Наташин голос заледенел, глаза сузились. Маккинзи посмотрел на нее с удивлением и терпеливо сказал:

— Да, они лидируют в этом. Ну, с ними еще конкурируют армяне. Они владеют многими магазинами. У нас в станице фактически вся торговля в их руках. Не знаю, как в Пятигорске,– Ессентуках, Кисловодске, – там труднее, но думаю, что там у них тоже сильные позиции. Я сам винодельческий техникум заканчивал еще в восьмидесятых, работал мастером на заводе. Потом завод закрыли, теперь опять открыли.

Директор – грек. Приглашают на работу. Я вот все думаю – идти или не идти.

– Я понимаю ваши чувства, Наташья, но на завтра у вас намечено три урока по теннису. И на послезавтра, если не ошибаюсь, четыре.

— А что тут думать, если безработица и денег нет.

– У вас блестящая память, – саркастически похвалила шефа Наталья. – Но на похороны я все-таки поеду.

— А то, что этот директор даже среднюю школу не смог в свое время закончить – двоечник. А я все знаю, все технологические процессы, но у меня вот коммерческой жилки нет.

– В таком случае, – твердо сказал Маккинзи, – можете считать свой контракт расторгнутым.

— А правда, что у греков до сих пор сохраняются такие имена, как Одиссей, Ахилл?

Шефу, видно, очень нравилось чувствовать себя вершителем судеб и говорить подчиненным роковые слова. Произнес их – и уставился на Наташу с плохо скрываемым любопытством: как она себя поведет? Заплачет? Извинится? Начнет упрашивать, чтобы ее не увольняли?

— Есть и простые православные имена – Федор, София… А есть и такие – Софокла знаю, Архимеда тоже… Помню, один раз на рыбалке был… Кругом степь, жарко, лесополоса – только там тень. Я слышу женский голос издалека: «Одиссей! Одиссей! Иди домой!» Ну, искала мужа. Он там на поливальной установке работал.

Но Наталья только улыбнулась и протянула шефу руку:

— Интересно живете.

– Что ж, тогда всего доброго, мистер Маккинзи. С вами было очень приятно работать. Я улечу завтра утром.

Шеф, кажется, расстроился – видно, хотелось посмотреть, как русская гордячка начнет рыдать-умолять. И сухо сказал:

— Да. Здесь спасает охота и рыбалка, – он задумался и продолжил: – Да и никогда жизнь не была простой. Любой скажет, что нет жизни в станице без хозяйства, кабанчика и другой живности. К примеру, сейчас редко где найдешь подворье, у кого бы не было двух, а то и более кабанчиков, которых, как водится, кололи с приходом первых заморозков, на Октябрьские. А в 60-е годы ситуация была такая, что, невзирая на количество едоков в семье, разрешали иметь, как правило, по одной единице домашних животных. Поскольку в семье у нас было пять детей, то родители всегда покупали двух-трех поросят. И вот здесь воплощался в жизнь основной принцип советской власти. Председатель сельского Совета совместно с инструктором райкома партии и, конечно же, участковым инспектором милиции проводил рейды по деревням и выискивал тех, кто мог ослушаться и вместо одного держал двух, а то и больше поросят. Данное действо обставлялось как в остро закрученном детективе. Все перечисленные и наделенные властными полномочиями люди лазили по всем сараям, закуткам, всем постройкам, кустам крапивы и лозы возле забора, переворачивали все на своем пути, выполняли, как им казалось, государственную работу. Как правило, ничего эти сыщики не находили. Конечно, в станицах еще до приезда «оперативной группы» срочно принимались меры. Всех незаконных поросят в экстренном порядке прятали. У нас в конце огорода стояла сараюшка. Так вот мои родители в срочном порядке спрятали туда поросенка, а дверь завалили ненужным хламом. Недалеко был колодец. И вот когда «оперативная группа» борцов за нашу «лучшую жизнь», прочесав всевозможные закутки, направилась в сторону сараюшки, то поросенок, обалдевший от того, что его выдернули из привычного ему места, и от этого ничего не понимая, стал предательски хрюкать, тем самым выдавая себя «оперативникам». До последних дней моих на этой земле буду помнить, как сработало чувство опасности. Я видел наполненные слезами глаза мамы, которая в тот момент готова была на любой самый отчаянный поступок, чтобы спасти этого поросенка. Я бросился к колодцу (а это было лето, и ручка колодца, когда доставали воду, страшно скрипела), стал доставать из колодца воду, заглушая хрюканье порося и прямо здесь же выливал ее у колодца, якобы поливая огород. Не помню, сколько ведер воды я достал, но рук не чувствовал, это запомнилось. Помню, как кто-то из приехавших в расстроенных чувствах от неудачи нашел длинный металлический прут и, подойдя к стогу с сеном, стал его протыкать, очевидно полагая, что в стоге мы сделали тайник. Это напоминало сцену из фильма о зоне, где при выезде автомашины с грузом с территории зоны груз протыкают в поисках беглецов. Так мы все и жили, как на одной большой зоне со своим законами, со своими смотрящими.

– Тогда и вам всего доброго.

Абзац сочувственно покивал головой, а сидящий за рулем поинтересовался:

И на прощание все-таки отомстил. Сказал сладеньким голоском:

— А вы кто по профессии? Кем работаете?

– Только улететь утром – это вряд ли возможно. Вы сами знаете…

— Экспертом по вопросам альтернативного разрешения конфликтов, – серьезно ответил Абзац. – Суть профессии моей долго объяснять. Но в общем все выглядит так: выезжаю на место, оцениваю ситуацию, предотвращаю конфликты.

— Да, – уважительно протянул водитель. – Значит, работник умственного труда. Это хорошо.

Наташа знала прекрасно: по утрам туристы с их острова улетают на легкомоторных «Сеснах» – чтобы успеть в аэропорт Мале на дневные рейсы. «Сесны» грузят туристами под завязку, бывает даже, что бортпроводнику места не хватает и ему приходится оставаться на острове и ждать, пока самолет вернется обратно. А прилетают гости – во второй половине дня. Высадив их, самолеты возвращаются в Мале порожняком, и билет до мальдивской столицы стоит сущие копейки.

— Что ж тут хорошего?

– Я заплачу полную стоимость утреннего трансфера, – твердо сказала Наталья. – И полечу именно утром.

— А то, что мозги не конфискуют, это же не транспортное средство.

– Бесполезно, – отрезал шеф. – Утренние самолеты переполнены.

Абзац не стал развивать тему и рассуждать про утечку мозгов и молча стал смотреть в окно. Вся степь была изрезана громадными балками. Своеобразный пейзаж: возвышенности шли выше, выше, выше. Возвышенности шли каскадами, грядами, и вдруг на линейной возвышенности возник вырез – как будто зуб кому вырвали: пустота, как мушка на прицельной планке в винтовке, – вот такой вырез. Гряда такая высокая.

– У меня почти нет вещей. Разве не найдется единственного местечка? – вежливо спросила она. – Я согласна лететь, где угодно, хоть в багажном отсеке.

— Что это?

– Боюсь, что нет, Наташья, – ледяным тоном отрезал шеф. – Повторяю: мест на завтрашнее утро нет. Уж я-то знаю.

— Где?

— На горизонте.

«Все ты врешь», – мысленно ответила она. Но спорить с шефом не стала. В пять – так в пять. В половине шестого она прилетит в аэропорт Мале, а в девять вечера есть ночной рейс на Москву. Не очень, конечно, удобно вместо сна ворочаться в самолетном кресле – но что поделаешь. Зато прибывает рейс в шесть утра. Как раз будет время принять душ и к десяти успеть на похороны.

— На горизонте? – переспросил водитель.

Но только кто же знал, что в Москве разразится гроза и самолет из русской столицы безнадежно опоздает?!

— Да.

…Наташа вздохнула и подошла к телефону-автомату. Нужно предупредить, что она задерживается.

— Это Волчьи ворота – перевал. И я даже не знаю происхождения этих Волчьих ворот – такая высокая гряда, а сквозь нее метров сорок прорезан такой открытый тоннель. Через нее народ ездит, дорогу сделали, чтобы не подниматься высоко в горы. Называется Волчьи ворота. Народ называет так: Волчьи ворота – вот и все.

— Ясно…

Звонить решила брату – а кому еще? С отцовской женой (точнее, уже вдовой) отношения у Наташи напряженные; сестре, Ритке, звонить некуда – она сейчас тоже, наверно, в дороге – летит из Лондона. Значит, остается только брат. Денис.

— А у нас вы тоже будете применять альтернативные методы решения конфликтов?

Денис взял трубку сразу, его голос звучал вполне свежо и бодро, где-то в недрах квартиры играла музыка.

— Посмотрим.

– Диня, у меня ужасные новости, – доложила Наталья. – Я не успеваю на похороны.

Они въехали в Пятигорск – город солнца и нарзана, построенный в восемнадцатом веке высшими военными чинами России под патронажем императора Николая I.

И, путаясь и сбиваясь, начала рассказывать, какая тут незадача с самолетами, а денег на первый класс, чтобы лететь через Лондон, у нее нет…

— А в Пятигорске вас куда подвезти? – спросил водитель.

Но Денис ее даже не дослушал. И срочно перевести деньги, как втайне надеялась Наташа, не предложил. Спокойно сказал:

Было заметно, что от дорожных разговоров он встревожился и теперь ему не терпится распрощаться.

– Не понимаю: что тут ужасного? Ну, прилетишь не к похоронам, а к поминкам. Подумаешь, проблема!

Абзац показал бумажку с адресом. Через несколько минут водитель притормозил машину в переулке и распрощался, глушить мотор он не стал, уехал очень быстро – возможно, задумался над альтернативными методами разрешения конфликтов и решил держаться от всего этого подальше. «Что ж, деньги он сегодня заработал, – подумал Абзац, – завтра может пойти на рыбалку – искать свою удачу. А мы свою поищем в ином месте».

– Но…

Еще раз сверившись с адресом, Абзац уверенно толкнул дверь бара и стал медленно спускаться в подвальчик.

– Что, так хочется бросить горсть земли на гроб? – поинтересовался брат. И заверил: – Я брошу и за тебя, можешь не волноваться.

Совершенно неожиданно перед ним возник парень, похожий на санитара из психбольницы – наглый и уверенный, на нем была жилетка цвета ржавого болота, напяленная на голый торс. За его спиной вырисовалась массивная стальная дверь с решетчатым окошком. Настоящая дверь «места не столь отдаленного».

Наташа удивилась: Денис, конечно, циник, но не до такой же степени! Перебрал, наверно, чтобы нервы успокоить, вот и несет явную чушь…

— Уважаемый, ты, наверно, ошибся адресом и пришел не в тот бар, – заявил Абзацу парень, пытаясь оттеснить его.

— Пошел вон, – процедил Абзац, не останавливаясь и отодвигая наглого придурка в сторону.

– Ты чего, пьяный? – уточнила Наташа.

— Это место не для тебя, – не успокаивался тип в жилетке на голое тело.

– Я – не пьяный. Я – навеселе, – ответил брат. И засмеялся.

— Я знаю, где мое место, – огрызнулся Абзац. – Отвали.

От его смеха – на третий день после смерти отца – Наташу передернуло. Она пробормотала:

— Сейчас ты сам отвалишь… – тип схватил Абзаца за плечо, и это было его ошибкой. Роковой ошибкой. Потому что через секунду он оказался на полу, даже не поняв, как это случилось. Путь свободен, и Абзац быстро шагнул вперед и открыл вторую дверь.

– Странный ты какой-то, Диня…

Абзац вошел в бар и не сразу понял, куда попал. Оформление двух залов – сплошная стилизация то ли под тюремную обстановку, то ли под психбольницу.

– А, Наташка, не бери в голову, – все еще смеясь, попросил Денис. И предложил: – Давай, я Ленчика в Шереметьево пришлю? Он тебя встретит и доставит – из аэропорта прямо к скорбной трапезе.

— Что тебе здесь нужно? – недружелюбно спросил бармен. Судя по всему, он решил продолжить негостеприимную эстафету, начатую типом в жилетке на голое тело, который теперь корчился от боли перед железными дверями. Бармена Абзац пока бить не собирался.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Было бы неплохо. (Хотя в России теперь и не жила, а не забыла, каково это: ловить такси из Шереметьева.)

— Чтобы ты временно помолчал, – Абзац положил на стойку десять долларов. – Хватит?

– Спасибо на хлеб не намажешь… А песок ты мне везешь? – вдруг спросил брат.

— Что будем пить?

– Какой песок? – не поняла Наталья.

— Пить будем потом.

– Как какой? Мальдивский. Сама же рекламировала: белый, как сахар, нежный, как бархат. Не помнишь, что ли? Ты предложила, а я уже Майке пообещал. Она хочет инсталляцию сделать: песок, кораллы и ракушки.

— Никто не хочет, чтобы ты тут сидел. В нашем городе – одни бандиты, наркоманы, алкоголики, казаки с лампасами и еще мы… А ты похож на интеллигента.

«Какой еще песок в такой момент?! – мысленно удивилась Наташа. – Все-таки какой-никакой, а отец! Неужели трудно соблюдать элементарные приличия?»

— Вообще-то, я специалист по альтернативному разрешению конфликтов, – спокойно заявил Абзац. – Я хочу видеть Одиссея. Где он?

А брат между тем продолжал разглагольствовать:

— Ладно, – бармен жестом указал на стол, за которым расположилась компания, смотрящая футбольный матч по висящему в углу телевизору.

– Впрочем, я уже понял. Про песок ты забыла… Хотя… Ты же еще на Мальдивах? Ну да, Мале – это ведь тоже остров! Дойди до пляжа и набери! Хотя бы маленький пакетик!

– Знаешь что, Диня… – разозлилась Наталья.

— Я уже жду тебя, – сказал, подымаясь из-за стола, Одиссей, молодой, отлично сложенный парень, ну просто ожившая древнегреческая скульптура Аполлона. – Присоединяйся к нам.

Садясь за столик, Абзац обнаружил, что отодвигаемый им стул – тяжелый и железный, что темные кирпичные стены соседствуют с серыми бетонными колоннами. Серый, бордовый, коричневый, черный – главные цветовые элементы интерьера. Дополняли этот камерный вид репродукции старых, пожелтевших фотографий в тонких рамках на стенах. Автомобили и архитектура домов на этих фото демонстрировали начало прошлого века в городе Пятигорске.

– Зануда ты, – вздохнул брат. – Ладно. Обойдусь без песка. Ну, бывай. Встретимся завтра. На вечеринке. – Он снова засмеялся, но в этот раз смех прозвучал вымученно. – Все, пока.

— Деньги верни, – махнул рукой Одиссей в сторону бармена, который суетливо стал доставать из кармана припрятанные десять, долларов.

— Не стоит, – покривился Абзац, пусть оставит себе… За гостеприимство. Хотя в принципе за такое бьют морды, но я же приехал сюда как специалист по альтернативному разрешению конфликтов.

Вот и поговорили – Денис положил трубку. Не очень-то вежливо для мужчины, пусть и родного брата, класть трубку первым. И потом, она ведь хотела его расспросить: что все-таки случилось с отцом? В письме, которое пришло ей на остров, говорилось кратко: «скоропостижно скончался». Но такая формулировка может значить что угодно. Авария. Инфаркт. Любой несчастный случай…

— Что?

Но перезванивать Денису Наталья не стала. Он сегодня такой неприветливый, если не сказать – отвратительный… Интересно, что случилось с братом? Может быть, у него нервный срыв, потому и ведет себя так странно?.. Но у Дениса не бывает нервных срывов, он всегда, как бы определить это одним словом… Адекватный. Адекватный, лучше не скажешь. Когда надо – веселый, когда требуется – сдержанный, если необходимо – холодно-надменный. А вот сегодня – именно странный. Веселится – тяжело, с надрывом – в ситуации, когда нужно быть если не скорбным, то хотя бы сдержанным.

— Ничего. Это как бесконечность, об этом лучше не думать.

Наташа задумчиво отошла от телефона. Добрела до магазинчика «дьюти-фри». Все-таки купила себе еще один слабоалкогольный коктейль. Заодно приобрела и песок – упакованный в изящную жестяную баночку. Стоил он целых пять долларов, но все равно это лучше, чем среди ночи в кожаных босоножках шкандыбать на пляж. Пусть уж Денис порадуется… Но все-таки: почему он так непонятно себя ведет?

Здесь пили красное вино – душистое и пьяное. Налили и Абзацу. Соблазн был велик, и он подумал, что если и дальше все пойдет по плану – без сучка без задоринки, то уж стакан местного красного вина он сможет себе позволить. Разговор за столом шел спокойный и доброжелательный, здесь царило полное доверие – собрались люди, которые знают друг друга давно и между которыми нет проблем.

— Выпей, – предложил Одиссей. – Тут тебе не Москва. С нами ты ничем не рискуешь. Мы мирные люди.

И вдруг в голову пришла столь неожиданная мысль, что Наташа даже шаги замедлила. Денис даже не считает нужным скрывать: ОН РАД, ЧТО ОТЕЦ УМЕР.

— Верю, – согласился Абзац. – Но сначала хотелось бы разобраться с делом.

«Фу, какие глупости… – охолонила себя Наталья. – Но что все-таки случилось с папой?»

Он видел, что компания основательно подогрета красным вином, что всем уже хорошо. Еще немного – и никакие разговоры о деле будут невозможны. И как бы в подтверждение этой мысли услышал:



— А знаешь, какой в Турции был способ избавляться от нежелательных сановников?

Предлагали чашку кофе с толченым бриллиантом. Отказаться от предложенной чашки традиционного кофе он не мог, хотя знал, что она несет в себе смерть. Бриллиантовая пыль, проходя, по внутренностям, делает на них язвы и раны, человек умирает через несколько дней, и нет никаких средств предотвратить этот печальный конец. Закуривай, – Одиссей протянул Абзацу сигареты и пепельницу.

23 июля, пятница, ранний вечер.

— Да, да, утонченная жестокость, – Абзац потянулся за пепельницей.

— Как тебе у нас? – спросил Одиссей.

Москва.

— А мне у вас нравится, – Абзац вспомнил о том, что комплимент выводит из состояния эмоционального равновесия. Комплимент он сделал сознательно. Тем более что в почитаемой Абзацем «Всеобщей декларации прав человека» сказано: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства». Потребность в признании – одна из важных потребностей человека. Абзац знал, что для достижения своих целей нужно уметь построить нормальные отношения с собеседником. А для этого лучше начинать разговор с признания его достоинств, с похвалы, высказать одобрение – сделать это искренне и щедро. Если человеку оказывают доверие, он «сохраняет лицо». А уж потом можно задать собеседнику ряд вопросов, но не приказывая, чтобы он рад был сделать то, что ему предложат. И так спокойно и мягко добиться своей цели. В данном случае целью был пистолет системы Кухенройтера, из которого был застрелен Михаил Юрьевич Лермонтов.

Наташа

После всех мучений, после болтанки над территорией Ирана, после бесконечных пьяных выкриков соседей-пассажиров самолет все-таки сел. Бодяга с пограничным контролем и багажом, по счастью, не затянулась, и уже в семь часов вечера Наташа, часть пестрой толпы туристов, схватила с транспортера свою сумку и поспешила в «зеленый» коридор.

Абзац почти расслабился, от дурных предчувствий остался только слабый след. Он приехал сюда не как киллер, а так – принеси, подай… Сегодня никто не умрет. Поэтому можно спокойно беседовать, а завтра он поедет назад в Москву. Там отдаст пистолет Свирину, встретится с Ликой, которой неизвестно чего (он сам не помнил) наговорил последний раз. Скорее всего он встретится с ней, чтобы расстаться навсегда, но это будет… через три дня. А пока следует построить нормальный диалог – обсудить детали, заплатить деньги, забрать пистолет и на поезд. В Москве сказать Лике последнее прости и жить своей жизнью. Какой? Еще надо подумать. Может, пойти в монастырь? Ведь грехов-то, грехов… Три дня придется исповедоваться, если найдется человек, способный выслушать. Кстати, по решению Николая I наказанием для убийцы Лермонтова, Мартынова, стало церковное покаяние, отбывать которое он должен был в Киеве. Духовная Консистория определила ему пятнадцатилетний срок, но синод сократил срок покаяния до десяти лет, а киевский митрополит Филарет убавил еще два года. В конце концов Мартынов приносил покаяние всего около четырех лет. Мучила ли Мартынова совесть? По свидетельству современников, в день дуэли он ежегодно заказывал панихиду «по убиенному Михаилу». Затем, живя в своем доме в Москве в Леонтьевском переулке, Мартынов вел уединенный образ жизни. Последние годы Мартынов проводил если не в добровольном заточении, то за карточной игрой. Он стал мистиком и занимался в своем кабинете вызыванием духов. По воспоминаниям князя Голицына, Мартынов как нельзя лучше оправдывал прозвище Статуя Командора.

— Значит, хочешь пистолет увидеть?

Ленчик, водитель Дениса, ждал ее на блатном местечке, в зоне прилета, куда обычным встречающим «вход категорически запрещен» – охранникам приплатил, наверно. Увидел Наталью, просиял, бросился к ней:

Абзац кивнул. Он неторопливо курил, синеватый дымок от сигареты тянулся к вентиляционному отверстию. Именно так в книгах про жизнь после смерти изображают человеческие души, покидающие тела.

– Шикарно выглядите, Наташа!

— А почему ты думаешь, что пистолет у меня? – спросил Одиссей.

Подхватил ее сумку и обволок оценивающим взглядом.

— Интуиция подсказывает, – Абзац с силой затушил сигарету о дно стеклянной пепельницы, синеватый дымок немного повисел в воздухе, а потом растаял.

– У вас такой загар, и глаза сияют, и…

Наташа поморщилась и решительно оборвала поток комплиментов. Совсем не то сейчас состояние, чтобы кокетничать с туповатым Ленчиком. Сколько можно гадать – нужно, наконец, выяснить. И, с места в карьер, она спросила:

— Пистолет нашли пацаны, есть тут одна героическая мать – родила троих от разных отцов. Ребята сообразительные получились. Они мне и принесли пистолет в футляре. Сказали, что нашли. Я, конечно, – где и что. Ну, крутились, вертелись. В конце концов признались, где взяли. Сосед у них помер… Они его нашли мертвым. Ну, не удержались, начали шарить по углам. Вот и сперли футляр с пистолетом. Я их не осуждаю – жрать-то надо что-то, мать о них не думает. Я с пацанами расплатился… А Деда этого, который умер, я тоже знал. Мне тогда лет восемь было. Мы, ребята, на Куме целыми днями болтались – купались, загорали, крепости строили. И он всегда там гусей пас. Седой-седой, небольшая бородка. Весь какой-то беленький, аккуратно одетый всегда. Сидел всегда на табуреточке, читал что-то. И мы иногда к нему приходили и всегда просили его спеть «Вещего Олега». Он сначала отказывался, а потом воодушевлялся, даже как-то гордо начинал петь «Вещего Олега». А мы знали, что это произведение Пушкина, изучали в школе, но не знали, что это еще петь можно. И только позже я узнал, что «Песнь о Вещем Олеге» была гимном «дроздовцев». (Это был такой полковник Дроздов – белогвардеец.) И вот дед, видно, с тех еще времен и помнил. Интересный старик, спокойный, никогда не ругался, всегда спокойно разговаривал с нами…

– Скажи мне: отчего умер отец?

— Покажи пистолет, и будем прощаться, – предложил Абзац. – В рассказе о Деде, который пел детям «Вещего Олега», ему почудилось что-то тревожное. Во-первых, он сам Олег. Это его имя. Во-вторых, сама идея принять «смерть от коня своего» не вдохновляла. Жуткая история с этим мертвым конем получилась и с Вещим Олегом тоже.

— Ладно, – Одиссей полез под стол, извлек оттуда видавший виды брезентовый рюкзак, лет тридцать, наверное, назад с ним ходили в турпоходы.

Ленчик тут же сник:

Абзац улыбнулся: цель близка. Он посмотрел на часы. «Интересно, – подумал он, – может, я еще успею уехать отсюда сегодня? Или воспользоваться местным гостеприимством и задержаться, попить нарзана, ведь здоровье действительно ни к черту».

– А вам… вам разве не сообщили?

— Показывай!

– Мне сообщили: «скоропостижно скончался». И все, – сухо ответила Наталья. – Расскажи, пожалуйста, что случилось.

Но вдруг что-то изменилось в лице Одиссея, его посетила какая-то новая мысль.

– Так он… – Ленчик мучительно подбирал слова. – Так эта… Приедете – вам все и расскажут.

— Но ты не выпил с нами! – Одиссей указал на нетронутый стакан. – Это неправильно!

Ее голос заледенел:

Абзац отвел взгляд, достал из нагрудного кармана свою пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой, закурил. Ему надо было время подумать, стакан душистого красного вина стоял перед ним и… мог стать роковым: «Выпьешь, сорвешься и опять все пойдет наперекосяк. Но с другой стороны, в целях дипломатии выпить необходимо. Не выпьешь – подумают, что не уважаю, возникнет конфликт. А я все-таки как-никак эксперт по альтернативному разрешению конфликтов».

– Нет. Я хочу знать сейчас.

Когда-то от такого тона Наташины подчиненные ежились. Видно, навык остался – съежился и Ленчик.

Он откинулся на спинку стула: «Пить или не пить?»

— Давай! – Одиссей протянул ему стакан.

Абзац закрыл глаза и сделал экономный глоток – ненадолго же его хватило – и трех дней не прошло, как лежал под капельницей. Ой знал, что пить больше не следует, но верил в то, что все будет хорошо. В это всегда надо верить, вопреки всему.

— Хорошо, – сказал он, наблюдая, как табачный дым расползается по бару. Показывай, что у тебя в рюкзаке.

— Если верить легенде, на нем лежит проклятье, он приносит несчастье и смерть владельцу. – Одиссей достал из рюкзака футляр с дуэльным пистолетом. – Впрочем, я из-за него не пострадал. Даже жалко расставаться с такой красивой вещью. Я люблю рассматривать его. Наверно, легенды со временем выдыхаются и перестают действовать.

– Ну, это… убили его, – неохотно пробормотал он.

— А ты знаешь, мы еще подумаем, отдавать его или нет, – подал из угла голос белобрысый паренек, который до этой поры сидел тихо. Вообще, пока Одиссей говорил с Абзацем, все остальные сидели молча, не принимая участия в разговоре.

– Что-о?.. – Наташа замерла, остановилась. Мимо текла толпа загорелых, беспечных и веселых людей – они только что прилетели с Мальдив и спешили к такси и машинам.

— В смысле?

— А ты знаешь, что из этого пистолета убили Лермонтова?

– Встала, будто колода, – тут же обругала ее какая-то пассажирка.

— Знаю. И что?

– И правда, пойдемте, Наташа, – попросил Ленчик.

— А ты знаешь, что такое Лермонтов для нас?! – совершенно неожиданно парень оказался агрессивно настроенным.

– Я никуда не пойду, пока ты мне все не объяснишь, – отрезала она.

— Ну, если Лермонтов для тебя «что», – протянул Абзац, – то для меня он не «что», а «кто» – великий русский поэт.

– О господи! – водитель в отчаянии закатил глаза. – Да что ж объяснять-то, я сам почти ничего не знаю!

— А ты знаешь, кем был Лермонтов на войне? – на лице белобрысого расплывалась хищная усмешка, обнажившая белоснежные зубы. – Он принимал участие в ожесточенных перестрелках во время похода из крепости Грозный в Малую Чечню. В лесу, на самом берегу Валерика, «речки смерти», отряд генерала Галофеева встретил значительные чеченские силы, и здесь произошел шестичасовой упорный бой. «Нас было всего две тысячи, – писал Лермонтов своему другу Лопухину, а их до шести тысяч, все время дрались штыками. У нас убыло тридцать офицеров и триста рядовых, а их шестьсот тел осталось на месте, – кажется, хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью».

– Значит, расскажи, что знаешь, – велела Наталья.

Абзац знал, что рассказы о личной храбрости Лермонтова до сих пор живут на Кавказе и передаются из уст в уста. Действительно, Лермонтов словно испытывал свою судьбу, отправляясь ужинать за черту лагеря, рискуя быть убитым подкравшимся чеченцем. Иногда он затевал горячие споры под огнем неприятеля, иногда эти споры стоили жизни оппонентам, как это случилось с декабристом Лихаревым.

– Ну… Ехал он домой. А машину его взорвали. Тачка в клочья, отец ваш насмерть, идет следствие – вот все, что слышал.

– Кто взорвал?.. Как? – Наташа пыталась – и не могла – прийти в себя.

В напряженной атмосфере постоянной опасности Лермонтов испытывал какое-то внутреннее удовлетворение. Еще будучи студентом, Абзац (тогда еще просто Олег Шкабров) любил стихи Лермонтова и его прозу. А богатая библиотека, в которой было много дореволюционных книг, давала возможность ознакомиться с теми сторонами биографии поэта, которые замалчивались советскими литературоведами. Так, Олег еще в подростковом возрасте вычитал, что на штабных офицеров, приезжавших на Кавказ делать карьеру, воинственный азарт Лермонтова производил неприятное впечатление. «Я вошел во вкус войны, – признается он в одном из своих откровенных писем, – и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными». «Лермонтов собрал шайку головорезов, – с недоумением говорил желчный барон Россильон. – Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда. Длилось это, впрочем, недолго, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я видел его в Сулаке, он носил канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстегнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае. Гарцевал Лермонтов на белом как снег коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы». Читал Абзац и то, как некий Филиппов, который напечатал в «Русской мысли» за декабрь 1890 года статью «Лермонтов на Кавказских водах», описывал с мельчайшими подробностями убийцу Лермонтова – Мартынова: «Тогда у нас на водах он был первым франтом. Каждый день носил черкески из самого дорогого сукна и разных цветов: белая, черная, серая и к ним шелковые архалуки такие же или еще синие. Папаха черная или белая. И всегда все это было разное – сегодня не надевал того, что носил вчера. К такому костюму он привешивал на серебряном поясе длинный чеченский кинжал без всяких украшений, опускавшийся ниже колен, а рукава черкески засучивал выше локтя. Это настолько казалось оригинальным, что обращало на себя общее внимание: точно он готовился каждую минуту схватиться с кем-нибудь… Мартынов пользовался большим вниманием женского пола. Про Лермонтова я этого не скажу. Его скорее боялись, т.е. его острого языка, насмешек, каламбуров…»

– Да кто ж знает – кто, – вздохнул Леня. – Говорю ведь вам, следствие идет. Можно сказать, только что началось. Пойдемте быстрей, пожалуйста. А то Денис Борисыч сердиться будет. Приедем – все и узнаете.

Абзац знал про Лермонтова достаточно, но не мог предположить, что наткнется в баре Пятигорска на такого ярого поклонника ратных подвигов поэта.

— А вы знаете, за что убили Лермонтова? – спросил Одиссей, извлекая из видавшего виды рюкзака футляр.

«Мне, наверно, нужно сейчас заплакать?» – отстраненно подумала Наталья.

В глазах и правда защипало. Ленчик вздохнул, перекинул ее сумку на плечо и взял девушку за локоток:

— Да! – ответил агрессивный паренек. – Однажды на вечере у Верзилиных он смеялся над Мартыновым в присутствии дам. Выходя, Мартынов сказал ему, что заставит его замолчать. Лермонтов ему ответил, что не боится угроз и готов дать ему удовлетворение, если тот считает себя оскорбленным: «А если не любите насмешек, то потребуйте у меня удовлетворения». Мартынов сказал ему так: «Лермонтов, я тобой обижен, мое терпение лопнуло: мы будем завтра стреляться; ты должен удовлетворить мою обиду». Лермонтов громко рассмеялся: «Ты вызываешь меня на дуэль? Знаешь, Мартынов, я советую тебе зайти на гаубвахту (там, где пушки – гаубицы) и взять вместо пистолета хоть одно орудие; послушай, это оружие вернее – промаху не даст, а силы поднять у тебя не станет». Все офицеры захохотали, Мартынов взбесился…

– Пойдемте, Наташа, прошу вас. В машине поплачете, если так хочется.

— Все было не так! – возразил Одиссей. – Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль за то, что тот изнасиловал его сестру. Знаешь, поэты редко пользуются успехом у женщин, вот и приходится… Как и ты, Вася, ты ведь тоже пишешь стихи? Как это ты сочинил там – «за все прости себя, родная, потому что я тебя прощаю»? Классно, только вот объясни: это ты к ней обращаешься до того как это самое… или после того как… Объясни нам попроще, поближе к жизни, чтобы мы поняли. Мы ведь не так хорошо разбираемся в стихах. Это в смысле, что у тебя ничего не получилось и ты просишь прощения? Такой тут смысл?

Она смахнула слезы.

Все засмеялись.

– Что ты, Леня, я вовсе не плачу, – ее голос дрогнул.

В руке белобрысого задрожал недопитый стакан. Глаза смотрели в одну точку.

Значит, вот что скрывалось под обтекаемым «скоропостижно скончался»… Значит, отец убит…

— Ты… ты… ты…

Больше ничего не выговорил язык, но голова нагнулась, как у разъяренного быка. Стакан зазвенел, ударился о стену, обливая потолок и пол красным душистым вином.

И тут же в голове стрельнула новая мысль, очень странная:

— Вася, успокойся! – парня начали усаживать на место.

ЭТОГО И СЛЕДОВАЛО ОЖИДАТЬ.

Абзац успел подумать о том, как хорошо, что он всегда в черном, – так бы век не отмыться от красного вина – от всплеска чужих эмоций, замешанных на любви к литературе.

И снова Наташа остановилась, замерла, прислушалась к себе. Откуда взялась эта фраза? Почему она вдруг пришла в голову?

— Лермонтов – это наше все! – взревел Вася. – А ты… тебе ничего нельзя рассказывать, я с тобой поделился как с другом… как с одноклассником. А ты…

…Они уже подошли к машине. Ленчик уложил сумку в багажник, распахнул перед Натальей дверцу и с видимым облегчением уселся за руль – было видно, что вести машину ему нравится куда больше, чем утешать плачущих девушек.

— Да что ты прыгаешь? Что ты колотишься, как пингвин на льдине? Успокойся. А Лермонтов просто не вышел ростом – был меньше пингвина. Он готов был стрелять в любого, кто был выше. А Мартынов был красивым, высоким и пользовался успехом у женщин. Потому что стихи – это одно, а женщинам надо совсем другое…

– Ну что – с богом? – Ленчик взял с места так резво, что Наталью прижало к спинке сиденья.

Никто так и не успел понять, как в руках Васи оказался хирургический скальпель. Он держал его в руке, любуясь блеском отточенной стали, как-то нелепо искривив рот, пытаясь улыбнуться. И вдруг резким движением полоснул Одиссею по гортани.

И тут же возмущенно засигналил какому-то «Рено-Клио» с безусым парнишкой за рулем – пацан осмелился попытаться выехать с парковки вперед него. Наташа поморщилась: оказывается, она уже и забыла, какое оно – сумасшедшее столичное движение. Она вообще чувствовала себя чужой и слегка опьяневшей – от смены климата, от загазованного воздуха, от характерно быстрой московской речи. Очень быстро, оказывается, отвыкаешь от столичного ритма жизни! Тут все так стремительно, безудержно… Кажется, она даже русский слегка подзабыла: Ленчика – и то понимала с трудом, а уж говорок диктора по радио и вовсе звучал, словно совершенно чужой язык. Или дело не в том, что она от русского отвыкла, а совсем в другом: москвичи говорят так стремительно, словно горох в коробку сыплют – та-та-та-та-та…

Брызнула кровь.

Одиссей привстал, будто хотел пойти, и захлебнулся.

«Ничего. Освоюсь, – успокоила она себя. – Во всяком случае, вспоминать родной язык легче, чем со всеми говорить на иностранном. Нужно просто на нем разговаривать». Она спросила Ленчика:

Прозрачные, зыбкие тени поплыли перед глазами. Их сменили кровавые и увлекли Одиссея куда-то за собой, как наскочивший злой вихрь, закружились, завертелись в дикой пляске.

Скальпель еще держался в разрезе шеи, но сейчас же со стуком упал, а вслед за ним и сам Одиссей рухнул на пол.

Белобрысый парень схватил футляр с пистолетом и выскочил из бара в глухую темноту теплой южной ночи. Тьма была непроглядная – на улице еще не скоро проснется жизнь.

– Как дело с отцом было?

Он услышал за своей спиной слова, выкрикнутые на непонятном ему языке, с добавлением тех самых слов, которые на постсоветском пространстве не нуждаются в переводе. Что ж, спасти Одиссея этим ребятам не удастся.

– Не знаю я ничего… правда… – Он жалобно взглянул на нее. – Ну, говорят, пластита до фига подложили… Килограмм пять, что ли…

Окна в домах были темны. Только свет луны и звезд, повисших над безмолвными домами, серебрил их крыши. Мягко ложился этот свет на темные узкие улицы, задерживаясь, словно жидкое серебро, на водосточных трубах. Казалось, все спали.

Абзац гнался за парнем по звуку шагов – в тишине и полной темноте это было единственное, на что можно было ориентироваться. Он бежал по улице, и цветы абрикоса роняли крупные слезы росы на его черную рубашку.

– Где это случилось?

И вот топот бегущего перед ним Васи стих. И стало тихо-тихо. Выпитый стакан вина горячил кровь, но мешал думать.

Шофер вздохнул:

Волна крови ударила в голову: «Все! Снова выпил и загубил дело! Алкоголик! Прямой путь на кодировку или в могилу! В могилу, пожалуй, с помощью специалиста по связям с общественностью Свирина отправлюсь быстрее».

– Подъездную дорогу к коттеджу знаете? Ее и заминировали.

Абзац остановился и попытался сориентироваться, в какую сторону побежал молодой белобрысый поэт с пистолетом. И вдруг среди ночной тишины раздался сдавленный крик.

– Кого-нибудь подозревают?

Или показалось? Голоса? Опять пришли голоса? Всего после стакана красного вина? Крик был вполне реальный. Он повторился. Но кто кричит? Улицы были совершенно темны. По другой стороне тянулись черные силуэты крыш, прерываясь местами более светлой полосой, отчего мрак у их основания казался еще гуще. Только одна крыша в конце улицы была ярко освещена луной и, словно волшебный бриллиант, выделялась среди других.

– Наташа, пожалуйста! – попросил Ленчик. – Мне Денис Борисыч велел… ну… чтоб без слухов. Спросите лучше у него, ладно?

Постояв секунду, Абзац пошел дальше, туда, откуда, как ему показалось, послышался крик. Ему казалось, что его влечет какая-то сила. Это было странное чувство, будто бы игра нервов или какая-то внешняя сила, которую невозможно отрицать, всецело захватила его, направляя шаги.

– Хорошо, – вздохнула Наталья. – Тогда расскажи мне, где похоронили отца.

Крик повторился. Он шел от той белой стены, к которой Абзац как раз и направлялся. Здесь, на узкой улице, завязалась горячая схватка. Словно злые призраки горцев, воевавших еще с Лермонтовым, носились какие-то фигуры, то отступая, то надвигаясь снова.

Ленчик вздохнул в ответ. Ему явно было нелегко – вести машину со всеми атрибутами московской езды – подрезать, сигналить, выезжать навстречу – и одновременно поддерживать беседу. Но все же ответил – кратко, в лапидарном стиле:

Белобрысый парень стоял, в небольшой нише, плотно прижавшись спиной к стене. На него напали человек шесть. Может, это друзья Одиссея выбежали из бара настигнуть убийцу своего друга? Вроде нет. Абзац увидел, что футляр с пистолетом лежит у ног окруженного парня. Он понял: сейчас Вася будет мертв, а футляр с пистолетом унесут эти неизвестно кто, похожие на тени погибших горцев. А он, Абзац, не сможет вернуться в Москву, или же ему придется истребить всю фирму консалтинговых услуг по обеспечению политической рекламы, как истребил он в свое время банду криминального авторитета Хромого…

– Теляево. Были шансы на Ваганьковское. Не захотел. Удивились. Что делать?

Вдруг в тусклом свете луны блеснуло лезвие кинжала.

«Ленчиков ответ переводить надо», – подумала Наташа. И перевела: «Планировали похоронить на Ваганьковском. Но оказалось: отец просил, чтобы его похоронили в Теляево – в коттеджном поселке. Такого поворота не ожидали, но волю покойного выполнили».

Абзац с криком кинулся на нападавшего и, выхватив кинжал, тут же вонзил это антикварное оружие в горло. Профессиональный киллер всегда владеет собой и готов к любой неожиданности.

– Там разве есть кладбище? – удивилась Наташа.

Нападавшие с гневным изумлением смотрели на неожиданную помеху. Затем трое с ругательствами и проклятьями стали окружать Абзаца, а двое по-прежнему старались выхватить добычу из ниши. Все это мало напоминало реальность. Скорее сон, тяжелый пьяный сон – сцена времен покорения Кавказа. Темные улицы, незнакомцы с кинжалами. Сейчас он проснется в съемной московской квартире… Похмелится.

Они рассчитывали быстро управиться с Абзацем. Ведь они – бойцы, а он – просто подвыпивший прохожий, который решил поиграть в героя.

Но одолеть профессионального киллера Абзаца было не просто. Ловко отбивая удары, он начал как-то по-особому насвистывать, и этот свист произвел на нападавших жуткое впечатление. Скоро еще один из них упал на землю, остальные начали отступать. Все равно численный перевес был на их стороне. Их все еще было много, так что им надо было только подождать, когда он выбьется из сил.

Она хорошо помнила поселок, где в последние годы жил отец: несколько десятков кирпичных особняков за кирпичными неприступными заборами. Из инфраструктуры – только причал для лодок и круглосуточный магазинчик-палатка, а где там кладбище?

— Сейчас ты сдохнешь, и про тебя никто не вспомнит! – выкрикнул один из нападавших.

– Деревня. Березы. Грачи, – хмыкнул Ленчик.

— Мы должны учиться умирать, не оставляя после себя памяти, – отбил словесный выпад Абзац.

И Наташа снова «перевела»: значит, на деревенском кладбище. За околицей деревни Теляево, к которой приписан коттеджный поселок. Под сенью берез… Что ж, отец заслужил покоя – хотя бы в смерти.

В глубине души он всегда знал, что именно так и умрет – без креста и могилы. Всем известно, что жизнь человеческая когда-то обрывается, но мы не бываем готовы принять это.

– Ублюдки… – пробурчал Ленчик.

Абзац вновь пустил в ход кинжал. Нападавший не успел понять, что это было, и рухнул как подкошенный. Со стороны ниши послышался вскрик; похоже, парня все же пырнули кинжалом – в злобе от того, что Абзаца им не достать.

Наташа вопросительно взглянула на водителя – он махнул в сторону ржавой «шестерки» с компанией подростков. Машина гордо плелась по самой середине дороги со скоростью не больше пятидесяти. Ленчик, надсадно сигналя, сел «шестерке» на хвост, принялся мигать дальним светом – по встречной не обгонишь, идет сплошной поток грузовиков.

Абзац обернулся – никого. И все тихо. Ни топота бегущих ног. Ничего. Они появились, как тени, и пропали, как призраки. И кто это вообще был?

– Куда ты летишь? – укорила водителя Наташа. – Я уже не спешу. Все равно опоздала.

– Денис. Не позже восьми. Нотариус. Завещание, – в том же кратком стиле отрапортовал шофер.

Убедившись, что двое нападавших мертвы, Абзац быстро обнаружил под курткой у одного наплечную кобуру, в которой находился верный друг бандитов пистолет «ТТ» – доступный и недорогой, который в случае чего не жалко «скинуть» – выбросить в мусорку и забыть. Трофей порадовал Абзаца. Теперь он, по крайней мере, вооружен. У него есть кинжал и пистолет. Это обнадеживало, потому что без оружия Абзац чувствовал себя не в своей тарелке, возникало такое чувство, как во снах, когда снится, что ты оказываешься абсолютно голый в людном, оживленном месте. Все-все в жизни повторяется до бесконечности. Слова, поступки, сны, встречи, расставания, иллюзии, фантазии. Жизнь – давно расписанный сценарий. И этот извлеченный из-под куртки убитого им человека пистолет «ТТ» китайского производства. Ведь это уже было в его жизни. В прошлой жизни? Или еще будет? Это будет повторяться и повторяться, где бы он ни был, куда бы ни приехал, ему суждено извлекать из кобуры убитого пистолет.

Луна, поднявшись, светила все ярче, и на середину улицы легла яркая полоска света. Она осветила бледное лицо молодого поклонника поэзии. Абзац был уверен, что тот мертв. Он видел смерть, и она его не пугала, но, когда нагнулся, чтобы взять футляр с пистолетом, парень вдруг приподнялся на локте и забился в конвульсиях. Лицо его посинело, а на губах показалась пена. Когда Абзац наклонился к раненому, он понял, что помочь ему нельзя уже ничем. Похоже, что кинжал был отравлен. Убийца Одиссея бился в конвульсиях.

«Значит, брат велел, чтобы он привез меня к восьми – потому что придет нотариус и огласит завещание. Ну, конечно, как же без нотариуса – с отцовским-то состоянием!»

В последний раз приподнялись веки. Голубые глаза утонули в бездонной ночной глубине. «Неужели я умираю? – мелькнуло в мозгу у Васи, молодого любителя поэзии, пока голубые глаза всматривались в темное ночное небо, до самых глубин своих переливающееся звездами. – Что случилось? Почему я лежу?» Он словно думал, что кто-то, кто его любит, там, наверху, ответит: «Да, Вася, ты умираешь». Но никто не ответил. Он просто умирал, и никому не было до этого дела.

– А почему такая спешка? – удивилась Наташа. – Ведь только сегодня похоронили…

А над ним уже стоял суровый Ангел смерти, та тень, от которой настойчиво отбивались руки раненного отравленным кинжалом молодого поэта-убийцы.

Она не ожидала, что Ленчик ответит на вопрос: откуда ему-то знать? Однако водитель ответил. Поморщился и объяснил:

Лицо Васи посинело. Тело судорожно забилось. Руки точно отгоняли какой-то невидимый призрак. Из бессвязного бреда Абзац уловил только слово «кидалово».

– Рита. Лондон. Дети. Спешит.

При свете луны Абзац раскрыл футляр от дуэльных пистолетов системы Кухенройтера. Футляр был пуст!

– А Ритка разве без детей приехала? – удивилась Наташа.

Звезды переливались, мерцали и заглядывали на вымершие, таящие в себе опасности улицы и на темные дома, где томились перепуганные до ужаса люди. И было жутко… Больно… Страшно… А футляр был без пистолета. А где-то был пистолет без футляра.

Сестра – вот уж сумасшедшая мать! – обычно никогда не расставалась с детьми. В былые, богатые, времена Наталья пару раз приезжала в Лондон, приглашала сестру на обед или чай – и та всегда являлась с малышами, даже если они договаривались встретиться в каком-нибудь чопорном и фешенебельном ресторане. Дети шалили и визжали, официанты морщились, а Рита держалась как ни в чем не бывало.

– Специально не привезла. Психология, – презрительно фыркнул Ленчик. – Боится нервировать.

Глава 3

Ах, ну, конечно же, Наташа и забыла: Ритка ведь воспитывала детей по какой-то заграничной системе, кажется, японской, – и система гласила, что до десяти лет малыши должны получать только положительные эмоции. А тут: похороны, гроб, слезы… К тому же дедушку малыши едва знали: общались только по телефону и даже не видели ни разу.

Все было не просто так. Сначала Олег сказал, что она его утомила, что это «последний раз». Потом она сидела безвылазно дома, точнее, не сидела, а лежала. Потому что Лика спала, просыпалась, брала лежащие на столике возле дивана снотворные таблетки сибазона, запивала водой и тут же снова засыпала. Ей снились сны, в основной своей массе кошмарные. На работе она взяла отпуск за свой счет.

– С кем же дети остались? – поинтересовалась Наташа. – С Питом?

А потом вместо очередного кошмара ей приснился Джон Леннон. Они стояли на узкой грязной улочке, заваленной какими-то поломанными ящиками. И Джон Леннон (во сне Лика точно была уверена, что это он) говорил ей:

– Нет. Бонна. Рекомендации. Но все равно боится. – Ленчик опять фыркнул. – Спешит обратно.

— Для того чтобы понять свои проблемы, ты должна встретиться со своей самой первой подругой и сыграть во все игры, в которые вы играли в детстве. Тогда ты все поймешь, тогда все образуется.

— А с мамой? – робко спрашивала во сне Лика. – С мамой тоже надо поговорить?

«Нехорошо это, – подумала Наташа. – Едва похоронили – и сразу завещание… А я и вообще получаюсь сволочь: даже на похороны не попала – сразу на оглашение. Впрочем, на Западе, по-моему, именно так и бывает во всех богатых семьях: утром похоронили, а уже вечером – наследство делят».

— Можно и с мамой, если хочешь, но сначала с подругой, которая знает тебя с детства. Она поможет тебе, – отвечал ей Леннон.

А Ритка, выходит, теперь живет «по-западному»: хочет как можно быстрей узнать отцовскую волю – и домой, в Лондон. Что ж, ее можно понять. У сестры с отцом свои счеты…

Это был непростой сон. Неспроста ей приснился Леннон. Ведь никто другой так не любит слушать «Битлз», как оставивший ее Олег. Значит, сон обещал… Обещал что? Ну, не обещал, а давал надежду.

Наташа прикрыла глаза – от усталости и чтоб не видеть очередных шоссейных подвигов Ленчика. И сразу же накатило воспоминание: Рита, тогда еще совсем юная, яростно кричит отцу:

Лика нашла в себе силы подняться с дивана и пошлепала босыми ногами на кухню, стараясь по дороге не смотреть в большое зеркало, висящее в прихожей. Заварила себе крепкий чай с лимоном, села в кресле, взяла в руки рекламную газету. Пролистав ее, наткнулась на странное рекламное объявление – в черной рамке, на белом фоне, четкие буквы: «Психоанализ. Зависимости: азартная, алкогольная, пищевая, love-зависимость. Стресс, невроз, депрессия, комплексы, страх, неуверенность, одиночество, нарушение сна, головная боль, семейная несовместимость».

– Как же я тебя ненавижу!..

За всем этим предлагалось обращаться в «центр», возглавляемый «кандидатом психологических наук». Реклама центра ее заинтересовала; как говорится, эта реклама нашла своего клиента. «Вот интересно, – думала Лика, – раньше они предлагали только избавление от алкоголизма и ожирения, а теперь появилась love-зависимость. Да еще это «love». Не написали же «любовное томление», а именно love-зависимость. Как же от нее избавляют? Наверное, теми же методами, что и от алкогольной! А как лечат от одиночества? Это тоже есть в рекламе. Внушают, что твое одиночество – это совсем не одиночество, а прекрасное состояние самодостаточности и независимости. И от всего можно избавиться. Все на основе гипноза, скорее всего». Лика чуть было не набрала один из трех телефонов, предлагаемых рекламой, но остановилась. Никто никому не поможет! Это ясно как день, хотя и день был совсем не ясный.

* * *

Лика засуетилась, стала искать телефон своей первой подруги Любаши, которая тоже жила в Москве, но виделись они совсем редко. Любаша работала проституткой, при этом любила подчеркнуть, что «не стоит на улице, а работает через агентство». Что это значит, Лика не слишком задумывалась. Она металась по своей однокомнатной квартире. Сейчас она была мало похожа на загадочную женщину-кошку. То есть, может, на кошку и была похожа, но на такую… которую выгнали из теплого дома. Но на Лику сейчас никто не смотрел, и она могла себе позволить быть собой. Ее красивое чувственное лицо было искажено.

Тогда, десять лет назад, они были совсем другими.

Лика была охвачена беспокойством. Что характерно для беспокойства? Много рассуждений – и ни одного реального действия. А что можно сделать? Позвонить в центр психологической помощи? Передать себя в руки врачам? Пока рано.

Денис, худощавый, самоуверенный пятикурсник. Она сама – второкурсница, фанатевшая от студенческой жизни – какой разительный контраст с ненавистной школой! И ершистая (переходный возраст!) девятиклассница Рита с первыми мальчиками и слезами из-за ugris vulgaris…

И Лика решилась на реальное действие. Даже на два действия. Сначала она позвонит Любаше. Потом она уедет из Москвы. Конечно, временно. Ненадолго. Потом она вернется, когда сумеет совладать со своими чувствами. Единственный способ выйти из ловушки – это сделать что-нибудь в реальном мире: собрать больше информации, сделать телефонный звонок, поговорить с тем, с кем хочется. Лика решила поехать к маме в станицу Бекешевскую Ставропольского края.

– Совсем выросли мои птенчики, – вздыхала мама.

Лика ехала к маме – к маме, о которой никому особо в Москве не рассказывала. Ее мать была простой женщиной. Господи! Если слышишь или видишь, образумь людей, что они делают? Насколько Лика помнила, с такими словами ее мама часто обращалась к Всевышнему в трудные минуты.

«Птенчики» действительно выросли. Болели первой любовью, решали первые взрослые проблемы. И не сразу поняли, что в их гнезде, в семье, случилась беда… А когда поняли – было уже поздно.

Не знал о наличии станичной мамы и Олег Шкабров, да он и не хотел знать, как не хотел, чтобы Лика знала о нем хоть что-то конкретное. Она тоже не знала о его маме – сотруднице Эрмитажа и папе-разведчике. Да и что было говорить – они были мертвы.