«Наблюдательный человек собирает информацию, а информация в наше время – серьезное оружие, – думал Абзац, – соответственный компромат ранит и уничтожает покруче пистолета любой системы. Поэтому разгораются информационные войны. Чем отличается маленький розовый хомячок от огромной злобной крысы? Ничем. У хомячка лучший пиар. Пиар, имидж… Этот анекдот рассказал ему как-то Паша…»

— А что касаемо черкаских природных казаков, — на круге воцарилась тишина, — то это дело, господа казаки, нельзя делать без рассуждения. Сами вы видели, что Черкаск мы взяли не силою, без бою. И в том черкаские жители и станичные все казаки помощь нам оказали немалую. Так что побивать их нам не надобно.

— Правильно!

В кармане ожил, завозился, заголосил мобильный телефон. Звонок прозвучал неожиданно громко. Что еще такое? Вроде обо всем договорились. Или это очередная попытка Лики выяснить отношения?

— Нет, неправильно!

— Слушаю, – неприветливо буркнул он в трубку.

— Нелюбо!

— Ты что, опять надрался? – еще более неприветливо поинтересовались у него.

— Любо!

— Это вместо «здравствуйте»?

— Можешь считать, что так.

— Когда беду почуяли, то ворота открыли! А перед тем с Максимовым в походы против нас ходили!

— Очень не люблю, когда хамят по телефону.

— А как еще с тобой разговаривать? Ты знаешь, что тобой недовольны?

Восставшие подняли такой гомон, что из лагеря шум доносился до черкасских станиц. Все кричали, перебивая, не слушая друг друга. Дело могло дойти и до драки. Но Булавин, Некрасов и другие молчали, понимая, что расходившуюся толпу не остановить. Пусть выговорятся. Некоторое время спустя Булавин поднял руку:

— Кто говорит? – наконец спросил Абзац.

— Все говорят, – хихикнули в трубке. – Всё говорят, что ты алкаш, что у тебя ничего с первого раза не получается.

— Господа казаки! Тихо! — Крики и споры продолжались, но постепенно стихали. — Тихо! Верно вы говорите: те черкаские казаки ходили против нас с Максимовым, и в том они виновны перед нами. За ту вину мы их к дувану не примем. Правильно я говорю?

— Ближе к делу, – попросил Абзац.

По неподражаемо жлобским интонациям и манере разговора он понял, что общается в данный момент со Свириным, но ругаться по мобильнику не входило в его планы. Его всегда удивляли мужики, сыплющие матом по мобильнику… Как будто нельзя без этого. Абзац умел пропускать чужое хамство мимо ушей не реагируя. Так поступил он и в этот раз. Хамить не хотелось. Это было энергетически невыгодно.

— Правильно! Верно!

— Наш уговор остается в силе, – сказал Свирин. – Только премия будет уменьшаться на три процента с каждым лишним днем, пока не появится то, что ты должен передать нам. Ты там ерундой занимаешься! Так дела не делаются, ты отлично знаешь!

Абзац чувствовал, как его собеседник тщательно подбирает слова, чтобы не сказать лишнего. Разговор был не телефонный.

— А вы на дуване и пожитки, и деньги получили немалые!

— Премия? Так мы говорим о премии? Может, Нобелевской? Или ты просто не хочешь произносить слово «деньги» по телефону? Я правильно тебя понял?

— Тссс, – прошипела трубка. – Если понял, то зачем говоришь? Кстати, не пытайся «соскочить». Не выйдет. Надумаешь «соскочить» – с тебя спросят. По полной программе.

— Кто спросит? Партком? Местком? Профком?

Толпа немного погудела, но чувствовалось, доводы Булавина подействовали — недовольство улеглось, решимость голутвенных поколебалась. В рядах повстанцев имелось немало и старожилых или сочувствующих им казаков. Это тоже сыграло свою роль. Сказывались исстари присущие казакам черты послушания вожакам, атаманам, старшим, пока они, конечно, не потеряют их доверие дурными поступками, плохими делами, прежде всего — изменой «товариству». А именно такое «товариство» сложилось вокруг Булавина в ту весеннюю пору. Народу в нем скопилось много, и всякого, разношерстного. Не все одинаково мыслили, их разделяло и неодинаковое положение (одни — значные, другие — голутвенные; одни исстари жили ка Дону, другие — недавние пришельцы и т. д..), и отношение к Москве и боярам, и планы на будущее. Но волна успеха, поднимаясь все выше, вынесла их от Пристанского городка, откуда они начали свой путь, к столице Войска Донского. Они захватили ее, свергли власть Максимова и его приспешников, помощников Долгорукого; выберут новых атаманов и есаулов, отстоят свое «старое поле», донские вольности, не дадут в обиду беглых, которые и сейчас толпами идут сюда, под знамена Булавина. В конце концов, одни — волею, другие — неволею, пришли к согласию. Их «единачество», хотя, как показали последующие события, и непрочное, временное, позволило принять ряд важных решений.

Свирин взвился.

— Не умничай!

— Ты много себе позволяешь!

На новых кругах постановили переменить всю старшину Войска Донского. Войсковым атаманом избрали Кондрата Булавина, есаулами — Степана Ананьина из Рыковской станицы, Тимофея Соколова из Средней Черкасской станицы (он отбывал в свое время ссылку в Сибири), Степана Иванова — из Кагальницкой станицы, со среднего Дона, куренным атаманом — хитрую лису Зерщикова. Новые помощники Булавина, избранные по его воле, отнюдь не стали и не могли стать такими его сподвижниками, как Хохлач и Драный, Некрасов и Голый. Это были люди не той породы — хитрые, себе на уме, увертливые и ловкие, они, исходя из складывающейся ситуации, делали то, что им выгодно. То с одобрением следили за расправами булавинцев с карателями Долгорукого: авось это заставит власти отказаться от сыска беглых и наступления на донские права и тем самым их, старшинские, привилегии, богатства. То поддерживали действия Максимова в борьбе с булавинцами. То выдавали своих товарищей на расправу гультяям, прикидывая про себя, как потом выкрутиться из беды, когда она обрушится и на их умные, хитрые головы.

— Я? Да, я тебе такую жизнь устрою, что смерть избавлением покажется.

Абзац рассмеялся.

У Булавина, да и у многих повстанцев, атаманов и рядовых, помимо сильно выраженных качеств, чувств социального протеста, всегда, даже в моменты наивысшего подъема в борьбе с угнетателями, обидчиками, присутствует стремление к законности. С их точки зрения, действия московских бояр, «полководцев» — Долгорукого и прочих, черкасских старшин-изменников незаконны, попирают справедливость, нарушают старые обычаи и права, договоренность защищать их общими усилиями. Поэтому решения об убийстве Долгорукого, о походе на Черкасск, казни войскового атамана они выносят на кругах, «общих советах», придают им законную форму. И сейчас, когда круг избрал Булавина войсковым атаманом, он, тоже на законном основании, посылает грамоты в Москву, Азов и другие места о своем избрании, казни, Лукьяна Максимова и других старшин за их неправедные действия, расправы над донскими казаками, просит отозвать царские войска, не разорять казачьи станицы, прислать, как давно заведено, государево жалованье Войску Донскому. А он, войсковой атаман, и все казаки будут, как и прежде, служить и прямить великому государю. Подобные меры, попытки не вводят в заблуждение царя, его бояр и воевод. Булавин это понимает. Он действует энергично и смело. Обстановка такова, что медлить нельзя: с одной стороны, восстание расширяется, Петр и его главная армия заняты со шведами; с другой — карательные войска со всех сторон вот-вот начнут свои сикурсы против Дона, а в некоторых местах, как показали апрельские поражения Хохлача, переходят к решительному наступлению.

— Давай, давай! Кого ты пугаешь? Успокойся. Все идет так, как должно идти при сложившихся обстоятельствах. Если бы ты хотел, чтобы все было по-другому, надо было все делать иначе.

Восстание продолжалось в Северном Придонье. То же происходило на западной окраине Войска Донского, по Северскому Донцу, где осенью предыдущего года и началось движение. Изюмский бригадир [27] Шидловский, как и полгода назад, шлет донесения о «воровских» действиях булавинцев: отправился-де он, бригадир, в поход против Булавина, пришел в Чугуев, оттуда хотел идти на урочище Вершины Айдарские. Но узнал, что «оного вора Булавина единомышленники Семен Драной, Тихон Белогородец да азовской чернец, не в одной тысячи», пришли на земли Изюмского полка, разорили хутора.

— А мне говорили, что ты специалист.

— Ага, специалист по альтернативному решению конфликтов.

Действия многочисленного войска Драного, насчитывавшего несколько тысяч («не в одной тысячи») повстанцев, — продолжение многолетней борьбы донцов с изюмцами из-за земель, соляных промыслов и прочих угодий по среднему течению Донца и его притокам. Далее, Шидловский пишет, что «полку его местечка Ямполя жители к оным ворам пристали и крест целовали, что им быть с оными в согласии, и хотят Мояк и Тор доставать». Шидловский откровенно признает, что «в людех своих не весьма надежен, и большая в них слабость являетца».

Тут Свирин озверел.

— Не ерничай, придурок! Будешь делать, что я скажу! Начнешь выступать – кислород перекрою, – заорал он в трубку.

Ямпольцы, перешедшие на сторону Булавина, вместе с повстанцами Драного пошли к Тору и Маяцкому; стало известно, что «в Мояках ис пушек стреляли». В связи с походом Булавина на Черкасск бригадир, по его словам, «зело... опасаетца, чтоб на Украине какого возмущения от их, украинцов, не показалось».

— Попробуй!

Другие воеводы сообщают: булавинские атаманы Голый и Беспалый «имеют... свое злое намерение итти в великое собрание под украинные городы для возмущения и разорения». Усердский воевода Петр Вердеревский в середине мая допрашивал в приказной избе Кирилла Покидова — работника местного подьячего Афанасия Губина:

И понеслось…

— Откуда ты приехал?

Пока Свирин говорил, Абзац успел закурить и, глубоко затянувшись дымом, произнес:

— Из Хуторского городка Усердского уезда. Посылал меня Афанасей Губин для проведованья своего конского стада, которое отогнали булавинцы.

— А про похищение человека ты мне ничего рассказать… не хочешь. Говорят, в этих краях пропасть может каждый… Особенно если это красивая девушка.

— Кто имянно?

Хлоп. Где-то там, в Москве, в офисе с аквариумами, уже бросили трубку. В мобильнике заныли короткие гудки отбоя.

— На Белой речке встретил я беглеца из села Глуховского Климента Первого, и он сказал: ваше конское стадо отогнали Усердского уезду села Ииловского и Луховского и деревни Середней, которые бежали в прошлом году в донецкие городки: Филип Лопатин, Парфен Рогатушкин и другие; всего тех усердян-булавинцев было в отгонке конских стад 31 человек.

Да, после такого разговора человеку необходимо привести в порядок нервы, а лучшего средства, чем грамм сто спиртного, просто не существует. Ему всего-то и нужно, что сто грамм. Голова трещала, как переспелый арбуз, и, как арбуз, была готова развалиться пополам. И эта голова должна была соображать.

«Свирин – дерьмо, – думал Абзац, – позер, пустышка, но он готов мне заплатить деньги за выполненную работу. Работу я выполнил. Деньги нужны. Пистолет у меня. Он заказчик, а я – исполнитель. Вроде бы нет причин отказываться от денег, когда работа выполнена. Но от слов «будешь делать, что я скажу» взыграло чувство собственного достоинства. Сделать так, как говорил Свирин, означало подчиниться, потерять уважение к себе. Он все сделает! Но сделает все по-своему! Правильно. Просто Свирина надо поставить на место, чтобы не думал, что в сказку попал. А то строит из себя всемогущего императора, смотрит на золотых рыбок в аквариуме, вместо того чтобы посмотреть в окно и прочувствовать, в каком мире живет. Но это потом. А сейчас поедем к Лике. И к этому шизику, который убил своего брата. Спрашивается: за что можно убить брата? Да, кстати, можно будет поинтересоваться при встрече. Хотя отвратительно это».

— Куда они погнали лошадей?

И все-таки хорошо бы промочить горло. Алкоголь снимает все вопросы. Алкоголь – биологическая потребность, все клетки мозга буквально кричат: «Дай! Дай! Дай!» И бесполезно сопротивляться. Алкогольная зависимость – как пожизненное заключение. Тюрьма. Когда он начинал пить, то не хотел становиться алкоголиком. И не стал. Ведь он не алкоголик. И не бытовой пьяница. Нет. Он владеет собой. Просто… Просто алкоголь снимает все вопросы.

— Пригнали их в Белолуцкий городок Усердского уезду. И там разобрали лошадей меж себя и пошли за Донец к Кондрашке Булавину.

Пить нельзя. Иначе попадешь в новый косяк. Хватит. Алкоголь дает забвение только на минуты. Выпью, но потом. Потом. Успею. Борясь с тягой выпить, он сам себе казался трагической фигурой.

Абзац сел в машину, захлопнул двери и забросил пистолет системы Кухенройтера в бардачок со словами: «Проклятая волына!» Это был отвратительный день, когда окружающий мир кажется застывшим и безжизненным, словно вся природа впала в транс. В степи бродили бараны и овцы. Склонив головы, они отрешенно разглядывали траву перед собой.* Птицы молчали. И только звук мотора нарушал тягостное безмолвие. Все словно замерло в ожидании чего-то… Бывают такие отвратительные дни – никогда не знаешь, чем такой день закончится.

— Что еще говорил тот Климент?

— Сказал, что пришли на Бахмут запорожцев четыре тысячи человек. Идут они с Сережкою Беспалым под Изюм. А из Ровенков (в верховьях р. Айдар. — В. Б.) Никита Голый, который разорил под Полатовом село, пошел под Волуйку, под Палатов, под Усерд, под Верхососенск, под Ольшанск.

Глава 13

Беспалый пришел в Бахмут с двумя тысячами повстанцев. К нему перешли многие бахмутские жители. Другие булавинцы, как рассказывали московскому подьячему Парфеньеву в Валуйках, «непрестанно... под Валуйку подбегают и людей, которых застанут за городом в степи, грабят и побивают до смерти и стада конские и скот отгоняют». Он же слышал, что Беспалый и Голый стояли около Бахмута, «и бахмутских жителей с ними, ворами, были много заодно ж». Действовали те атаманы и на другой, северной стороне Донца, по реке Жеребцу. С ними было 7 тысяч повстанцев. Они разослали везде заставы, и подьячему, ехавшему из Троицкого к Изюму, пришлось пробираться «степьми..., не дорогами», «с великою трудностию».

На столе перед Свириным лежал толстый фолиант «Энциклопедии оружия».

Свирин задумчиво рассматривал чертеж дуэльного пистолета системы Кухенройтера. Курок, замок, спусковая скоба, рукоять…

Власти получали вести о неспокойном поведении запорожцев. В середине мая Семен Шеншин, новобогородицкий воевода, допрашивал в приказной избе двух новосергиевских жителей — Терентия Прокофьева и Тимофея Гавриленко:

— И что бы ты хотел от меня услышать?

Свирин оторвался от созерцания чертежа и устало заявил стоявшему перед ним человеку:

— Откуда приехали?

— А ты мне скажешь именно то, что я хочу услышать?

Его собеседник усмехнулся:

— Из Запорожской Сечи.

— Могу сказать что-нибудь другое…

— Что?

— Зачем ездили? С кем видались?

— Правду, например.

— А ты ее знаешь?

— Ездили для своих потреб. Были у кошевого Кости Гордиенко.

— Я же эксперт.

— Что он говорил?

— Ну, разумеется, – Свирин старательно изобразил на лице улыбку. Самую открытую из всех имеющихся в арсенале. Только получилось плохо. Совсем плохо. Неубедительно. И это не ускользнуло от взгляда эксперта.

— Присаживайся, – предложил ему Свирин как можно более дружелюбно. Но похоже, что тот специально решил не садиться, а стоять посредине кабинета, как бы испытывая терпение Свирина.

— Бранил и ругал нас всячески, приказывал сказать новобогородицкому и новосергиевским сотникам, что Войско Запорожское хочет итить для разорения под самарские городы.

Перед Свириным стоял Андрей Валерьевич. Эксперт. Худой, лицо в морщинах, мешки под глазами. Одет он, по мнению Свирина, ужасно – в жалкое подобие пиджака и штанов непонятного цвета. Шмотки, которые Свирин вывешивал на мусорный контейнер возле своего подъезда, выглядели куда престижней. Может, не бомжам отдавать надо было, а этому… В молодости он был боксером. Бокс принес ему не только сломанный нос и успех, но и уверенность в своих силах. После он работал в Совете Министров, имел высокий социальный статус, безразмерную зарплату и бешеную популярность у женщин. Женщины его любили, а он на взаимность не был способен. Вот так. Его любили, а он – нет. Никого. Никогда. Может быть, поэтому к середине жизни сам он поимел только две стойкие привязанности – к спиртным напиткам и антиквариату. Именно за эту любовь и поплатился карьерой. Его жизненный путь очень напоминал судьбу Матвея Матвеевича. Только этот опустился ниже. Ниже некуда. Так думал Свирин. Но эксперт, казалось бы, не горевал по поводу своего социального статуса Андрей Валерьевич был одним из лучших экспертов по антикварному оружию. И спрос на его услуги был велик. А на свой внешний вид он давно не обращал внимания.

— Кошевой с ними хочет итти?

И теперь, когда его мнение было чрезвычайно важно для Свирина и он был настроен на долгую беседу, Андрей Валерьевич маячил посреди кабинета, всем своим видом демонстрируя, что готов в любую минуту уйти.

Свирину пришлось встать, обогнуть массивный стол и приглашающим жестом отодвинуть кресло. Эксперту ничего не оставалось делать, как устало опуститься в кресло.

— Не хочет. Гордиенко говорит, что он Войско унять от такого намерения не может. И о том была у казаков рада мая в 13-й день.

— Так что ты хочешь услышать? – бесцветным голосом повторил Андрей Валерьевич. – Тебе предложили что-то, в чем ты не уверен?

— Да, нам предлагают такой пистолет, – откинувшись на спинку кресла, ответил Свирин. – Но мне хотелось бы поточнее знать…

— Что было на той раде?

— Что?

— Кричали казаки на куренных атаманов: для чего вы не позволили в великий пост итти с Булавиным?

— Сколько он стоит?

— Ты не хочешь отдавать пистолет Матвеевичу?

И потом кричали: пойдем на великороссийские городы!

Свирину не понравилась реакция эксперта на простой, казалось бы, вопрос.

«Вот старый черт, боксер человеческих душ, – подумал Свирин, – я у тебя про «волыну» спрашиваю, про неодушевленный предмет, можно сказать, а ты не в свое дело лезешь – в мои взаимоотношения, психоанализ дешевый устраиваешь. Ладно, как хочешь… Только не знаю, кому хуже будет…»

— Что решили?

Свирин пошарил рукой по столу, пододвинул к себе пепельницу, достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил. Произведение этих действий дало возможность обдумать следующий ход.

— Я понимаю, ты предан Матвеевичу… – продолжил Свирин с дымящейся сигаретой в руке.

— Была в раде меж казаками битва великая, и положили было на том, что итти под самарские городы для разорения. И послали было и конное стадо для того походу. Да отложили.

Свирин старался говорить, тщательно подбирая тон и слова.

— Я понимаю, вас связывает старая дружба, общие воспоминания, – Свирин щелкнул зажигалкой и посмотрел на собеседника поверх язычка пламени. – Но я не прошу ничего сверхъестественного. Мне необходимо узнать, сколько стоит пистолет.

— Почему?

Его собеседник кивнул, не сводя с него тусклого взгляда.

— В дуэли использовались крупнокалиберные дальнобойные немецкие пистолеты системы Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом. Пистолеты системы Кухенройтера обладают значительно большей пробивной способностью, чем куда более современный пистолет – наган, и сравнимой с пистолетом «ТТ». С расстояния 10 шагов пуля, выпущенная из «кухенройтера», способна пробить грудную клетку человека насквозь. Это общие факты. Только этот пистолет, о котором ты спрашиваешь, особенный. Он отличается от своих собратьев той самой системы Кухенройтера.

— В тот день присланы были из Киева в Сечю к церкви черные попы на перемену прежним попам; и те попы выносили из церкви в раду святое евангелие и крест и от такова злова намерения их, запорожцев, уговаривали и отвращали.

— Чем же?

— Уговорили?

— Тем, что все владельцы этого пистолета погибают при странных обстоятельствах, – эксперт помедлил, будто бы раздумывая, не следует ли сказать еще что-либо. – Что за этим пистолетом тянется целая череда таинственных смертей и исчезновений. Знаешь, есть в этом мире что-то такое… потустороннее, что невозможно объяснить… И с этим пистолетом слишком много связано. Этот пистолет убивает. Тебе это надо?

«Если бывают неуместные вопросы, – подумал Свирин, – то сейчас пришла их очередь».

— Уговорили будто. Раду отложили до следующего дня.

— Не говорите глупостей, Андрей Валерьевич, – с досадой произнес Свирин, переходя на «вы». – Все пистолеты убивают, мне это известно.

— Я и не собираюсь говорить глупости, слишком стар для этого. Я просто констатирую факты. Из каждого пистолета можно убить, но этот убивает сам по себе. Сам, понимаешь! – эксперт приподнял бровь с безразличным видом.

— Что еще видели и слышали?

— Это какой-то бред. Я позвал вас для серьезного разговора, а вы наворачиваете горы дурацкой мистической ерунды. Мне странно это слышать именно от вас, ведь вы не тот человек, для которого легенды и мифы заменяют действительность.

Эксперт пожал плечами.

— В той раде видели мы русского человека с присланным некаким письмом.

— Какое письмо? О чем?

— А ты слышал, Вадим, о том, что когда Лермонтову, хорошему стрелку, был сделан со стороны секундантов намек, что он, конечно, не должен убивать своего противника, то он и здесь отнесся к нему с высокомерным презрением со словами: «Стану я стрелять в такого дурака». Это были роковые слова. Поводом для дуэли стали постоянные насмешки, карикатуры, унижение в присутствии дам, но последним роковым обстоятельством, из-за которого и прозвучал выстрел, стали слова: «Я в этого дурака стрелять не буду».

— От кого то письмо и для какова дела, о том мы не уведомились. В тот же день поехали из Сечи поздно. Что после того в Сечи станет чинитца, того нам неведомо.

— Не вижу никакой связи с сегодняшним днем, – возмутился Свирин.

— Связь в том, что дураки не перевелись и в наш век, и в том, что владельцы этого пистолета на протяжении полутора веков умирали страшной смертью. Тебе полезно знать, во что ты впутываешься.

Через неделю тому же Шеншину о событиях в Сечи рассказывал новобогородицкий житель Василий Любейченский:

— На протяжении этого века, – вздохнул Свирин, – многие умирали страшной смертью. Время было такое… Но все меняется. А что касается дураков… Это нам как раз в тему. Давай вернемся к разговору о Матвее Матвеевиче…

— Это имеет смысл?

— Был я в Запорожской Сечи для своих потреб. И в бытность мою мая в 13-м, и 14-м, и 15-м числех были в Сечи рады многие.

— Да… Гораздо больший смысл, чем вся эта мистическая белиберда о погибших владельцах пистолета.

Эксперт неожиданно улыбнулся.

— Что на них говорили? Какие решения приняли?

— Тогда я слушаю.

— Можно тебя спросить, ты ничего нового не заметил?

— Казаки скинули судью с судейства. И кричали в радах казаки, голудба, чтоб итить им под самарские городы, под Новобогородицкой и под Новосергиевской для разорения. И просили у кошевого и у всей старшины, чтоб наставили им полковника и дали б клейноты.

Эксперт молча смотрел на Свирина. Он как будто не слышал вопроса.

— Где? Когда? – не сразу, но все-таки наконец отозвался он.

— А как кошевой и старшина?

— Ты так и не понял где и когда? – взвился Свирин и выскочил из-за стола. – Тогда, когда бегал по фуршетам с халявным бухлом! Конечно, там трудно что-нибудь понять и заметить.

— Что я должен был заметить?

— Костя Гордиенко и куренные атаманы им от того намерения возбраняли, ходить не велели.

— То, что Матвеевич решил избавиться от нас! От всех.

— Я не понимаю, – подозрительно произнес эксперт.

— Почему?

— Сейчас объясню. – Свирин неожиданно успокоился, упал в кресло и заговорил спокойным голосом: – Кто дал наводку Матвеевичу на пистолет?

— В смысле? – под личиной безразличия мелькнула заметная искра интереса.

— Послано-де у них из Сечи на Москву для челобитья великому государю о жалованье 76 человек казаков. Если-де вы пойдете под самарские городы, то тех казаков на Москве задержат, заневолят.

Иногда Андрей Валерьевич соображал крайне плохо. Медленно. Последствия неумеренного употребления спиртных напитков, разрушающих мозг.

От такой «тормознутости» Свирин озлобился.

— Послушали казаки?

— Я у тебя спрашиваю: Матвеевич узнал про пистолет? – переформулировал он свой вопрос.

— Ааа, – протянул эксперт, – ты имеешь в виду Матвея Матвеевича? Уважаемый человек.

— Попервости не послушали, кричали против. И оттого Гордиенко кошевство покинул, с себя сложил.

— Ладно тебе, – нетерпеливо перебил его Свирин, – не коси под дурака, не бойся, никто нас не прослушивает и не записывает.

«Тем, кто тебя знает, трудно в это поверить», – подумал эксперт по антикварному оружию.

— Дальше.

— Так кто сказал ему про пистолет? От кого он узнал?

Эксперту ничего не оставалось делать, как признаться:

— От меня.

— Рада завопила, чтоб остался. И учинили его кошевым по-прежнему. После того Костя Гордиенко им опять возбранял, войсковых клейнот, знамя им не дал и полковника им не наставил.

— И ты не получил конверт с деньгами? – ехидно спросил Свирин.

— За что? – недоуменно повел плечами его собеседник.

— А казаки?

— За информацию! За нее. Это самое дорогое, что есть в этом мире. Так ты получил конверт с деньгами за информацию?

Эксперт насторожился.

— Те своевольники кричали, чтоб итить им к вору Булавину на помочь для добычи. Кошевой им сказал: как хотите, пойдите для себя (по своей охоте, инициативе. — В. Б.). И они, многие своевольцы, конные и пешие, ис Сечи пошли.

— Нет, не получил.

— Я тоже – нет. Но между нами одна разница. Я чувствую, когда меня предают, а ты – нет. Он стал другим, поверь, он изменился.

— Ты видел таких, какие пошли к Булавину?

— Послушай, Вадим, – эксперт с видимой неохотой, но все же смягчил тон. – Я не хочу осложнять себе жизнь, а это дело уж слишком запуталось. Кроме того, Матвей Матвеевич – очень влиятельный человек… Знаешь, как говорил мой отец? Он говорил: не лезь туда, куда голова не лезет.

— Видел, едучи дорогою из Сечи по той (западной. — В. Б.) стороне Днепра, многих казаков. Едут из Сечи купами и оказывают, бутто идут к вору Булавину. А в урочище Кочкасе (севернее Сечи на Днепре. — В. Б.) сказывают те же казаки, что идут: есть-де в том урочище и конницы немалое число. А куды их намерение: собрався и выбрав себе старшину, пойдут к вору Булавину или под самарские городы, того я подлинно не ведаю.

И эксперт, стараясь сдерживать подергивание лица, заговорил о том, что Свирин сам не знает, во что ввязался, что стоит остановиться, пока не поздно, что можно покаяться и рассчитывать на прощение. Иногда монолог эксперта становился более похожим на неразборчивое бормотание, и Свирин едва улавливал смысл его слов, иногда, напротив, речь его замедлялась и становилась четкой, убедительной.

Слушая эксперта, который старался убедить собеседника в своей правоте, Свирин подтянул к себе компьютерный стул и водрузил на него ноги в ботинках. Он не собирался раскрывать все свои карты, но хотел выглядеть убедительно и правдоподобно. И это ему удавалось.

Для властей постепенно становится ясной картина волнений в Сечи, намерений запорожской голытьбы идти на самарские (по реке Самаре — левому притоку Днепра) великороссийские города «для добычи», «разорения», на помощь Булавину. По данным Голицына и Шидловского, 21 мая в Ямполь пришли повстанцы Беспалого, который до этого «стоял с ворами ж по юртам». В тот же день в Бахмуте читали «воровское письмо» Булавина из Черкасска: тот сообщал, что скоро будет в том городке. За три дня до этого Илья Чириков, каменнозатонский воевода, узнал, что запорожские казаки плывут вверх по Днепру «в 17-ти дубах (лодках, выдолбленных из дуба. — В. Б.) многолюдством». Он послал своего человека в Сечь, чтобы узнать: «Куда их поход намерян?» О том же спрашивал письмом кошевого. Посланец быстро вернулся. Воевода в нетерпении ждал его:

— Не спорю, конечно, влиятельный, – сказал он. – Но ничто не вечно под луной. И все меняется.

— Ты уверен, что мыслишь в правильном направлении? – в тусклых глазах эксперта появился неподдельный интерес. В том мире, в котором он существовал всю жизнь, сдержанность являлась одним из неписаных правил. Поэтому эксперт сделал паузу, не закончил мысль, предоставляя следующий ход своему собеседнику.

— Ну, что? Видел кошевого?

Дело было нелегкое, и оба знали об этом.

Но ход был пропущен – зазвонил телефон, зашла секретарша и озабоченно спросила:

— Видел. Гордиенко говорил, что те казаки пошли и впредь многие пойдут для лесу довольного на Самару с их войскового ведома, а не бездельно.

— Он до сих пор ждет, что мне ему сказать?

И тем не менее надо было отвечать, ведь речь шла о звонке с Кавказа.

— Ну, понятно. Так, значит, говорил. Что-то не верится. А ты узнал: среди казаков какие слова носятся?

Свирин поморщился, как от зубной боли.

— Когда ты научишься говорить, как должно говорить секретарю? – зло ответил он секретарше. – От твоих интонаций голова разрывается.

Секретарша пожала плечами:

— Казаки говорят, что многие из них выбираютца в степь конницею с ружьем и з запасом, одвуконь. Слышал я в Сечи, что на сих днях приехали в Сечю от Булавина два человека и зовут их к себе. И по тому их возмущению в степь из Сечи выбралось в два дни человек с 300 и больши. И всеконечно запорожцы идут к Булавину. И те приезжие два человека с ними же. Собираются они в степи, в верховье реки Соленой, на Берде да близ Кленников, где преж сего он же, Булавин, стоял.

— Дайте денег, пойду на курсы, мне скорректируют тембр голоса… Так что, что мне ему ответить?

— Для чего они идут? Говорят о том казаки?

Видно по всему, что секретарша успела начитаться всяких книг вроде «Как добиться успеха» и теперь старательно подчеркивала свое единственное и неповторимое «Я». И она туда же! Надо же, все вокруг самоутверждаются!

Свирин вышел из себя.

— Намерение их воровское: разорять полковников и рандарей и богатые домы.

— Я тебе не денег дам, а уволю к чертовой матери, на твое место и на твою зарплату очередь выстроится, только свистни… Деньги… Курсы… Обнаглели вконец, – рявкнул он.

— Простите, – пробормотала секретарша, отступая.

— Скажи, чтобы перезвонил… Нет, не говори… Я возьму, – он сделал жест рукой, и секретарша окончательно отступила за двери.

В Белгород поступили сведения о сборе нескольких сот запорожцев в Кодаке; ожидают они себе полковника из Сечи. Московские власти наставляют воевод, гетмана Мазепу, «чтоб они запорожских казаков, которые похотят приставать к вору Булавину и к ево единомышленникам, от того воровства удерживали, а над ослушниками чинили военной поиск и промысл».

Когда за секретаршей закрылась дверь, он пару секунд смотрел на телефонную трубку, соображая, что именно он должен с ней делать.

В Сечи, как и на Дону, происходит раскол: одни казаки идут к Булавину, собираются в разных местах, готовят конские табуны, берут с собой припасы; другие, во главе с кошевым, опасаются, ведут себя осторожно — гультяям, настроенным весьма решительно, поход разрешают, но на свой страх и риск; остальным, колеблющимся, «старым» казакам, «возбраняют», и они остаются в своих куренях.

Потом вспомнил и сказал:

С противоположной, восточной стороны донского пограничья власти тоже получали тревожные вести. Вскоре после избрания Булавина войсковым атаманом на Волге, в районе города Дмитриевска, что на Камышенке (Камышин), появился повстанческий отряд. О событиях, там разыгравшихся, рассказывал две недели спустя поручик Иван Муханов Никите Кудрявцеву, коменданту Казани, куда бравый солдатский командир бежал со страху из Дмитриевска:

— Алло…

Он не сразу понял, кто звонит, а когда понял, разозлился страшно. Только этого не хватало. Он исподтишка взглянул на эксперта – наблюдает ли он за ним. Наблюдал, еще и как! Смотрел своими тусклыми, невыразительными, выцветшими от алкоголя глазами. И под этим взглядом Свирин не мог сказать звонившему все, что о нем думал.

— Сего мая против 13-го дня, в ночи, часа за три до дни (до рассвета. — В. Б.), спал я в доме своем и услышал в Дмитреевску пушечную стрельбу. И, прибежав к той стрельбе, увидел я в городе воровских казаков, конных и пеших; стреляют они из пушек по воротам воевоцкого двора — для того, что воевода Данила Титов от них заперся в том дворе.

— Где же были твои солдаты? — Комендант недоверчиво смотрел на поручика. — И сам ты что делал?

— Дмитреевские солдаты тут же в городе по улицам ходят с ружьем. Я стал им говорить, чтоб они с теми воровскими казаками учинили бой. А они мне сказали: иди ты от нас прочь, до коих мест сам жив! А воры ездят на лошадях по улицам и им, солдатам, говорят: вы нас не бойтесь, нам дело не до вас; надобны нам воевода да начальные люди.

— Дальше что было?

— Ничего не понимаю. Ладно…

— Те воры у воеводского двора ворота выбили и пошли на двор, а другие, отделясь, пошли в пороховой погреб и поставили у него свой воровской караул.

— Ты не можешь говорить? – поинтересовались где-то там далеко.

— В данный момент – нет.

— Что учинили они с воеводой?

— Посмотри свою электронную почту, – посоветовал далекий собеседник.

— Да, – сказал Свирин в трубку, – а эти твои люди – они надежные?

— Того я не ведаю, потому что, видя дмитреевских солдат с теми ворами согласие, побежал из города тайно в степь к Саратову, чтоб тебе о том ведомость учинить в Казани. И шел до Саратова семь дней один.

— Надежнее не бывает, – последовал ответ.

— Да. Звони.

Муханова охватил такой панический ужас, что он в течение недели добрел до Саратова, откуда еще через неделю перешел в Казань, весьма далеко от места своей службы. Из дальнейших расспросов выявились новые любопытные подробности:

— Сколько тех воров было в Дмитреевске?

Пошли гудки.

Свирин взглянул на эксперта. Тот выглядел невозмутимым.

— По моему присмотру было с 400 человек.

— Я вот тут, пока ты говорил, наблюдал за твоими рыбами.

— И что?

— А до их приходу в Дмитреевске об их намерениях ничего не знали? Не слыхали?

— Рыбы у тебя интересные. Одна все время берет камешки в рот и отбрасывает в сторону, берет и отбрасывает… Пока ты по телефону общался, она уже глубокую ямку выкопала. Глубокую ямку себе вырыла. А когда другие рыбы к ней подплывали, она их отгоняла. Агрессивная. Что бы это значило?

— Не знаю, может, заболела или что…

— Воевода дмитреевской Титов до их приходу для проведыванья про них, воров, в казачьи городки посылал дмитреевских солдат почасту.

— Они что-то подобное делают, когда икру собираются откладывать…

— Что те посыльные говорили?

– Понятия не имею, надо будет спросить у того, кто за ними ухаживает.

— Так ты не сам ухаживаешь за ними? – удивился эксперт.

— Они приезжали к воеводе, в доездах писали и на словах сказывали, что у казаков никакова воровства и вымыслу на государевы городы нет.

— Конечно нет. Специалист приходит, – Свирин ухмыльнулся, – вроде тебя… только по рыбам…

Свирин начал хохмить, потому что чувствовал – возвращения к прерванной теме быть не может, но попытался повернуть разговор в прежнее русло.

— Значит, знали и скрывали?

— Так. Что касается пистолета…

— Я узнаю его истинную цену, – пообещал эксперт. – Кстати, как твоя жена?

— Так, получается. Теперь стало явно, что те посыльщики, дмитреевские солдаты, такой их (казаков-булавинцев. — В. Б.) воровской вымысел ведали и нарочно ему, воеводе, не сказывали.

Это был удар ниже пояса. Значительно ниже пояса. И было очевидно, что приберегался он напоследок.

— Не знаю, давно не видел, – равнодушно ответил Свирин.

— Не живешь с ней? – эксперт неодобрительно покачал головой.

Взятие булавинцами Камышина, неожиданное и стремительное, причем по достигнутой заранее договоренности с солдатами местного гарнизона, всполошило воевод. Они ожидают похода булавинцев к Саратову и другим городам по Волге, вплоть до Казани. Позднее стало известно, что булавинцы побили в Камышине солдатских офицеров, посадили в воду бурмистра и двух целовальников; воевода же «укрылся, а где, — ныне неведомо».

— Уже давно.

— Ну, смотри сам, это твое дело. Так цену я узнаю, – произнес эксперт и, не прощаясь, скрылся за дверью.

Повстанцы взяли воеводские пожитки, пушки, порох, свинец, «также таможенную и кабацкую и соляной продажи казну»; эти пошлины, сборы и взимали утопленные ими бурмистр и целовальники. Они же выбрали из камышинских солдат атамана и старшину и велели обоим «чинить право казачье, а соль велели продавать по 8 денег пуд».

Это действительно было его дело со всеми вытекающими из данного обстоятельства плюсами и минусами, напоминания о которых было далеко не достаточно, чтобы вывести его из себя. Но фраза о цене прозвучала неоднозначно. Какую, спрашивается, истинную цену он собирался узнавать? Цену пистолета или цену слов, сказанных Свириным? Или цену самого Свирина? Цену преданности? Цену предательства? Старой дружбы?

В Камышине, как и во всех других местах, повстанцы вводили порядки казачьего самоуправления, расправлялись с начальными людьми. Снизили цену на соль. В Черкасске Булавин то же сделал для хлеба.

Свирин прошелся по кабинету, посмотрел на рыб в аквариуме. Одна из рыб действительно вела себя странно – выкопала в грунте относительно глубокую ямку и отгоняла от нее всех рыб. «Да ну ее, – подумал Свирин, – к чертям собачьим».

Свирин снова опустился в кресло. Оно нежно приняло его, приютило, он словно слился с ним в одно целое. И не только с ним – со всем своим кабинетом. Все полезное и ценное, что было в окружающих предметах, потянулось навстречу всему полезному и ценному, что было в нем. В комнате стояла полная тишина. Звуки с улицы доносились непрерывным низким гулом, который отчасти успокаивал.

Продолжалось восстание в Тамбовском и соседних уездах. Власти должны были успевать всюду — помимо. Дона и соседних уездов, волнения и восстания продолжались или начинались в Башкирии и под Астраханью, в Запорожье и других местах. Массовое недовольство, выплескивалось наружу в разных местах. Канцлер Гаврила Иванович Головкин, сообщая царю о взятии Булавиным Черкасска, о «шатости» Сечи Запорожской, добавляет: вся шляхта смоленская бьет челом, что многие их крестьяне бегут из деревень с семьями к Брянску, «в новозаведенную от Василья Корчмина слободу на Ипуть реку», «их, помещичьи, дворы разоряют, животы (имущество. — В. Б.) грабят и людей их бьют до смерти». Из письма к нему, Головкину, смоленского воеводы Салтыкова стало известно: посылал он за теми беглыми крестьянами воинские команды с капитаном и прапорщиком. Но крестьяне с ними бились, убили одного солдата, другого ранили. То же сообщил дорогобужский воевода: бегут к Брянску крестьяне из Вяземского и других уездов с семьями. У них имеются пищали и рогатины. Идут «большими станицами» — человек по 100, 200, 300, 500 и более, «кроме женского полу», «поднявся целыми селы и деревни, через Дорогобужский уезд; идучи, чинят великое разорение и по селам и деревням крестьян с собою подговаривают, и многие к ним пристают. А которые их помещики и их люди и крестьяня за теми беглецами гоняютца в погоню, и по них стреляют (беглецы. — В. Б.) из ружья и бьют до смерти».

Свирин откинулся в кресле.

— Все под контролем, – бодрым и уверенным голосом сказал он сам себе.

Но получилось неубедительно, он был в плохой форме. Зато последовавший за словами вздох, похожий на стон, прозвучал вполне искренне.

Головкин писал к Салтыкову, приказывал послать против беглецов «в прибавку» солдат, шляхту, конных рейтар «пристойное число с добрыми офицеры»; ловить тех крестьян, возвращать их помещикам, а тех, кто будет «боронитца ружьем», вешать «по дорогам, где пристойно».

Он закурил и задумался. Потом, выпустив колечко дыма, понаблюдал, как оно тает в воздухе. Вид у него был озабоченный.

— Успокойся, – выдохнул он со следующей струей дыма. – Все под контролем. Все ниточки у меня.

Почти по всей Европейской России поднимается па борьбу угнетенный люд, и Булавин с повстанцами знают об этом. Новый войсковой атаман, избранный волей восставших, принимает энергичные меры для расширения движения.

Так он успокаивал сам себя.

И все равно ему было совсем не по себе. Все не клеилось. Контролирует ли он ситуацию? Черт его знает. Открытый вопрос.



Он ткнул сигарету в пепельницу и со злостью затушил ее о дно – пока не погасла последняя искра. И беспокойно поерзал в кресле, забарабанил по столу костяшками пальцев, потом в задумчивости полузакрыл глаза.

И при чем здесь жена? Вряд ли, чтобы он не знал, что с женой Свирину пришлось расстаться. Все знал, просто решил надавить на болевую точку. Так ведь не болит, но все равно неприятно. Все напоминания о жене Свирин воспринимал как плохую примету. Вспомнил о ней или поговорил – и жди проблем. Хуже, чем если черная кошка дорогу перебежит. Была такая закономерность. А может, наоборот, Свирин про жену вспоминал в самые неприятные моменты жизни, словно пытаясь по старой памяти обвинить ее во всех своих неудачах, сбросить на нее свое напряжение.

Да, с женой у него были большие проблемы. Она так достала. В свое время пришлось даже обратиться к семейному консультанту. Сейчас у нас это стало модно, появилась вера, что чудо-психологи способны решить вместо тебя (или вместе с тобой) все проблемы. Короче, еще один способ вытрясать деньги у людей.

Так вот ходили они к семейному консультанту, долго выбирали его, пропускали через «сито годности». Свирин считал, что психотерапевт должен, как минимум, нормально внешне выглядеть, у него должна быть развита речь, он должен обладать не только разносторонними профессиональными знаниями, но и обязательно соблюдать определенные этические правила по отношению к клиенту.

Нашли вроде бы такого. И что? Сначала долго вешал лапшу на уши относительно того, что «необходимо стремиться к достижению наиболее полного понимания близкого человека. Самое страшное, когда человек чувствует себя одиноким в семье. В такой ситуации человек сам чувствует, что нуждается в помощи, но, не находя поддержки, пытается сам бороться с этими проблемами, часто доводя себя до нервного срыва». Он, Свирин, и сам такое может рассказать кому угодно и быть при этом более убедительным. А как поступить в конкретном случае, когда жена создает проблемы на ровном месте, не дает жить?

Ведь молодая совсем еще женщина, тридцать пять лет. И ни с того ни с сего у нее вдруг появилась слабость, вялость, головные боли, нарушился сон. Она стала раздражительной в семье. Он, Свирин, совершенно перестал понимать это существо, которое при этом требовало какой-то ласки от него и неизменно стремилось спать с ним в одной постели. А он мог заснуть только один. Секс – это одно. Но спать люди должны отдельно. Да и какой секс в семье? Так, редкий и печальный. Жену он перестал понимать совершенно, вплоть до того, что однажды сказал ей:

– Ты отоспись хорошенько – одну ночь, вторую ночь отоспись и держи свои эмоции при себе, будь нормальной, как это было раньше. Даже дети начинают страдать от тебя.

Но она уже не могла себя сдерживать, утром она чувствовала вялость, потом различные домашние проблемы сваливались на ее голову. Она не сдерживалась, раздражалась, начинала кричать на детей. К тому времени, когда надо было ложиться спать, она доходила до такого состояния, что переживала этот срыв, и сон нарушался. Она решила как-то лечиться, обратилась за помощью к терапевту, тот отправил к невропатологу, невропатолог назначил снотворное. Снотворное помогало в течение некоторого времени, потом перестало помогать. Она начала понимать, что дело не только в снотворном. И пошла на прием к психотерапевту, который сказал: «Чтобы изменить эмоциональную ситуацию в семье, надо встретиться с вашим мужем».

Свирин согласился встретиться с этим горе-консультантом, который долго объяснял, что «на фоне дезадаптации у нее появилась слабость». «Вы должны были понять это, а не делать упреки своей жене. Вы могли бы ей помочь дома, в быту», – сказал психотерапевт Свирину.

Ему пришлось с психотерапевтом больше бесед вести, чем с женой. Этот человек много работал, отрабатывал его, Свирина, денежки. Он старался, но все время принимал сторону жены, а ведь не она ему платила.