежеща шестернями коробки передач, распугивая редких кур и заставляя еще более редких старух в заросших крапивой палисадниках осенять свои морщинистые лбы крестным знамением.

До зимы, до самого Нового года, \"Запорожец\" простоял на своем старом месте в сарае – правда, с открытыми настежь воротами, чтобы не скучал. А потом Адреналинову красавицу, красную \"карреру\", постигла печальная участь, и пришла очередь обитателю сарая тряхнуть стариной. Конечно, это была никакая не машина, Адреналин доезжал на ней в основном до ближайшей железнодорожной станции и лишь изредка до Москвы, до первого входа в метро. Но худо ли, бедно ли, а \"Запорожец\" ездил, покорял пространство, да и вычислить Адреналина теперь, когда он перемещался в этой ржавой консервной банке, стало намного сложнее, чем раньше, когда он гонял повсюду на своей вызывающе красной \"каррере\". Умен был Адреналин, ничего не скажешь. По-своему, конечно, но умен, и машину свою там, на рынке, он подпалил неспроста, не только для того, чтобы подразнить Зимина.

Впрочем, как раз Зимин-то, в отличие от иных-прочих, был прекрасно осведомлен о том, где скрывается его приятель. Адреналин ему на эту тему, конечно, ничего не говорил, но Зимин давно усвоил, что миром правит информация – вернее, тот, у кого ее больше. И, исходя из этого постулата, без всякой конкретной цели, ничего особенного не имея в виду и руководствуясь лишь похвальной тягой к знанию, Зимин еще в конце сентября, то есть уже через месяц после приобретения Адреналином дома, доподлинно выяснил месторасположение Адреналиновой норы и поставил в памяти крестик. Выяснил он это без затей, путем примитивной слежки. Сидя за рулем, Адреналин никогда не смотрел в зеркало заднего вида по той простой причине, что догнать его и ударить сзади, как правило, не мог никто. Бывали, конечно, желающие, но Адреналин и его бешеная \"каррера\", смешанные в равных пропорциях, вступали в бурную химическую реакцию, и получалось в результате этой реакции черт знает что – не динамит даже, а какое-то фантастическое ядерное топливо для звездолетов. Словом, оглядываться Адреналину во время езды было незачем, да и некогда – знай успевай вертеть баранку, чтобы не расшибиться в лепешку. Так что следить за ним было одно удовольствие – если, конечно, не брать во внимание риск свернуть себе шею.

Зимин не побоялся, рискнул, и теперь вымирающая деревня Пригорок, и старый дом со скрипучей кроватью и русской печкой, и сарай, и реанимированный \"Запорожец\", и даже баба Маня с ее коровой – словом, все лежало на полочке в его мозгу, аккуратно упакованное в ту же коробку, что и остальная информация, имевшая отношение к Адреналину. Виртуальная эта коробка была тяжелой и угловатой и тяготила Зимина ужасно, и на протяжении последних безумных месяцев ему не раз мечталось о том, чтобы как-нибудь от этой тяжести избавиться – выбросить, спалить к чертовой бабушке и забыть вместе с самим Адреналином. Какой только дряни не было в этой туго набитой коробке! Была там, например, совершенно дурацкая история о том, как Адреналин сражался с грабителями.

Грабили, как это ни странно, вовсе не Адреналина, а соседку его бабу Маню, и грабили не местные алкаши, которых в Пригорке не осталось по причине поголовного их вымирания, и не гастролеры какие-нибудь, а родной внук с дружками. Нищая баба Маня считалась в деревне едва ли не олигархом местного значения – как же, корову имеет, молоко продает! Общественное мнение, как всегда, склонялось в сторону некоторой гиперболизации, то бишь преувеличения, и обитательницы заросших крапивой палисадников, лузгая беззубыми деснами семечки, в отсутствие бабы Мани шептались о том, что скаредная старуха хранит за иконами фантастическое сокровище – двести пятьдесят долларов США в жестяной баночке из-под цейлонского чая. Разумеется, завистливые подружки детских игр семидесятипятилетней бабы Мани привирали: не было никакой жестяной баночки, и икон никаких в доме бабы Мани не было. Сбережения, правда, были, и именно в американских долларах, но хранила их баба Маня у себя под матрасом, в полиэтиленовом прозрачном пакетике, и было там никаких не двести пятьдесят баксов, а всего-то шестьдесят восемь. Хранила их баба Маня и берегла, понятное дело, на собственные похороны – не хотелось ей обременять дочку и зятя. При жизни не хотелось, а уж после смерти и подавно. Да и не знала она, честно говоря, поспеют ли дочка с зятем на ее похороны. Телефона-то нет! Может, только через месяц и узнают...

Каким таким манером скудные пенсионные рублики бабы Мани превращались в еще более скудные доллары, в деревне не знали. Обменного пункта в Пригорке не было, соседняя деревня этим сомнительным благом цивилизации похвастаться тоже не могла, а в райцентр баба Маня не ездила по причине его удаленности и своего преклонного возраста. Да и на чем ездить-то – на корове, что ли? Автобус до райцентра ходил три раза в неделю, и останавливался он в пяти километрах от Пригорка – для старухи крюк неблизкий, да еще через лес, да еще и, смешно сказать, с деньгами. С капиталами, значит. Мало ли, кто в лесу встретится?

Не того она опасалась. Ох, не того!

Деньги ей, надо думать, менял любимый внучок, двадцатилетний оболтус, проживавший в столице. Ну, или почти в столице, чего мелочиться-то? В Сходне, в общем, он проживал. Как он там проживал и чем промышлял, никому не интересно, но как-то в конце ноября, вечерком, а точнее, на ночь глядя, в компании с тремя такими же отморозками внучок этот пожаловал к бабуле на чьем-то раздолбанном \"Москвиче\", имея в виду завладеть похоронными бабкиными деньгами.

Баба Маня деньги отдавать не хотела даже после того, как один из внучковых корешей разбил ей губу. Упрямая оказалась старуха, прижимистая. Но не зря же, в самом деле, парни ехали из самой Москвы!

Бабку завалили на кровать, связали какими-то тряпками и включили в сеть старенький утюг. Перемудрили ребята! Всего-то и надо было, что пошарить под матрасом, а они – утюг... Высокий уровень информированности подвел, образованность излишняя. Горе от ума, в общем.

Ребята были все как один, молодые, крепкие, хорошо откормленные и пьяные просто до изумления. И уходили бы они упрямую старуху насмерть как пить дать, уходили бы, но тут явился Адреналин.

Бабка-то, понятное дело, не молчала. Голосила она, да так, что по всей деревне было слышно. А у Адреналина в доме было холодно, разваленная печка ни черта не грела, и вертелся он на своей скрипучей коечке под драным одеяльцем, мечтая поскорее пригреться и уснуть. А тут этот визг! Адреналин послушал-послушал, повертелся, даже одеяло на голову натянул, чтобы громкость уменьшить, а потом все-таки не утерпел, разозлился, встал и пошел на соседнее подворье поглядеть, чего это баба Маня так голосит. Палец, что ли, мышеловкой прищемила?

Дверь, натурально, была нараспашку, вот он и вошел. Вошел, стал на пороге – руки в карманах, сигарета на губе, – огляделся недовольно, брезгливо поморщился и спросил, не вынимая рук из карманов, а сигареты изо рта:

– Чего орете, уроды? Неужели потише нельзя? Я уже спать лег.

Баба Маня от неожиданности пискнула и замолчала. Да и чего ей было орать-то? Утюг ведь еще даже толком не нагрелся...

Но уроды – они уроды и есть. Дошло до них, что там, на пороге, стоит непредвиденное осложнение, а вот что за осложнение, каковы его истинные размеры и последствия – нет, не дошло. Рассудили они просто: нет человека – нет проблемы. Зачем им свидетель, в самом-то деле? А что бабусю потом тоже придется мочить – ну, так она свое уже пожила. Все так думали, даже любящий внук.

Былинным богатырем Адреналин сроду не был, над качками всегда потешался, а если они, качки, начинали по этому поводу быковать, лупил их нещадно, чтоб знали: за правду не обижаются. В общем, выглядел он несолидно, и болтавшийся на голой груди под телогреечкой засаленный лотерейный билетик на кожаном шнурочке представительности ему не добавлял. По этой причине четверо сходненских отморозков решили, что справятся с незваным гостем легко, играючи. Теоретически они были правы, но...

Отметелил их Адреналин так, что насилу ноги унесли, и даже, что характерно, сигарету из зубов не выпустил. Метелит-метелит, потом остановится, сделает пару затяжек, сплюнет сквозь зубы в сторонку, сигарету обратно в зубы сунет и дальше метелит. Больше всех досталось любимому внучку бабы Мани. Его Адреналин бил по морде, и не голыми руками, как обычно, а утюгом, который уже успел к тому времени хорошо нагреться и при каждом ударе издавал короткое и выразительное \"пш!\". Правда, Адреналин был уже не тот, что раньше, контроля над собой не потерял и убивать никого не стал. Он вовремя остановился, перешагнул через лежавшего на дороге внучка и отправился во двор вместе с утюгом. Там, во дворе, этим самым многострадальным утюгом он принялся обстоятельно утюжить \"Москвич\", на котором приехали московские гости. Вот там он сигаретку свою и выплюнул – сгорела она у него, истлела до самого фильтра, а другой при себе не было – дома сигареты остались, на столе.

\"Москвич\" этот стоял потом на подворье у бабы Мани целую неделю, а на восьмой день приехал за ним из столицы эвакуатор, погрузил эту груду мятого железа на платформу и увез – может, в ремонт, а может, на свалку. Каким манером, на чем и когда добрались к себе домой московские гости и добрались ли вообще, никто не знал, но предполагали, что все-таки добрались – эвакуатор-то, небось, не баба Маня вызвала! Она и слова-то такого сроду не слыхала – \"эвакуатор\"... Среди деревенских старух Адреналин прослыл народным героем и всеобщим сынком, коего надлежит почитать и баловать. Правда, у местного участкового возникли к нему какие-то вопросы, и он то и дело наведывался в Пригорок на своем стареньком \"Ковровце\", но застать беспокойного новосела дома так и не смог: хитроумный Адреналин, издали заслышав тарахтенье мотоцикла, давал тягу огородами и отсиживался либо в бурьяне за сараем, либо у кого-нибудь из своих престарелых обожательниц. Потом ему это надоело, он сам съездил в соседнюю деревню, заглянул в отделение и переговорил с участковым. В ходе беседы из рук в руки незаметно перешел некий пухлый конверт, и с тех пор участковый успокоился, перестал мотаться по морозу на мотоцикле, наживать простуду и попусту жечь бензин и вообще, казалось, забыл о существовании деревни Пригорок. Да и что он там, в самом деле, потерял? Населявшие деревню старухи в количестве восьми человек общественный порядок не нарушали, а от посягательств извне их надежно защищал крутой парень Адреналин. Так, во всяком случае, считал участковый; так же считали и старухи, а Адреналин не стал их разубеждать – надо полагать, просто поленился. В общем-то, и на общественный порядок, и на старух ему было наплевать. Тоже мне, нашли себе шерифа на общественных началах! Адреналин просто не любил, когда ему мешали спать, вот и все.

Вот такая история. И спрашивается, что с нее толку? Выбросить бы ее вон из головы, стереть, уничтожить! Но как раз вот это Зимину никак не удавалось. Голова – не компьютер, и то, что попало в память, нажатием кнопки не уберешь. Потом, со временем, само сотрется... может быть. А может, и не сотрется. Если Адреналин будет жить и продолжать пить из Семена Зимина кровь, то информация о нем, ясное дело, не сотрется из памяти Зимина. Попробуй забыть про комара, который с противным писком кружит в темноте над твоей кроватью, примериваясь, куда бы половчее вогнать свой хоботок! Ты стараешься прихлопнуть надоедливую тварь, как только она сядет тебе на щеку.

Подкараулить, хлопнуть посильнее, и все – свободен. Можешь смело забывать, что кто-то когда-то надоедливо пищал над твоим изголовьем, пил кровь и нарушал твой сон. А можешь, наоборот, устроить маленькой мрази пышные похороны, поставить на могилке мраморный обелиск и каждый день ходить к нему и лить над ним слезы.

Зимин встрепенулся, тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли. О чем он думает? Как всегда, об Адреналине. Но Адреналин ждал двадцать два года и может подождать еще. Сейчас у Семена Зимина другие проблемы – пусть не такие важные и наболевшие, как Адреналин, но гораздо более насущные.

Он задумчиво побарабанил пальцами по шипастой резиновой оплетке руля. Как быть? С чего начать? И, главное, откуда дует ветер?

А ветерок и впрямь был нехороший. Сегодня, прямо с утра пораньше, друг Мишель преподнес ему сюрприз. По длинной, запутанной цепочке оптовиков и распространителей до Мишеля дошло тревожное известие: какой-то фраер с внешностью отставного боксера и с разбитой вдребезги мордой проявлял повышенный интерес к кассетам определенного содержания. Кассеты ему были проданы – сдуру, конечно, по недомыслию, – а на следующий день этот битый фраер явился снова и начал выпытывать у лоточника, откуда берутся кассеты, кто их поставляет и, главное, как бы это сделать ставку на кого-нибудь из бойцов. Лоточник, хоть и дурак, на этот раз не оплошал, отправил фраера восвояси ни с чем, а сам тут же кинулся стучать хозяину лотка: шухер, мол, бомба!

Информация поступила оперативно, и Зимин мог бы получить ее в тот самый день, когда битый фраер вторично засветился у лотка, но вот беда: Зимин в это время сидел у себя на даче, в потайном подполе под баней, и готовил препарат. Готовил, наплевав на принципы и осторожность, потому как было у него чувство, что препарат ему вскорости срочно понадобится. Процесс был сложный, и Зимин, приступая к работе, всегда выключал телефон: стоило хоть чуточку отвлечься, и многоступенчатый процесс синтеза мог полететь к чертям и вместо препарата с заданными свойствами могло получиться что угодно – от крысиного яда до какого-нибудь галлюциногена. И надо же было такому случиться, что, закончив работу и прибрав рабочее место, Зимин забыл снова включить телефон! Мишель, бедняга, названивал ему всю ночь, а он спал сном праведника и обнаружил, что телефон не работает, только утром, вернувшись в Москву!

Зимин поморщился, снова ощутив неприятный холодок под ложечкой. Это был страх – обыкновенный страх, только и всего. Затевая рискованную аферу с кассетами, он предполагал, что когда-нибудь кто-то из клубменов случайно наткнется на одну из записей и узнает среди персонажей фильма себя. Это было маловероятно, свое свободное время господа клубмены проводили по-другому, адреналина в крови им хватало и без дурацких фильмов, но даже самые невероятные события порой все-таки происходят. Зимин был к этому готов, но все равно испугался. Как, уже? Так быстро?! Как там говорил Лузгин? Жадность фраера сгубила... Ну, это мы еще посмотрим, сгубила или нет. И вообще, неизвестно, кто тут фраер...

\"Ах да, – спохватился он, – Лузгин! Я ведь к нему так и не зашел, хотя обещал. В принципе, нужды в этом не было, мы с ним обо всем договорились, но все-таки... Не струсил бы он ненароком! Сегодня ведь вторник. Кажется, он договорился о встрече с этим своим благотворителем, со спонсором этим безмозглым, именно на вторник\".

Впереди, на углу, за пеленой косо летящего снега, появилась знакомая долговязая фигура. Зимин досадливо поморщился: надо же, ждал-ждал, дождался наконец и так некстати! Впрочем, пара минут у него еще оставалась, и он полез в карман за телефоном, другой рукой нашаривая за пазухой хрустящий конверт с деньгами, предназначенными для передачи долговязому виртуозу, знатоку и ценителю творчества революционного поэта В. В. Маяковского.

Номер Лузгина не отвечал, и это было странно. В душу Зимина опять закралось нехорошее предчувствие, но он поспешно его отогнал и набрал номер адвокатского мобильника.

На сей раз Лузгин ответил. Судя по голосу, он что-то жевал.

– Ты почему не в конторе? – без предисловий зашипел в трубку Зимин. – Ты что, забыл?.. Где тебя носит?

Странно, но Лузгин сразу понял, кто его беспокоит, хотя Зимин не говорил, а шипел от душившей его бессильной ярости. \"Струсил, – стучало у Зимина в мозгу. – Струсил, ублюдок, спрятался, залег на дно!\"

– Ничего я не забыл, – обиженно ответил адвокат. – А где меня носит... В Первой Градской, в травматологии! Ногу я сломал, представляешь? Двойной перелом левой голени, как тебе это нравится? Гололед! Подошел к машине, поскользнулся да так под машину и уехал. Лбом об дверцу треснулся...

– Дверца цела? – с отвращением процедил Зимин.

– Как бы не так, – фыркнул адвокат. – Вот такая вмятина! Я, пока на тротуаре валялся в ожидании \"скорой\", прикинул: на сотню баксов потянет ремонтик-то! Это не считая убытков от вынужденного простоя...

– Плевал я на твои убытки, – перебил его Зимин. – С нашим делом что?

– А что ему будет? Клиенту я позвонил – сам, лично, не через секретаршу. Извинился, все объяснил. Он человек воспитанный, вежливый, посочувствовал мне, просил выздоравливать поскорее и обещал подождать. Очень я ему понравился.

– Это потому, что он дурак, – сказал Зимин.

– Не спорю, – ответил адвокат и тихонько охнул.

– Ты чего охаешь? – спросил Зимин.

– Нога, – проворчал адвокат. – Ногу побеспокоил...

– Врешь ты все, по-моему, – подозрительно сказал Зимин. – Ни в какой ты не в больнице, а на даче у себя, со своей секретуткой. Прячешься, Андрей Никифорович?

– Что за глупости? – возмутился Лузгин. – Что ты себе позволяешь? От кого я, по-твоему, прячусь? Уж не от тебя ли, Семен Михайлович? Много на себя берешь! Не веришь мне, так не поленись, набери номер Первой Градской, проверь. А заодно спроси там, не примет ли тебя хороший психиатр. По поводу паранойи в начальной стадии.

– Почему \"там\"? – опять насторожился Зимин. – Если ты в больнице, то с твоей точки зрения \"там\" – это \"тут\". В терминологии путаешься, господин стряпчий? Совсем заврался?

– \"Тут\" – это у меня в палате, – сдержанно ответил Лузгин. – А \"там\" – это в справочном бюро, куда ты позвонишь, когда перестанешь клевать мне мозги. Какая муха тебя укусила?

– Не люблю совпадений, – проворчал Зимин. Он поднял глаза и увидел долговязого ценителя поэзии. Тот уже был здесь – стоял, нетерпеливо переминаясь, перед запертой дверцей и, сложившись пополам, заглядывал в запорошенное снегом окошко. – Прямо как ты, – добавил он и потянулся через соседнее сиденье, чтобы открыть дверцу. – Ладно, выздоравливай. У меня тут дела, я потом тебе перезвоню.

– Можешь не напрягаться, – буркнул Лузгин. – Очень ты мне нужен со своими звонками!

Зимин прервал связь и раздраженно бросил телефон на заднее сиденье. Калека, черт бы его побрал! Инвалид умственного труда...

– Привет, – усаживаясь рядом с Зиминым, сказал долговязый. – Дела решаешь? Базары трешь?

Зимин покосился на него с холодным удивлением, как на говорящего таракана.

– Что-то ты сегодня больно разговорчивый, – сказал он тоном, который, по идее, должен был сразу поставить долговязого на подобающее ему место. – К чему бы это?

– К дождю, наверное, – даже и не подумав становиться на место, ухмыльнулся долговязый. – Я, конечно, могу и помолчать, только не было бы хуже...

– Черт, – ни к кому не обращаясь, уронил в пространство Зимин. – И этот туда же! Вы что, сговорились сегодня?

– Ни с кем я не сговаривался, – возразил долговязый. – А что именно сегодня, так это ты сам виноват. Я тебя, между прочим, уже почти сутки разыскиваю. Опять, небось, зелье свое готовил? Звоню, звоню – никакого эффекта!

– Так, – упавшим голосом сказал Зимин. – И ты, значит, тоже? Ну, я же говорю: сговорились! И что у тебя за новости? Поганые, надо полагать?

Долговязый вынул сигареты и закурил, даже не подумав спросить у Зимина разрешения. Растаявший снег капельками поблескивал на его длинных и волнистых каштановых волосах, собранных на затылке в перехваченный кожаным шнурком хвост. Талая вода блестела и на его длинном, немного смахивающем на лошадиную морду лице, и долговязый, раскурив сигарету, вытер лицо ладонью.

– Поганые? – переспросил он, выдержав драматическую паузу. – Это кому как. Кому поганые, а кому – чистый, не облагаемый налогом доход. Мне, например. Большой доход, понял?

– Пойму, когда перестанешь кривляться и начнешь говорить по-человечески, – сдерживаясь, пообещал Зимин.

– Как скажешь. В общем, кое-кто раскопал твои кассеты и намерен устроить большую бучу. И еще этот кое-кто подозревает, что Сидяков, например, перекинулся не сам по себе, а с чьей-то помощью.

– Кое-кто? – с ударением спросил Зимин.

– Ты мне деньги должен, – напомнил долговязый.

Зимин сдержал желание выругаться, полез за пазуху и передал долговязому конверт. Тот без тени смущения полез в конверт, пересчитал деньги и снова уставился на Зимина ничего не выражающим взглядом.

Намек был ясен. Зимин все-таки не удержался, выругался, опять полез за пазуху и резко, как пистолет, выдернул из кармана бумажник. Трясущейся рукой он выгреб из бумажника все, что там было, ссыпал в горсть мелочь и сунул мятый, рассыпающийся ком бумажек и монет в руки долговязому.

– На, подавись! Видишь, нету больше. Карманы выворачивать?

– Надо будет, так и вывернешь, – спокойно произнес долговязый, распихивая деньги по карманам. Рассыпавшуюся по сиденью мелочь он собирать не стал. – Миронов под тебя копает. Помнишь его? Плотный такой, коренастый, бывший боксер.

– Миронов? А, Мирон! Газетчик, да? Что ж, ничего удивительного. Сказывается привычка рыться на помойках, вынюхивать... Ну что ж тут поделаешь. В конце концов, Адреналин прав: каждый сам выбирает, когда ему уйти в тень.

Он перегнулся через спинку, взял с заднего сиденья свой портфель и, порывшись в нем, осторожно подал долговязому крошечный бумажный сверток. Долговязый не менее осторожно принял у него сверток и спрятал его в нагрудный карман куртки. Карман он застегнул на \"молнию\" и для верности аккуратно пригладил сверху ладонью.

– Зверская штука, – сказал он. – Интересно, что будет, если ее в супчик плеснуть?

– Не стоит, – сказал Зимин. – Хватит того, что ты туда плюешь. По-моему, твоя слюна ядовитее. Ты кусать своих клиентов не пробовал?

Долговязый Витек не обиделся.

– Надо будет попробовать, – сказал он. – Ну, ладно. А деньги когда?

– Будут тебе деньги, – устало пообещал Зимин. – Будут, не волнуйся. Ты, главное, дело сделай.

– В пятницу? – уточнил Витек.

– Ты что, ошалел? К Клубу его нельзя подпускать на пушечный выстрел! Смерти моей хочешь?

– Не-а, – честно ответил Витек, – не хочу. – Если ты помрешь, кто мне тогда башлять будет? Так, значит, до пятницы?

– И чем скорее, тем лучше, – кривя рот, сказал Зимин. – Пока он еще что-нибудь не придумал.

– Не придумает, – пообещал Витек и вышел из машины.

Проводив его взглядом, Зимин собрал рассыпанные по сиденью монеты, проверил, не закатилось ли что-нибудь под сиденье, ссыпал монеты обратно в бумажник, бумажник спрятал в карман и только после этого запустил двигатель.

Глава 12

Душещипательная история, которую адвокат Андрей Никифорович Лузгин рассказал Зимину по телефону – поскользнулся, упал, очнулся – гипс, – на самом деле, как верно заподозрил Зимин, была далека от действительности. История эта была гораздо сложнее и имела намного большую протяженность во времени, чем та дурацкая случайность, на которую сослался в телефонном разговоре господин адвокат. Нет, правда, где это видано, чтобы такие прекрасно упакованные, уверенные в себе, великолепно одетые, прилизанные, лощеные джентльмены вдруг ни с того ни с сего падали посреди людной улицы, напротив собственной конторы, поскользнувшись на каком-то там гололеде, ломали себе голени аж в двух местах и пробивали лбом дверцу собственного серебристого \"мерседеса\"?! Нет, оно, конечно, все под Богом ходим, да только лощеные джентльмены потому и выглядят такими благополучными, что ходят с оглядкой и, что самое главное, по правильной, нужной дорожке.

Дело тут было вовсе не в гололеде, а, как это часто бывает с такими вот прилизанными джентльменами, в обыкновенной человеческой жадности. Ну да, той самой, которая, по словам самого Андрея Никифоровича, сгубила великое множество фраеров. Андрей Никифорович, человек в высшей степени разумный, осторожный и многоопытный, повел себя в этой истории так же, как повел себя в истории с пресловутыми кассетами Мирон, то есть, грубо говоря, как дурак.

Прежде всего, Андрею Никифоровичу, не следовало в эту историю впутываться. Не надо было ему слушать Зимина вообще. Ну и что, что семьсот пятьдесят тысяч? Деньги эти были чужие, и нечего было разевать на них рот. Сделал бы то, о чем его просили, получил бы свой гонорар и горя не знал. Впервой ему, что ли, было иметь дело с чужими деньгами? Но вот не утерпел, поддался соблазну... Видно, тот понедельник и впрямь выдался несчастливым.

Да нет, снова не то. Прежде всего, в самую первую очередь, не следовало Андрею Никифоровичу спать со своей секретаршей. Или, если уж стало невтерпеж, если прелести великолепной Зинаиды Александровны так уж застили господину адвокату белый свет, гнать ее надо было из конторы – гнать взашей, как это сделал со своей секретаршей премудрый Адреналин сразу же после того, как попользовался ею. Неформальные отношения между шефом и секретаршей – вещь, в принципе, удобная, но, увы, чревата порой самыми непредвиденными последствиями. Прогнать Зинаиду Александровну взашей после первого свидания в неформальной обстановке Андрей Никифорович не решился – рука не поднялась. Уж очень хороша была Зинаида Александровна – и в постели, и на рабочем месте, и на людях, и в обществе... Такую секретаршу в наше время черта с два найдешь, такую воспитывать надо, растить, холить и лелеять. И натаскивать, как фокстерьера, не жалея времени и сил...

Без Зинаиды Александровны у Андрея Никифоровича застопорилась бы вся работа на весьма неопределенный срок, возможно навсегда. А постель?.. Да такую любовницу днем с огнем не сыщешь! Таких нынче просто не делают, вот что. Разучилась мировая промышленность выпускать таких любовниц. Нынешние, молодые, плоскогрудые и ногастые лахудры только и умеют, что мычать, извиваться да тянуть из мужика деньги, причем последнее они делают наиболее профессионально. Зинаида Александровна в этом плане тоже была представительницей вымирающего вида. Любовью она занималась с полной самоотдачей, неистово и страстно, поразительно умело и неутомимо и настолько изобретательно, что ей бы даже Эдисон позавидовал. А главное, что через пять минут после бурного, неистового секса, если того требовали обстоятельства, она вновь была холодна и деловита, корректна и идеально одета и подмалевана – словом, хоть сейчас на светский раут. Андрей Никифорович еще только начинал приходить в себя и искать на полу брюки, не говоря уж о галстуке, который почему-то всегда оказывался в самых неожиданных местах – на люстре, к примеру, – а в конторе уже царил идеальный порядок, и Зинаида Александровна подавала ему чашечку кофе с рюмочкой коньяка, а заодно и список назначенных на остаток дня встреч с клиентами. Ну и кто, скажите на милость, пребывая в здравом уме, решился бы по собственной воле отказаться от услуг Зинаиды Александровны?

Вот он и не решился и впервые пожалел об этом поздним вечером того несчастливого понедельника, лежа на шелковых скользких простынях в уютной, со вкусом обставленной холостяцкой квартирке Зинаиды Александровны, глядя, как мигает за окном неоновая реклама, и вполуха слушая полусонную болтовню своей секретарши.

– Боже, как я устала от этой страны, – говорила Зинаида Александровна, прильнув гладкой прохладной щекой к горячей безволосой груди Андрея Никифоровича. На голой этой груди, помимо слегка взлохмаченной, но все равно прекрасной головки секретарши, лежал еще и галстук господина адвоката – как всегда, в самом неожиданном месте. – Вы знаете, ведь моя бабушка по материнской линии была фрейлиной императрицы...

В постели они тоже обращались друг к другу на \"вы\" и по имени-отчеству. Это придавало сексу особую пикантность и притом исключало опасность проговориться при посторонних – при жене господина адвоката, например.

Господин адвокат рассеянно погладил Зинаиду Александровну по гладкой спине, с удовольствием окинул взглядом ее великолепное стройное тело, отчетливо выделявшееся на фоне темно-синей простыни, и сказал:

– Фрейлина... Да, похоже. Вы похожи на внучку фрейлины.

При этом он попытался прикинуть, сколько в таком случае его секретарше должно быть лет, но довести свои вычисления до конца просто не отважился. Нет, почему же... Фрейлинами были и девочки... кажется. А потом революция, ссылка, эмиграция какая-нибудь – в общем, не до личной жизни. Родила поздно, лет в сорок, и дочь ее тоже поздно вышла замуж и поздно родила... Говорят, поздние дети – самые удачные... Но все равно, все равно... А, черт, какая разница!

Внучка фрейлины... Андрей Никифорович осторожно, не причиняя боли, но сильно сдавил ладонью округлую, выпуклую и восхитительно упругую ягодицу секретарши. Зинаида Александровна в ответ слегка прогнулась, как разомлевшая от тепла и ласки кошка, обвила ногу адвоката своими великолепными ногами, и он ощутил бедром горячее нежное прикосновение и легкое покалывание упругих вьющихся волос. Внучка фрейлины... Андрей Никифорович опять почувствовал растущее возбуждение. Внучка фрейлины! В этом было что-то чертовски будоражащее, порочное, никем ни разу не испытанное. Веера, реверансы, кринолины, свечной воск, потупленные глаза и бешеное распутство под опущенным балдахином... Да, Зинаида Александровна наилучшим образом вписывалась в эту картину.

– Царство победившего хама, – продолжала между тем секретарша, не забывая плавно потираться о бедро Лузгина. – Как я от этого устала, если бы вы только знали! Устала с самого рождения, заранее и навсегда... Мне здесь душно, плохо. Ведь есть же места, где все не так! Женева, Цюрих, Париж... Или Беверли-Хиллз, например.

Андрей Никифорович внутренне поджался. Про Беверли-Хиллз он сегодня слышал уже во второй раз. Первый раз – от Зимина, когда тот соблазнял его большими деньгами и сулил блестящую карьеру в самом фешенебельном из пригородов Сан-Франциско, и вот теперь, вторично, от своей секретарши, которая во время их с Зиминым беседы, между прочим, находилась в приемной, за тоненькой перегородкой, за дверью... Это могло быть совпадением, в которые так не верил адвокат Лузгин, а могло и не быть.

– Клянусь, если бы у меня были деньги, я бы здесь и минуты лишней не задержалась, – щекоча горячим дыханием щеку Лузгина, с жаром вымолвила Зинаида Александровна. – Все бы бросила, слова бы никому не сказала...

Тут возбуждение господина адвоката, к началу разговора достигшее уже вполне приличных размеров, вдруг резко пошло на убыль, и в близости горячего, упругого и шелковистого женского тела ему почудилось что-то неприятное и даже опасное, словно не женщина рядом с ним лежала, а здоровенная голодная анаконда, способная, по слухам, умять человека в один присест, не затрудняясь даже пережевыванием пищи. Слова бы не сказала... Это что, намек?

– Что мне, в сущности, надо? – все так же нежно бормотала секретарша, лениво обводя наманикюренным пальцем сосок Андрея Никифоровича. – Я закоренелая холостячка с минимальными запросами... Тысяч двести, двести пятьдесят... Это же смешно, ей-богу.

– Действительно, смешно, – напряженным голосом сказал Лузгин, осторожно от нее отодвигаясь. – Двести пятьдесят тысяч! О чем тут, в самом деле, говорить? Смех, да и только!

Возбуждение его увяло совсем, скукожилось и безжизненно завалилось на бок, из горячего, пульсирующего и твердого вдруг сделавшись холодным и сморщенным, как соленый бочковой огурец.

– Конечно, смешно, – сказала Зинаида Александровна, снова придвигаясь к нему вплотную и обхватывая вялое средоточие адвокатской сексуальности своими умелыми пальцами. – Если от семисот пятидесяти отнять двести пятьдесят, останется пятьсот. Полмиллиона! Неужели этого мало? По-моему, вполне приличный стартовый капитал для талантливого юриста в самом расцвете творческих сил!

Смысл этих речей столь разительно контрастировал с ее нежным полусонным голосом и, главное, с умелыми и осторожными движениями ее ловких пальцев, что Андрей Никифорович неожиданно полностью потерял контроль над собой.

– Совсем рехнулась, сука! – взвизгнул он и, оттолкнув Зинаиду Александровну, кубарем скатился с постели. Предмет его мужской гордости при этом чуть было не остался у секретарши в руке, но та, в отличие от шефа, самообладания не потеряла и успела вовремя разжать пальцы. – Ты что, б..., потаскуха, шантажировать меня вздумала?!

– Как это пошло, – грациозно садясь на постели и нашаривая на тумбочке сигареты, с отвращением произнесла Зинаида Александровна. – Царство победившего хама... Какой это, в сущности, нонсенс – интеллигенты в первом поколении! Потри такого интеллигента салфеткой, сними тоненький верхний слой, и обнаружится все тот же хам – грязный, подлый, заскорузлый, ничего не признающий, кроме грубой силы... Жадный... Животное в галстуке.

– Не у всех же бабушки были придворными б...ми, – парировал господин стряпчий, трясущимися руками натягивая штаны. – Надо же, до чего живучая порода! Давили вас, давили... Рептилия замшелая, секретутка с собачьей родословной, а туда же – шантажировать! Денег ей... Париж, блин! Женеву ей подавай!

– Вы забыли надеть белье, – холодно и вместе с тем томно заметила Зинаида Александровна, полулежа на постели в своем натуральном виде и изящно поднося к красивым губам зажженную сигарету. – Боюсь, ваша супруга будет несколько шокирована такой забывчивостью.

– Срать я хотел и на супругу, и на белье, и на тебя, потаскуха, – грубо ответил Лузгин, но трусы свои забытые все же подобрал и, скомкав, затолкал в карман.

Зинаида Александровна величественно и непринужденно пропустила очередное оскорбление мимо ушей. Она боком, очень грациозно села на постели, поджав под себя красивые ноги, и, казалось, целиком сосредоточилась на процессе курения. Длинные ресницы ее были томно опущены, на красивых, округленных для затяжки губах играла загадочная полуулыбка, изящные пальцы с идеально ухоженными ногтями привычно и как-то очень по-светски сжимали длинный костяной мундштук, и была она все-таки чертовски, ослепительно хороша – внучка фрейлины, красавица, распутная скромница, светская львица... Древняя рептилия, во всей своей наводящей ужас красе вынырнувшая вдруг из тихого омута. Глядя на нее, Андрей Никифорович вдруг почувствовал себя каким-то маленьким, неуклюжим, смешным и грязноватым – действительно, выбившимся из грязи в князи хамом, этакой зловонной сморщенной горошиной внутри тонкой, хрупкой и пустой золоченой скорлупы.

Он рывком затянул под воротом сорочки галстук, оправил пиджак, наклонившись, пригладил перед туалетным зеркалом волосы, выпрямился и расправил плечи. Шок уже прошел, Андрей Никифорович взял себя в руки и вспомнил о том, что брань и оскорбления никогда и никому не помогали в улаживании по-настоящему трудных и сложных проблем. Господин адвокат вернулся в свою золоченую скорлупу, закрылся в ней, задраился наглухо и напоследок опустил на лицо непроницаемое забрало джентльменской невозмутимости.

– Прошу меня простить, – корректно и сухо сказал он, глядя поверх гладкого голого плеча Зинаиды Александровны на вспышки рекламы в замерзшем окне. – Боюсь, я позволил себе проявить недопустимую несдержанность. Мне бы очень не хотелось, чтобы этот прискорбный инцидент как-то повлиял на... э... наши профессиональные взаимоотношения. Я... Словом, вы должны меня понять. Мужчины очень не любят, когда их бьют по... гм... ниже пояса.

– Да, – не поднимая глаз, согласилась Зинаида Александровна и, округлив губы, выпустила из них плотное дымное облачко. – Мне следовало иметь это в виду, простите. Да, вы правы, не стоило вести дело подобным образом. Мне очень жаль, поверьте...

– Так забудем? – с самой сердечной улыбкой предложил Лузгин. – Вы не подумали, я погорячился... В конце концов, не ссорятся только те, кто совершенно друг другу безразличен.

– Забудем, – с легким вздохом согласилась Зинаида Александровна. Она поднялась с постели, потушила в пепельнице сигарету, сделала шаг в сторону Лузгина, но передумала, отвернулась, подошла к окну и стала смотреть в него, крест-накрест обхватив руками голые плечи. Она не испытывала ни малейшей неловкости, разгуливая обнаженной перед своим упакованным в выходной костюм работодателем; она была выше этого, да и стыдиться ей, по правде говоря, было нечего – прятать под одеждой такую фигуру просто грешно. Да еще в ее возрасте... – Забудем, – повторила она, глядя в окно. – Непременно забудем, сразу же после того, как уладим наши финансовые разногласия. Думаю, мое предложение можно с чистой душой назвать взаимовыгодным.

– Мне так не кажется, – обращаясь к ее гладкой голой спине, вежливо возразил Лузгин. – Предложение, бесспорно, любопытное, но в его нынешнем виде оно представляется мне совершенно неприемлемым. Как это ни прискорбно, но, увы... Единственное, что я могу вам твердо обещать, – это что я тщательно обдумаю ваше предложение и выдвину встречное, более... гм, прошу прощения... более разумное.

Больше всего ему сейчас хотелось прыгнуть вперед, как делал он это в Клубе, в тесном кругу потных торсов и ощеренных пастей, схватить голое податливое тело стальными пальцами, вонзить ногти в упругую плоть, в перечеркнутую предательскими поперечными морщинками, но все еще восхитительно гладкую шею, сдавить изо всех сил, чтобы хрустнула переломленная гортань, чтобы кровь брызнула из-под ногтей и вывалился наружу почерневший язык... Чтобы это красивое тело в последний раз выгнулось дугой, содрогнулось в мучительном спазме и обмякло – навсегда, навсегда...

Но как раз этого-то он и не мог себе позволить. Самый простой способ – не всегда самый лучший. Ему не раз приходилось выступать на процессах по уголовным делам, и он знал, что даже самый опытный преступник всегда оставляет следы. Другое дело, что на предварительном следствии следы эти часто остаются незамеченными, затоптанными, пропущенными... Отсюда и бесчисленные \"глухари\", и так называемые \"нераскрываемые\" преступления... Себя Андрей Никифорович опытным преступником не считал; он вообще не считал себя преступником – с какой стати? И что с того, что он был гораздо умнее и гораздо грамотнее любого самого удачливого и опытного преступника? Что с того, что о связи его с внучкой фрейлины никто не знал? Что с того, что машина его осталась стоять у конторы, а сюда он приехал на такси? Все равно кто-то догадывался, кто-то видел, слышал, чуял; в квартире полно его отпечатков, и на подушке его волосы, и в ванной его зубная щетка и бритвенный прибор, и мужские тапочки в прихожей – его тапочки, с его запахом... Запаховая экспертиза – слыхали? Есть теперь и такая, черт бы ее побрал... И, как ни старайся убрать следы своего пребывания в квартире, что-нибудь непременно забудешь. Трусы вот забыл же! Не волос на подушке, не отпечаток пальца на ручке смывного бачка – собственные трусы! Где они, кстати? Ах да, вот же они, в кармане...

И потом, эта рептилия, эта волчица благородных кровей, наверняка предвидела, что у него возникнет такое желание. Предвидела и приняла, наверное, меры. Письма какие-нибудь заготовила, предупредила кого-нибудь... Время у нее на это было. Немного, часа два, но ведь было же!

– Я подумаю, – повторил он сдавленным от ненависти голосом.

Зинаида Александровна повернулась к нему лицом и сверкнула своей восхитительной, немного печальной улыбкой.

– Не стоит затрудняться, – сказала она. – Мне не хотелось бы усугублять наши разногласия унизительной процедурой торга. Джентльмен платит не торгуясь...

– Или не платит вовсе, – добавил Лузгин.

– Или не платит вовсе, – согласилась секретарша. – Но в таком случае джентльмен должен предвидеть последствия и быть к ним готовым.

– Разумеется, – сухо сказал Лузгин. – Дамам в этом отношении проще: все последствия за них предвидят джентльмены.

Секретарша снова улыбнулась.

– Это относится только к глупым дамам, – сказала она. – К очень глупым. Таких, конечно, хватает, но их все же не так много, как вы думаете, и я к их числу не отношусь.

Лузгин молча повернулся к ней спиной и пошел к дверям – от греха подальше.

– Учтите, – сказала ему в спину секретарша, – учтите, Андрей Никифорович: меня лучше иметь в числе друзей, чем врагов. Я могу вам пригодиться, поверьте.

Лузгин остановился на полпути и круто повернулся на каблуках.

– Обойдусь, – процедил он сквозь зубы. Рука его слепо протянулась куда-то в пустоту, пошарила там и нащупала ножку торшера. Это было как раз то, что надо. – С трудом, но обойдусь. А ты, старая сука, заруби на своем аристократическом носу: только пикни...

Он взял торшер двумя руками и медленно согнул ножку пополам. Матовый, приятно шероховатый на ощупь темно-коричневый пластик лопнул с сухим, похожим на пистолетный выстрел звуком, упрятанный внутри него стальной стержень согнулся, отвратительно скрипя. Руки у Лузгина были крепкие, спасибо Клубу. Затянув ножку в тугую петлю, господин адвокат с грохотом швырнул изуродованный торшер под ноги побледневшей секретарше.

– ...Вот что с тобой будет, – слегка задыхаясь, закончил он начатую фразу. – Забудь!

Секретарша царственно повела обнаженными плечами. Краска медленно возвращалась на ее лицо.

– Жадность фраера сгубила, – напомнила она.

– А не стыдно под дверями подслушивать, внучка фрейлины? – насмешливо спросил Лузгин. Бледность Зинаиды Александровны, с детства служившая у нее признаком ярости, была ошибочно принята им за свидетельство обыкновенного женского испуга перед лицом грубой мужской силы. Он чувствовал себя хозяином положения и не удержался от мелкой мести. – А может, не внучка? Может быть, дочка? По возрасту вроде похоже. Вам о душе пора думать, бабуся, а вы туда же – денег вам подавай!

Красивые глаза секретарши сузились, как от пощечины, и Лузгин понял, что попал в цель. Конечно, невелика хитрость – попрекать стареющую женщину возрастом, но в этой схватке все средства хороши.

– В постели ты мне этого не говорил, лизунчик, – сказала секретарша.

Она тоже перешла на \"ты\", и это было хорошо – Зинаида Александровна явно начала терять самообладание.

– А зачем? И потом, я, как китаец, – обожаю мясо с душком, – добил ее Лузгин и, хлопнув дверью, вышел из квартиры.

Спускаясь в лифте, он решил, что завтра же свяжется с Зиминым, проинформирует его о происшествии и попросит организовать одно из его хваленых совпадений, которые всегда оказывались кстати.

Вот так, собственно, и началась эта история с пресловутым двойным переломом голени, и при чем тут гололед и серебристый \"мерседес\" Лузгина, совершенно непонятно.

Пожалуй, что и ни при чем. Жадность фраера сгубила вот и вся история.

Глава 13

В то время как адвокат Лузгин и его секретарша бурно делили шкуру неубитого медведя, медведь этот, то есть Юрий Филатов, спал сном праведника, даже не подозревая о том, что с некоторых пор приобрел незавидный статус законной дичи. Проснулся он совсем рано, где-то в половине пятого, и сразу же вспомнил, что сегодня вторник – тот самый вторник, на который у него был назначен визит к адвокату. Мысль эта, по идее, должна была вызвать у него приятный подъем – как-никак, а конец его мытарствам с крадеными деньгами был уже не за горами, – но вместо ожидаемого подъема Юрий вдруг испытал какое-то неопределенное и неприятное беспокойство. Может быть, он поторопился, вверив судьбу полутора миллионов долларов первому встречному?

Для такого беспокойства у него, в общем-то, имелись веские основания. Такое случалось с ним регулярно. Приходя, скажем, на рынок за продуктами, Юрий никогда не торговался и всегда отоваривался у первого же подвернувшегося под руку прилавка – чего там, цены у всех одинаковые! А потом, когда покупка уже была сделана и оплачена, неизменно оказывалось, что рядом, буквально на соседнем прилавке, то же мясо и те же овощи стоят на порядок дешевле и выглядят гораздо свежее, а продавщица, которая так мило кокетничала с Юрием, между делом ухитрилась жестоко его обвесить да вдобавок еще и обсчитать. Юрий по таким мелочам не огорчался, но каждый подобный случай помимо воли откладывался на самом донышке памяти, и там, на донышке, год за годом рос неприятный мутный осадок. Словом, в плане покупок, приобретений и вообще обращения с деньгами Юрий Филатов был лопух лопухом. Именно поэтому он и обратился со своей проблемой к адвокату, к специалисту высокой квалификации. А теперь, значит, что же – специалисту мы тоже не доверяем? Сами не можем, а специалисту не верим... Замкнутый круг получается!

За окном по случаю раннего времени было еще темно. В черноте горел фонарь над подъездом. Сам фонарь не был виден – только размытый полукруг зеленоватого света с жемчужным отливом мельтешил в облаке густо летящего снега. Бледные серо-зеленые блики неподвижно лежали на полированных гранях стола, таинственно поблескивали на фотографиях и на круглом хромированном корпусе будильника. На потолке отпечатался четкий, скошенный влево светлый четырехугольник, перечеркнутый тенью оконной рамы. Часть его криво налезала на стену, предоставляя Юрию вдоволь налюбоваться извилистой трещиной в штукатурке и слегка отставшим верхним краем выцветших обоев в архаичную полосочку. Обои эти Юрий клеил вместе с мамой – дай бог памяти, в каком же году? Он тогда приезжал в отпуск, вот только откуда? После Афгана, что ли, это было? Да, похоже, что так. Давно было. Давненько... Обои-то уже не мешало бы и обновить...

Под одеялом было тепло и уютно, безнадежно ныла простреленная нога, за окном мело, и лениво думать, нежась в кровати, о ремонте, который все равно никто не станет делать, было приятно. Намного приятнее, чем метаться в замкнутом круге, беспокоиться о каких-то ворованных миллионах и пытаться на глаз, ничего толком не зная о человеке, определить, порядочный он или, наоборот, жулик. Юрия так и подмывало махнуть на все рукой, заснуть по новой, а проснувшись, прямиком отправиться к Лузгину и решить вопрос с деньгами раз и навсегда. Ну их к дьяволу, эти деньги! Украдут? На здоровье! Может, на дело пустят или хотя бы удовольствие получат...

Юрий просто так протянул руку и щелкнул клавишей ночника. Стрелки жестяного будильника показывали четыре сорок четыре – отличное, редкостное сочетание цифр. Что такого редкостного было в этих трех четверках, Юрий толком не знал, но ему почему-то показалось, что это вот и есть наилучший момент для начала нового дня. Встать, умыться, соскоблить щетину, выпить кофе, привести в порядок растрепанные волосы и мысли, а потом обнаружить, что времени на часах всего-то половина шестого – не только весь день впереди, но и, можно сказать, все утро...

Он торопливо отшвырнул одеяло и встал, пока минутная стрелка на часах не успела уйти с магической отметки. Успел, кажется. Ну да, точно, успел. Вот оно: четыре сорок пять. Доброе утро, жизнь!

Он прошлепал босиком в ванную, принял душ, побрился, а потом, посвежевший и окончательно проснувшийся, отправился на кухню варить кофе. Посуду он с вечера не помыл – как-то к слову не пришлось, не о том весь вечер думалось, – и, выковыривая из бренчащей груды тарелок и кастрюль старую медную джезву, уронил ее ненароком. Черная кофейная гуща щедро расплескалась не только по крышке кухонной тумбы, но и по полу, заскользила вниз по обшарпанному пластику дверцы, и Юрий заметался в поисках тряпки. Потом он вспомнил, что пришедшую в окончательную ветхость тряпку выкинул накануне в мусорное ведро, а ведро вынес на помойку. Искать новую тряпку было недосуг, да и не держал он в доме запасов ветоши, и Юрий, присев перед тумбой на корточки, запустил руку в хранившуюся на нижней полке пачку старых газет, которыми обычно выстилал мусорное ведро.

Он схватил первую попавшуюся газету, откуда-то из середины пачки, и, ненароком глянув на разворот, озадаченно покачал головой. В руках у него был прошлогодний номер \"Московского полудня\", и с разворота прямо в глаза Юрию прыгнул набранный жирным шрифтом заголовок: \"Сказ о том, как некий гад урезал МКАД\". Под статьей стояла знакомая подпись: Д. Светлов. Статью Юрий перечитывать не стал – он хорошо знал все, что там было написано. Чепуха там была написана, обычная заказная провокационная чушь, и отличало статью от других подобных опусов лишь то, что оплатить эту чепуху заказчик пытался не долларами, а пулей. Не вышло...

Газетку эту Юрий хранил как память о той истории. В общем-то, на память он не жаловался, и фетишизмом тоже не страдал, но все-таки... Да нет, в самом деле, что, у него других газет нету? Да есть! Навалом!

Он отложил ценную газетку в сторону, взял из пачки другую и кое-как затер кофейную лужу. Использованную газету он бросил в ведро, а вторую, памятную, вернул в пачку, подсунув для верности под самый низ. После этого Юрий все-таки сварил кофе и уселся пить его на свое любимое место у окна.

\"Однако, – думал он, прихлебывая терпкую горечь из фаянсовой кружки, – в собирании памятных сувениров все-таки есть определенный смысл. Вот я только что удивлялся – зачем, дескать, мне газетка на память, когда склероза еще и на горизонте не видать? Мне, мол, костыли для воспоминаний не требуются, все мое ношу с собой. Оно-то, конечно, так, да разве вспомнил бы я сейчас про Светлова, если бы не газетка? А между тем Димочка Светлов – паренек неплохой, умный и цепкий, и достаточно опытный, и с компьютером на \"ты\", и жареный петух его уже клевал, и даже что-то вроде совести у него имеется. К тому же он в некотором роде мой должник и, если его как следует попросить, не станет совать любопытный нос в мои дела. Мирон – тот стал бы, а разнюхав, что к чему, потешался бы надо мной до самой смерти. Да и недосуг сейчас Мирону, не до того ему. Он, чудак, носится по всему городу хвост задравши, неприятностей на свою голову ищет...\"

Юрий задумался. Да, Мирон... Надо же, какие мудреные узлы вяжет порой жизнь! И, между прочим, след, по которому пустился сейчас господин главный редактор, проходил в неприятной близости от Андрея Никифоровича Лузгина – постоянного члена Клуба и личного адвоката Адреналина. Мирон говорил, что Лузгин не раз вытаскивал своего клиента из жутких передряг. Можно себе представить, что это были за передряги и к каким уловкам приходилось прибегать господину адвокату, чтобы выручить этого чокнутого! Да, чокнутого, потому что изобрести адскую мясорубку в грязном подвале мог только законченный псих с отменными ораторскими способностями. Гитлер, говорят, обладал такими способностями да еще Геббельс...

Адреналин, несомненно, был маньяком. Весьма своеобразным, обаятельным, но маньяком. И адвокат маньяка не мог не знать, что представляет собой человек, чьи интересы он столь блестяще защищает в суде. А если вспомнить странные смертельные случаи в Клубе, тайную видеосъемку поединков, тотализатор, если только предположить, что занимался всем этим Адреналин и что Лузгин обо всем знал, то вопрос о порядочности господина адвоката вставал с небывалой остротой. Словом, следовало сейчас же, не откладывая дела в долгий ящик, навести подробнейшие справки о репутации адвоката Лузгина.

Юрий посмотрел на часы и попытался припомнить, как работает редакция. Вторник, утро... Раньше по вторникам в половине девятого утра Мирон проводил планерку, на которой присутствовали все сотрудники редакции. С одной стороны, это хорошо, поскольку гарантировало Юрию встречу со Светловым, но, с другой стороны, Мирон... Посвящать Мирона в свои дела Юрию не хотелось, а провести его было делом невыполнимым.

Впрочем, в последнее время Мирон явно манкировал своими обязанностями, а тут еще это его расследование, ни дна ему, ни покрышки... В общем, надежда посетить редакцию и не нарваться там на Мирона была, а альтернативы, увы, не существовало: встреча с Лузгиным была назначена на сегодня, и явиться на нее следовало подготовленным.

Юрий явился в редакцию в восемь утра, и никакого Мирона там, естественно, в помине не было, а Светлов, наоборот, присутствовал – повзрослевший, возмужалый, с изменившимся взглядом и без знаменитых каштановых кудрей. На безымянном пальце его правой руки скромно поблескивало обручальное колечко, и Юрий мог поспорить, что знает, на чьей руке поблескивает второе колечко, парное. Короче говоря, за полгода Светлов заметно подрос, и планерку, кстати, проводил именно он – в редакции уже привыкли к тому, что если Мирона нет на месте, то его лучше не ждать. Нагуляется – сам придет, а не придет, так и не надо, без него спокойнее.

Как и ожидал Юрий, Светлов с радостью вызвался ему помочь. Чтобы разжиться информацией о Лузгине, в компьютер лезть не пришлось – информация эта хранилась у Светлова в голове и постоянно пополнялась новыми скандальными фактами. Адвокатом Лузгин был и впрямь блестящим, но репутацию имел, что называется, с душком. Чтобы не быть голословным, Светлов подсел-таки к компьютеру, покопался в файлах и распечатал для Юрия кое-какие материалы, иллюстрирующие быстрый взлет уважаемого Андрея Никифоровича по ступенькам карьерной лестницы. Юрий пробежал глазами один листок, пробежал второй, заглянул в третий, присвистнул и, кое-как распрощавшись с озадаченным Светловым, спешно покинул редакцию.

В начале двенадцатого он уже приближался к конторе Лузгина. Ехал он туда с твердым намерением извиниться, компенсировать господину адвокату потраченное время – компенсировать, само собой, в денежном эквиваленте, – сказать, что передумал, образумился и ничего более от господина адвоката не хочет, и вежливо откланяться. Звонить адвокату и предупреждать о своем визите Юрий не стал – какого черта? Такое вот неожиданное появление в конторе послужит дополнительным тестом на вшивость. Клиент, от которого нечего ждать, кроме хлопот, может и подождать в приемной под наблюдением секретарши, зато человека, которого намереваются обобрать до нитки, встречают, как правило, с распростертыми объятиями и невзирая на любую, самую сильную, занятость.

Поездка его, и без того достаточно невеселая, чуть было не омрачилась еще больше, когда с тротуара, почти по колено увязая в грязном снегу, прямо под колеса джипа метнулась женская фигура с требовательно и, как показалось Юрию, отчаянно вздернутой кверху рукой. Дамочка, похоже, так спешила, что ей было наплевать, куда она попадет – в конечный пункт своего назначения или в морг. На плавное торможение времени не оставалось, Юрий уперся обеими ногами в педали и бешено завертел руль, прилагая нечеловеческие усилия к тому, чтобы вальсирующая на скользкой мостовой машина не превратила чертову безмозглую курицу в плоский мешок с переломанными костями.

И ему это удалось – не то сказалось его водительское мастерство, не то кривая вывезла, кто знает? Машина сделала два полных оборота вокруг своей оси, задела зеркалом столб – зеркало вместе с кронштейном захрустело и улетело к чертям собачьим, в сугроб, – еще немного прошла юзом, ткнулась носом в высокий и плотный снеговой вал на краю проезжей части и обессиленно замерла.

Юрий глянул в боковое зеркало и обнаружил, что его нет. Тогда он глянул в другое, слева, и увидел, что виновница происшествия, придерживая одной рукой шляпку, а другой – развевающиеся полы тяжелой песцовой шубы, поскальзываясь на льду, изо всех сил бежит к машине. Пар густо валил из ее открытого рта, клубясь над правым плечом, рассыпавшиеся волосы перепутались с густым мехом воротника, а на лице Юрий успел разглядеть только глаза – огромные, круглые, насмерть перепуганные и какие-то, как ему показалось, больные.

Руки у Юрия заметно дрожали, и в мозгу у него ритмично пульсировала единственная, с позволения сказать, мысль: голову оторву! Давай-давай, беги, торопись, тебя тут ждут не дождутся!

И она добежала. Добежала, открыла правую переднюю дверь (как раз с той стороны, где, как ножом, срезало зеркало), просунула голову в салон и, задыхаясь, спросила:

– Вы целы?

– Вашими молитвами, – неприветливо буркнул Юрий, и тут сумасшедшая баба вдруг полезла в машину, путаясь в громадной своей шубе и по-прежнему придерживая рукой норовящую свалиться шляпку. – Куд-да?! – почти взвыл Юрий, борясь с острым желанием ущипнуть себя за ляжку – уж очень все это напоминало бредовый сон.

Женщина захлопнула за собой дверцу, прищемила, естественно, шубу, хлопнула дверцей еще раз и только потом повернула к Юрию бледное лицо. И вот тут Юрий на какое-то мгновение окончательно утратил связь с действительностью, потому что женщина эта была ему знакома и поведение ее не лезло буквально ни в какие ворота.

– Ба! – сказал он, справившись с остолбенением. – Зинаида Александровна, если не ошибаюсь?

– Заводите, – каким-то резким и неприятным, совершенно не своим голосом сказала секретарша Лузгина. – Заводите, заводите же!

– Вам что, жить надоело? – по инерции задал Юрий классический вопрос водителя, которому не удалось переехать пешехода. Задал он его, правда, совсем не тем тоном, каким обычно задают такие вопросы, потому что видел: дамочка явно не в себе.

Зинаида Александровна утвердилась наконец на скрипучем пассажирском сиденье, заняв своей благоухающей драгоценной шубой чуть ли не весь тесный салон, судорожным движением распахнула у горла воротник и все тем же непонятным резким тоном ответила:

– Жить? Вы знаете, наверное, надоело. Да поехали же! Только не надо ехать к конторе, не сейчас. Поезжайте... куда-нибудь. Я вам все объясню, только поезжайте! За мной могут следить.

Тут Юрий как-то вдруг понял, что у нее с голосом. Она просто из последних сил сдерживала клокотавшие в горле слезы. Плачущих женщин Юрий ненавидел, потому что они заставляли его ненавидеть себя – большого, сильного, неуклюжего, совершенно бесполезного, не сумевшего защитить и не умеющего утешить. Поэтому он поспешно отвернулся, завел двигатель и поспешно выбрался задним ходом из сугроба. Небольшая толпа прохожих, остановившихся поглазеть на аварию, стала разочарованно рассасываться. Юрий аккуратно развернул машину и поехал, как и было велено – куда-нибудь.

Сидевшая с ним рядом женщина молчала. От нее пахло духами, шампунем, дорогим мехом, снегом – словом, шикарной светской дамой, ни в чем не имеющей недостатка. Потом там, справа, знакомо зашуршала сигаретная пачка, мелодично звякнула откинутая крышечка, два раза чиркнуло колесико, и по салону потянуло ароматным дымком. Сразу же вслед за этим послышался судорожный всхлип. Юрий напрягся (ну вот, начинается!), но всхлип не повторился. \"Железная тетка, – подумал Юрий с невольным восхищением. – Впрочем, не надо забывать, чья она секретарша. Яблочко от яблони... А вдруг это какой-нибудь спектакль?\"

Они проехали светофор, потом еще один. Когда впереди показался третий, Юрий решил, что хватит играть в молчанку. Покурила, успокоилась – пора бы, наверное, и к делу...

– Вы сказали, что за вами могут следить, – произнес он, старательно глядя на дорогу. Зинаида Александровна была из тех женщин, разговаривать с которыми легче, не видя их лица. Это лицо, как лицо Горгоны Медузы, могло заставить мужчину окаменеть. – Что случилось? Я могу чем-то помочь?

Зинаида Александровна испустила колючий смешок.

– Помочь? Вы? Мне? Да чем же? Нет уж, благодарю вас. Вы мне уже помогли, да так, что дальше некуда. Будьте вы прокляты, донкихотствующий дурак! Будь прокляты ваши деньги!

Она наконец зарыдала. Юрий напоследок покосился в уцелевшее зеркало и остановил машину у бровки тротуара. Слежки никакой за ними, конечно же, не было, а разговаривать все-таки удобнее, стоя на месте, особенно когда на улице гололед.

Он затянул ручной тормоз и повернулся к своей пассажирке. Странно, но теперь он мог смотреть на нее совершенно спокойно, и даже слезы ее, хоть и вызывали определенное сочувствие, вовсе не повергли Юрия в мучительный столбняк, как это всегда бывало в подобных случаях. Удивительное дело! Оказывается, незаслуженное и неожиданное оскорбление отлично помогает справиться со смущением!

– Ну-ну, – сказал Юрий, протягивая Зинаиде Александровне носовой платок. То обстоятельство, что платок оказался свежим, только сегодня утром помещенным в карман, да еще и отглаженным, доставило Юрию некоторую радость. – Не надо так драматизировать.

– Драматизировать! – воскликнула Зинаида Александровна сквозь слезы. – Дра...

Она ткнулась лицом в поданный Юрием платок и осеклась.

– Боже, какая гадость! – воскликнула она, на минуту забыв о своих горестях. – Вы что, поливаете свой платок фосгеном?

– Ипритом, – буркнул Юрий.

Замечаний по поводу своего одеколона он не любил, а разницы между \"Шипром\" и какой-нибудь баснословно дорогой туалетной водой из Парижа, как ни старался, почувствовать так и не сумел – кроме разницы в цене, разумеется.

– Бывший военный, – безошибочно определила Зинаида Александровна. – Только военный может в наше время поливать себя \"Шипром\", да и то не каждый. Послушайте, военный, если вам не жаль себя, подумайте хотя бы об окружающих! Ведь вы их любите настолько, что вам не жаль для них полутора миллионов!

Насчет одеколона она, возможно, была права. С этой точки зрения Юрий данную проблему еще не рассматривал, а рассмотреть, наверное, стоило. В самом деле, если ему все равно, чем освежаться после бритья, то почему бы не доставить маленькое удовольствие окружающим?

Но вот насчет полутора миллионов... Осведомленность Зинаиды Александровны в данном вопросе неприятно поразила Юрия. Вот тебе и профессиональная этика! Ай да адвокат! Они что, в постели это обсуждали?

– Так, – сказал он, – это уже становится любопытным.

– Да нет в этом ничего любопытного, – возвращая Юрию мокрый платок, сказала секретарша Лузгина. – Не вздумайте появляться в конторе. Деньги ваши отберут, а вас самого, скорее всего, убьют. Да, и не ходите больше в Клуб. Это, наверное, тоже опасно.

Юрий поднял брови.

– А что вам известно о Клубе?

– Да ничего, кроме того, что Лузгин вас там видел.

И Зинаида Александровна подробно пересказала Юрию разговор своего шефа с Зиминым. Именно от нее Юрий впервые услышал эту фамилию – Зимин – и сделал в памяти зарубку на будущее. Нужно было непременно расспросить Мирона, что это за Зимин такой и с чем его едят.

О своей роли в описываемых событиях Зинаида Александровна предпочла умолчать. По ее рассказу выходило, что она случайно подслушала пресловутый разговор, была на этом поймана, с позором уволена с работы и что Зимин пообещал ее убить. В заключительную часть рассказа Юрий поверил лишь отчасти. Скорее всего, все не так просто и не обошлось тут, наверное, без шантажа, но Юрию это было безразлично и к его отношениям с Лузгиным касательства не имело. По крайней мере, стало понятно, откуда и почему холеная Зинаида Александровна неслась в таких растрепанных чувствах. Очевидно, сцена прощания с любимым шефом и впрямь получилась бурная и напугал ее Лузгин до полусмерти, если она решилась на такой отчаянный шаг.

– Господи, какое счастье, что мне удалось вас поймать, – заключила свой рассказ Зинаида Александровна. – Я так боялась, что вы поедете другой дорогой!

– За меня боялись? – зачем-то спросил Юрий. – Напрасно.

– Вы мне безразличны, – уже совсем спокойно ответила секретарша. В этом ответе не было желания оскорбить, унизить или просто осадить зарвавшегося самца. – Какое мне до вас дело? Ведь я вас совсем не знаю, вы – просто прохожий... Я очень боялась, что у этих двоих мерзавцев все получится. Кстати, где вы держите свой генератор паролей? Нет, не отвечайте, а то вам покажется, что я здесь просто ломала комедию с единственной целью – получить ответ на этот вопрос... Перепрячьте эту штуку подальше, потому что эти двое не успокоятся, пока не завладеют ею. И оставьте вы эту дурацкую идею осчастливить человечество! – вдруг выкрикнула она. – Лучше купите себе на эти деньги хороший одеколон и приличную одежду. Кстати, вам не нужна опытная секретарша?

Юрий слегка опешил.

– Увы, – сказал он. – У меня нет ни своего дела, ни делопроизводства...

– А любовница? Поверьте, я хорошая любовница. Опытная и квалифицированная.

– Гм...

– Я не в вашем вкусе? Стара?

Ни черта она была не стара, и выглядела на все сто, и взгляд ее заплаканных глаз теперь был совсем другой – испытующий, дразнящий, сулящий какие-то небывалые, запретные, потусторонние удовольствия. Юрий почувствовал, что погружается в пучину мучительной неловкости, забарахтался там и вдруг, как за спасительную соломинку, ухватился за короткую трезвую мысль: с чего бы это она? Торопится продать себя подороже, пока покупатель под рукой, вот и все. Времени на долгую осаду у нее нет – шантаж не выгорел, Лузгин ее вышвырнул и, наверное, пообещал прикончить – всерьез пообещал, потому что дело и впрямь нешуточное. А если бы господин адвокат не пожадничал, поделился, процесс перевода денег шел бы сейчас полным ходом... В общем, молодой человек, бросьте валять дурака, а лучше купите себе одеколон, приличную одежду и опытную секретаршу, она же любовница. Куда как хорошо!

Юрий успокоился и твердо взглянул в расширенные, дразнящие глаза, которые, оказывается, уже успели почти вплотную придвинуться к его лицу вместе со всем остальным – с матовыми гладкими щеками, с душистыми локонами из-под шляпки, с призывно приоткрытыми губами и с песцовой шубой, мягко и многообещающе круглившейся на груди.

– Дело не в моих вкусах, – сказал он, – и уж тем более не в вашем возрасте. Просто я привык сходиться с женщинами немного по-другому. Я не покупаю их, как мясо на рынке. Извините.

Глаза Зинаиды Александровны стремительно сузились, заледенели и отодвинулись на безопасное расстояние.

– Динозавр, – сказала она. – Лузгин прав: вы – динозавр и обречены на вымирание.

– Посмотрим, – сказал Юрий.

– Посмотрим! – с горечью передразнила его внучка фрейлины. – Что ж, ступайте, смотрите. Катитесь! Вы ведь в контору? Лузгин сейчас там. Отменил все встречи и поджидает вас с нетерпением, как паук муху.

– Вас подвезти? – спросил Юрий, запуская двигатель. Разговор был окончен.

– Катитесь, – повторила Зинаида Александровна и, распахнув дверцу, спустила в снег одну ногу в остроносом сапоге на высокой шпильке. – Ступайте, динозавр. Бейтесь с врагами и откладывайте яйца. Импотент!

– Спасибо вам, – спохватившись, сказал Юрий.

– Не за что, – ответила она. – Повторяю, вы мне безразличны. Вы мне противны, если хотите знать. Вы жизнь мою разрушили, понятно вам?! Если бы я могла отомстить этому негодяю как-то иначе, я бы пальцем ради вас не шевельнула.

– Все равно спасибо, – сказал Юрий. – Хотя бы за откровенность.

– Проваливайте, – устало сказала Зинаида Александровна и окончательно выбралась из машины.

Она пошла прочь, не оглядываясь, на ходу заправляя на место выбившиеся из-под шляпки пряди. Уже на третьем или четвертом шаге ее походка сделалась легкой и упругой, голова гордо запрокинулась. Серебристый песцовый мех мягко переливался в такт ее движениям, на нее оглядывались – мужчины со жгучим интересом, а женщины с не менее жгучей завистью.

Юрий не стал дожидаться, пока секретарша Лузгина затеряется в толпе. Он перегнулся через сиденье, захлопнул дверцу и лихо развернул короткий, высоко посаженный джип на узкой заснеженной улице. Его правая рука, оторвавшись от рычага коробки передач, коротким толчком послала кассету в приемную щель магнитолы. Хриплые динамики крякнули и ожили.

Юрий усмехнулся и плавно утопил педаль акселератора.

В том месте, где внучка фрейлины бросилась под колеса, он остановил машину и пошарил в сугробе возле столба. Столб точно был тот самый, на нем отчетливо виднелась оставленная железным кронштейном глубокая царапина, но ни самого кронштейна, ни зеркала, которое было на нем закреплено, в сугробе не оказалось. Очевидно, зеркало уже подобрали – возможно, мальчишки, а скорее всего, бомжи, решившие за бесценок толкнуть полезную в хозяйстве вещь на блошином рынке. Юрий плюнул с досады, пожал плечами, вернулся за руль и, больше нигде не останавливаясь, за две минуты добрался до конторы Лузгина.

* * *

Вот тут-то, собственно, и произошло то, что господин адвокат в телефонном разговоре с Зиминым описал как случайное падение. Да только гололед тут совершенно ни при чем. Гололед – он на улице, а Андрей Никифорович поскользнулся прямо в своем шикарно обставленном кабинете, где никакого гололеда в помине не было.

Явившись поутру в свою контору, Андрей Никифорович застал там Зинаиду Александровну. Была она, как всегда, прекрасна, холодна, приветлива и деловита. Компьютер на ее столике в углу приемной уже тихонечко жужжал, жуя килобайты электронной почты; на другом, кухонном столике пыхтела кофеварка и распространяла по конторе пьянящий аромат превосходного, нездешнего кофе; возле компьютера лежали многочисленные раскрытые скоросшиватели – все было как всегда, словно вчерашний дикий разговор на шелковых простынях господину адвокату попросту приснился.

Зинаида Александровна, как обычно, помогла шефу снять пальто и шапку, стряхнула с них специальной щеточкой немногочисленные подтаявшие снежинки, пальто аккуратнейшим образом повесила на плечики, а плечики поместила в шкаф с одеждой. Барашковую шапку она торжественно водрузила на верхнюю полку того же шкафа, держа ее с боков двумя руками, как корону Российской империи. Словом, все шло обычным порядком, и вошедшему с мороза в тепло, уют и приятные запахи конторы Лузгину на мгновение подумалось, что неплохо бы оставить все как есть. Это была опасная мысль, и он ее прогнал, потому что был умен и понимал, что вчера вечером все изменилось раз и навсегда. Не было больше никакой Зинаиды Александровны, внучки фрейлины, незаменимой секретарши, соратницы и любовницы, а была вместо нее подколодная змея, голодная анаконда, которую он, адвокат Лузгин, вдобавок ухитрился раздразнить и ранить – увы, не смертельно. И то, что в данный момент анаконда прикидывалась обыкновенным бревном, вовсе не означало, что так будет всегда. Анаконду необходимо было уничтожить, чтобы она не уничтожила господина адвоката, а Зимин, которому Андрей Никифорович звонил весь вечер, всю ночь и все сегодняшнее утро, на звонки упорно не отвечал. Черт бы его побрал! Уж не случилось ли с ним чего?

Впрочем, бывало и раньше, что Зимин сутками не подходил к телефону. Нечасто, но бывало. Черт его знает, чем он занимался в это время. Очень может быть, что организацией очередного счастливого совпадения. А почему бы и нет? Поместившись в свое удобное кресло, Лузгин с благодарным, хотя и несколько суховатым кивком принял от секретарши традиционную утреннюю чашечку кофе и мысленно сопоставил кое-какие даты. Память у него была отменная, профессиональная, и процесс сопоставления много времени не отнял. Да, так и есть! Неоднократные исчезновения Зимина из абонентской телефонной сети и вообще отовсюду странным образом предшествовали случайным – а то как же! – смертельным случаям среди членов Клуба. Надо было быть слепым, чтобы не заметить этого раньше...

Понятно, что смерти эти – все без исключения – были на руку двум человекам: Зимину и его другу-приятелю, постоянному клиенту Андрея Никифоровича, Адреналину. Лузгин вел дела Адреналина уже не первый месяц и был отлично осведомлен об их состоянии. Знал он и то, что его клиент на дела свои плевать хотел и пальцем бы не пошевелил, чтобы их как-то поправить. Дела поправлял Зимин, потому что в силу общих коммерческих интересов они с Адреналином давно превратились в некое подобие сиамских близнецов. А если один из таких близнецов вдруг начинает действовать во вред общему обмену веществ – объявляет, к примеру, голодовку, – то другому, чтобы выжить, приходится жрать за двоих. Да как жрать!..

Случай с Сидяковым в этом плане был весьма показательным. Тут все лежало буквально на поверхности, и поэтому-то, наверное, у Андрея Никифоровича наконец открылись глаза. Ай да Зимин! Ай да Семен Михайлович!

Правда, подполковник милиции, погибший за неделю до Сидякова, в эту картину не вписывался. Хотя почему же не вписывался? Очень даже... Помешал, наверное, напугал, вот его и прибрали от греха подальше, а Сидякова отложили до следующей недели. Ай да ну! А вы, Семен Михалыч, у нас, оказывается, уголовник...

Непонятным оставалось лишь то, каким образом осуществлялись убийства. В том, что это были именно убийства, Лузгин не сомневался, потому что привык доверять фактам и не верил в совпадения. А каким образом – это, господа, дело техники, которая в наше время, как вам известно, достигла невиданных высот...

Итак, Зимин в данный момент был недосягаем – готовил очередное роковое совпадение, жертвой которого на сей раз должен был стать, наверное, этот филантроп с каменными плечами, Филатов. Ну, правильно... А как же иначе?

На минуту Лузгин задумался: так как же все-таки ему быть с Филатовым? Семьсот пятьдесят тысяч – куш немалый. Зимин прав, другого такого случая в жизни уже не будет. Кто не рискует, тот не выигрывает! Да. А с другой стороны, в уголовщину лезть не хотелось. Страшновато было, да и непривычно как-то. По правде говоря, Андрею Никифоровичу очень хотелось еще раз обсудить все это с Зиминым, чтобы тот его уговорил, вселил в него столь необходимую уверенность. Но, если вдуматься, что тут обсуждать? Зимин исчез, готовит очередной несчастный случай... Значит, уверен. В себе уверен, в замысле своем рискованном уверен и в нем, адвокате Лузгине, уверен тоже. Он, Зимин, делает свою часть работы и рассчитывает, судя по всему, что Лузгин наилучшим образом справится со своей. Так что нечего тут обсуждать, нечего! Запорешь дело, напортачишь, и, глядишь, подготовленный для Филатова несчастный случай станет твоим. Потому что какой, в самом деле, смысл убивать Филатова после того, как он избавится от денег? Да никакого! А струсившего подельника, который слишком много знает, убрать сам бог велел...

В последний раз хорошенько все обдумав и взвесив, Лузгин принял окончательное решение: будь что будет, а свой шанс он не упустит. Да людей за копейку режут, а тут – семьсот пятьдесят тысяч! Три четверти миллиона. И не рублей деревянных, и даже не евро, а полновесных американских долларов.

И, проникнувшись решимостью, господин адвокат твердой рукой снял трубку, набрал номер и заказал себе билет на завтрашний рейс до веселого города Сан-Франциско. А чего, в самом деле, тянуть? Виза в паспорте стоит, с таможней проблем не будет... Сделал дело – гуляй смело. Главное, вовремя смыться, пока ни обобранный до нитки Филатов, ни страшненький Зимин, ни эта змеюка в приемной не успели до тебя добраться. Где адвокат Лузгин? Нету его! Был, да сплыл. Ищи его теперь, свищи... Еще лучше, конечно же, было бы оставить Зимина ни с чем, но... Да ну его к дьяволу! Во-первых, он свою долю честно заслужил, а во-вторых, если его по-настоящему разозлить, спрятаться потом будет невозможно. Из-под земли достанет, как в свое время достал товарища Льва Троцкого Иосиф Сталин... Ну его, в самом деле. Со стартовым капиталом в семьсот пятьдесят кусков Андрей Никифорович свое еще возьмет.

Тут в кабинет, постукивая высокими каблуками, вошла Зинаида Александровна, собрала на серебряный подносик кофейные причиндалы и, плавно поводя бедрами, пошла к дверям. На пороге она остановилась, повернулась к Лузгину и как бы между прочим спросила:

– Вы подумали?

Андрею Никифоровичу, который уже все решил, было не до нее. В его планах Зинаиде Александровне не отводилось ровным счетом никакого места, ее просто не существовало. Она была окончательно выведена за скобки, и заданный ею вопрос на мгновение поставил его в тупик: подумал? О чем бы это? Ах да...

Умнее всего и дипломатичнее было бы, конечно, сказать этой дуре, что да, подумал, взвесил и пришел к выводу, что ее требования справедливы и законны. Наплести с три короба, посулить золотые горы, поторговаться (а как же без этого!), успокоить, запорошить глаза, а завтра выкупить билет и – поминай как звали!

Но все уже было расписано как по нотам, зарезервированное место в рейсовом \"боинге\" согревало душу, вселяя чувство безопасности, а глупая назойливость секретарши раздражала, и лукавый попутал Андрея Никифоровича.

– Да, – утвердительно наклонив прилизанную голову, сказал господин адвокат, – я подумал. Вы уволены, Зинаида Александровна. Потрудитесь освободить помещение и не попадаться мне на глаза. Советую вам попытать счастья на панели. Там, конечно, большая конкуренция и клиентов у вас в вашем почтенном возрасте будет маловато, зато для некрофилов вы станете настоящей находкой. Прощайте.

Зинаида Александровна, глядя ему в глаза, наклонила серебряный подносик вперед от себя и разжала пальцы. Подносик грохнулся на паркет, задребезжал серебряный кофейник, с треском полетели тонкие фарфоровые черепки, и кофейная ложечка старинного литого серебра, бренча, упрыгала под кресло для посетителей. Темная гуща омерзительной кривой звездой разлетелась по светлым паркетным плашкам. Не говоря ни слова, Зинаида Александровна круто развернулась на высоких каблуках и, твердо стуча ими по паркету, вышла из кабинета в приемную. Дверь осталась открытой, и Лузгин видел, как его бывшая секретарша, стиснув зубы, яростно выдирала из стенного шкафа свою роскошную шубу из натурального сибирского песца.

– Эй, – крикнул ей Лузгин, – а прибирать кто будет?

Секретарша не ответила. Она вихрем вылетела из приемной, и мгновение спустя Лузгин услышал, как она гулко хлопнула входной дверью.

– Сука, – сказал он и закурил.

Выкурив сигаретку и восстановив таким образом слегка пошатнувшееся душевное равновесие, господин адвокат выбрался из кресла и направился в опустевшую приемную – искать, где там у нее, у суки, хранятся всякие веники, совки, половые тряпки и прочие причиндалы, необходимые для наведения порядка. Теперь, когда Зинаида Александровна ушла, заниматься этим унизительным делом предстояло ему самому. Ему теперь многим предстояло заниматься самому – слава богу, недолго.

Забытый компьютер все так же жужжал в углу приемной, и по-прежнему лежали вокруг него раскрытые папки с деловыми бумагами. М-да... Ну а как иначе? Торговаться с этим обломком империи? Слуга покорный!

Веник и совок нашлись в стенном узком шкафчике, а вместо половой тряпки там же обнаружился мощный моющий пылесос фирмы \"Бош\". Андрей Никифорович, хоть убей, не помнил, чтобы он покупал этот пылесос или хотя бы давал деньги на такую покупку. А пылесос тем не менее вот он... Да, хорошая была секретарша! Такую теперь днем с огнем... Черт ее дернул подслушивать под дверью! Волновалась, наверное, боялась, как бы шеф ее, уже и так пьяный до изумления, в компании со свежим собутыльником не насосался до летального исхода, вот и переусердствовала, позволила себе лишнее.

Он подобрал поднос и кофейник, смел в совок осколки, поискал мусорное ведро, не нашел и высыпал осколки в стоявшую под столом корзину для бумаг. Пользоваться моющим пылесосом господин адвокат не умел, но нужда, как известно, всему научит, и он разобрался с несложным управлением буквально за пару минут. Пылесос взвыл, повыл немножко и замолчал. Вода в колбе помутнела, кофейная лужа исчезла без следа, и паркет снова заблестел, как новенький. Лузгин кое-как затолкал пылесос на место, забил его туда ногами, потому что проклятая штуковина как будто успела подрасти и никак не желала влезать туда, где пять минут назад помещалась свободно.