Самое же противное заключалось в том, что московские водители-мужчины не прощали женщине, если только она не сидела за рулем престижной иномарки, ни одной промашки.
Стоило Ирине зазеваться или не успеть \"воткнуть\" нужную передачу на светофоре, не найти вовремя места для парковки или, наоборот, просвета в потоке для выезда со стоянки, как каждый мужик за рулем считал своим долгом показать, что женщина за рулем – национальное бедствие. Они сигналили, крутили пальцами у виска, \"подрезали\" машину Ирины, а иной раз вообще выкрикивали в открытые форточки что-нибудь оскорбительное и мерзкое. На снисхождение, сочувствие или хотя бы понимание ей в своих \"Жигулях\" на московских улицах рассчитывать не приходилось.
А тем временем ее подруги на престижных иномарках являлись предметом уважения или легкого \"автомобильного\" флирта – им прощалось даже то, что прощать вряд ли следовало… Вот и сегодня, рванув, чтобы не мучиться с включением первой, с последнего светофора на второй передаче, Ирина влетела во двор своего дома в жутком настроении.
Во-первых, снова подвела \"таратайка\" – кнопка в замке багажника вдруг стала нажиматься настолько туго, что Ирина еле-еле смогла открыть багажник, чтобы забросить туда купленные в универсаме продукты. Во-вторых, допек милиционер:
Ирина не успела еще отъехать от работы и пятидесяти метров, как откуда-то взявшийся страж порядка на дорогах безжалостно штрафанул ее за непристегнутый ремень безопасности. Не помогли ни улыбки, ни упрашивания – обычное ее оружие в борьбе с гаишниками. А ведь и в этой неприятности была виновата только машина – ремень находится в ее салоне в столь неудобном месте, что ей, усевшись за руль, приходилось мучительно изгибаться и выворачиваться, пытаясь дотянуться до этого средства пассивной безопасности. Естественно, каждый раз совершать этот подвиг с пристегиванием Ира не собиралась.
В-третьих, у Ирины сегодня \"сорвался с крючка\" верный суперклиент – крупная компания по оптовой торговле обувью была перехвачена конкурирующим рекламным агентством как раз в тот момент, когда, казалось, до полной победы оставалось чуть-чуть – только дожать. Но… Создавать рекламу обуви и пожинать плоды в виде выплат клиента и процентов от контракта будут теперь другие.
Вдвойне обидно было оттого, что Ирина не понимала, никак не могла уловить, где, в какой момент она совершила ошибку, почему не сумела доказать, что именно ее рекламное агентство самое лучшее, самое профессиональное и самое выгодное для клиента.
Наконец, главная катастрофа сегодняшнего дня приключилась с Ириной тоже на работе. Это случилось неожиданно. Обычно она отлично чувствовала приближение \"проблемы\" без всякого календаря, – начинал болеть живот, распухали, наливаясь буйной силой, груди. На этот раз все симптомы свидетельствовали о том, что в запасе у нее есть еще как минимум три дня, а значит, есть время подготовиться.
Но сегодня все на свете ополчилось против Ирины, и природа подвела ее в самый неожиданный момент – как назло, именно в тот день, когда она вздумала надеть свой элегантный белый костюм. Ни о какой работе больше не могло быть и речи. Кое-как воспользовавшись подручными средствами, вконец измученная и расстроенная, Ирина отпросилась и убежала с работы еще задолго до обеда. Она отлично знала, что Павла в это время дома нет. Рабочий день в его компьютерной фирме не регламентировался никакими временными рамками, и даже в самые \"короткие\" дни он возвращался домой не раньше семи-восьми вечера.
Детей забирать из сада было еще рано, а потому Ира надеялась полежать пару часов в тишине и спокойствии, дабы привести в порядок нервы.
Яростно хлопнув дверцей \"девятки\", молодая женщина нажала кнопочку сигнализации и центрального замка на брелоке и, не проверяя, закрылись ли двери, поспешила в подъезд, к лифтам. (\"Ну хота бы кто угнал ее у меня! Может, тогда новой удалось бы разжиться!\" – думала она иногда.) Ирина не обратила внимания на то, что кто-то зашел в подъезд вслед за ней и остановился у нее за спиной в ожидании лифта. Она была сейчас слишком занята своим самочувствием и своими проблемами, чтобы обращать внимание на всякие мелочи.
Только войдя в лифт и обернувшись к дверям, Ирина увидела, что попутчиками ее стали двое молодых небритых людей с явно кавказской внешностью.
Смутная тревога охватила ее. Вряд ли кому-нибудь понравилось бы такое соседство в тесной кабинке полутемного грязного лифта.
Беспокойство Ирины усилилось, когда парни нажали кнопку шестого этажа – как раз того, на который ехала и она. Она хорошо знала своих соседей и была уверена, что ни к кому из них раньше кавказцы не приходили – ни у кого на юге не имелось ни родственников, ни друзей.
Вскоре лифт остановился и двери открылись.
Прямо напротив выхода из кабины красовалась табличка – \"6-й этаж\", так что сомнений не было – приехали они как раз туда, куда хотели.
Почему-то Ирина не торопилась выходить из лифта первой. Она будто ждала чего-то, давая кавказцам возможность начать действовать.
Ее равнодушие к шестому этажу подействовало на парней странно. Возникло замешательство. Они топтались на месте, словно не зная, что делать дальше. Тот, что был повыше, мельком взглянул на нее, а затем, коротко кивнув своему напарнику, первым вышел из кабины. За ним последовал и второй. Ирина тут же нажала кнопку девятого этажа и облегченно вздохнула, как только двери кабины закрылись и она наконец осталась одна.
\"И чего я испугалась, как девчонка? Ну мало ли какие тут дела у них. Может, кто-то из соседей объявление какое-нибудь дал, вот эти черные и пришли. А я сразу паниковать начинаю. Тьфу! Это, наверное, из-за месячных\".
Раздражение, мучившее ее целый день, снова нахлынуло со всей возможной силой, но сердиться ей теперь приходилось лишь на саму себя.
– Дура! Теперь давай, пили пешком три этажа вниз! – пробормотала она и поспешила на лестницу.
Она пробежала уже четыре пролета вниз, как вдруг, словно натолкнувшись на невидимую стену, остановилась. Сердце ее сжалось от предчувствия беды – на площадке между седьмым и шестым этажами стоял мужчина.
Незнакомец курил, глядя в открытое окно и не обращая на Ирину ни малейшего внимания. Наверное, и она его не заметила бы, потому что не имела привычки рассматривать незнакомых мужчин, а тем более этой породы – с золотой печаткой на пальце, в шелковой рубашке и широких черных брюках из блестящей ткани, – если бы не одно \"но\"…
Этот курильщик тоже явно был выходцем с Кавказа!
Видимо, он услышал ее шаги, услышал, как резко она остановилась, и повернул голову к ней, с любопытством ощупывая ее взглядом.
Ирина совсем растерялась.
Стоять вот так, как истукан, боясь сделать шаг дальше? Смешно. Да и зачем демонстрировать ему и его друзьям (только бы они не оказались его друзьями!) свой страх, свою неуверенность? Наоборот, следовало вести себя как можно естественнее и решительнее, не показывая своей слабости!
Ирина смело пошла вниз, на свой этаж, мимо расфранченного курильщика.
Однако на ее этаже за это время ситуация не изменилась. Кавказцы, которые ехали с ней в лифте, все так же топтались на площадке. Высокий настойчиво звонил в дверь соседей, живших напротив квартиры Снежковых.
Преодолевая последние десять ступенек пролета до дверей квартиры, Ирина лихорадочно соображала, что ей делать.
Вот ведь как бывает! Целый день ее раздражало присутствие вокруг нее людей – ей так хотелось одиночества и покоя. А сейчас она отдала бы все на свете, лишь бы только появился здесь, на лестнице, кто-нибудь из ее соседей, желательно мужского пола, помоложе и поздоровее.
\"Ладно, пройду мимо, будто меня это не касается, и поеду к маме. А потом, когда вернется с работы Павлик, попробуем во всем разобраться вместе\".
Она уже почти прошла мимо кавказцев, как вдруг ее буквально пригвоздил к месту оклик:
– Ирина Снежкова?
– Что? Вы меня? – от неожиданности переспросила Ирина, резко остановившись.
– Тебя, тебя, – высокий кавказец подошел к ней вплотную, в то время как тот, что был ростом поменьше, быстро зашел сзади, отрезая ей путь к отступлению, а курильщик спускался сверху. – Ты Снежкова?
– Нет, что вы. Вы ошиблись…
– Ладно, хорош дурочку ломать. Иди открывай двери, говорить будем, – высокий кивнул на дверь в квартиру Ирины, жестом приглашая хозяйку действовать.
– Я ничего не знаю. Это не моя квартира, вы ошиблись, – растерянно лепетала женщина, не зная, что и придумать. – Я никакая не Снежкова…
– Я сказал – хватит! – высокий начал волноваться, повысил голос, и его кавказский акцент сделался гораздо заметнее. – Открывай. Не здесь же беседовать – разговор у нас будет конфиденциальный.
– Я не открою. Я буду кричать. Я сейчас позову на помощь. Уходите отсюда…
Договорить Ирина не успела. Широкая сильная ладонь зажала ее рот, а локтевым сгибом другой руки маленький кавказец сильно сдавил ее шею.
Освободиться от этой железной хватки Ирина не могла, как ни старалась и как ни крутилась.
– Али, быстро обыщи ее сумочку и карманы.
Ключи, должно быть, там лежат, – скомандовал высокий курильщику. – И быстрее шевелись, козел кайфанутый, – не век же нам здесь, на лестнице, торчать.
Этот кавказец-курильщик был и впрямь какой-то заторможенный – все его жесты протекали в странном замедленном ритме, и иногда создавалось даже впечатление, будто руки и ноги его шевелятся независимо от желаний их владельца, постоянно совершая неверные, нечеткие движения. Ирину поразили глаза курильщика – стеклянные, мутные, отрешенные. Она готова была поспорить, что они не слишком помогают ему ориентироваться в пространстве и воспринимать все окружающее. Да, глаза выдавали в нем законченного наркомана, да и курил он, когда женщина увидела его впервые, наверняка какую-нибудь травку.
Курильщик подошел к Снежковой, молча, без всяких эмоций на лице взял из ее рук сумочку и углубился в изучение ее содержимого. Прошло не меньше минуты, однако ключей от квартиры наркоман обнаружить в сумочке так и не смог, и это окончательно вывело из себя старшего среди кавказцев:
– А ну дай сюда! Копаешься три часа, никак найти не можешь. Просил же тебя по-хорошему – не перебирай дозы, никакого толку теперь с тебя, элементарной вещи не поручишь… Обыщи пока ее карманы, может, там ключи.
Высокий кавказец отобрал сумочку у наркомана, и тот снова подошел к Ирине. Теперь она убедилась наверняка, что курильщик очень слабо соображает, где он находится и что делает. Он обыскивал ее так, будто перед ним стоял мужчина, – похлопывающими движениями рук прошелся по ее груди, талии, животу, бедрам, затем быстро ощупал ее ноги и только затем перешел к карманам пиджака. При этом Ирина явственно ощущала, что ощупывал он ее в совершеннейшем равнодушии ко всему тому, что скрывалось под одеждой, – ее тело его совершенно не интересовало. Ну а уж зачем понадобилось ощупывать ее ноги в тонких прозрачньк колготках, она вообще не могла понять.
Кавказец, видимо, просто автоматически повторил весь когда-то заученный стандартный процесс.
– Ключей у нее нет, – доложил наконец наркоман, разогнувшись, но старший, обнаруживший искомое в сумочке, оттолкнул его в сторону, подошел к двери и вставил ключ в замочную скважину:
– Конечно, в карманах нет, они в сумке у нее лежали, идиот слепой. Заводи!
Ирина даже не успела сообразить толком, что произошло, как уже оказалась в прихожей своей квартиры – это маленький кавказец, зажавший ей рот и шею, на удивление сильным для своей комплекции толчком в мгновение ока зашвырнул ее внутрь. В ту же секунду дверь за ними захлопнулась, и Ирина оказалась наедине со зловещей троицей в собственной запертой изнутри квартире.
– Что вам нужно? Деньги? Что? Я сама все отдам, только не трогайте меня, – тут же заговорила женщина, как только ей перестали зажимать рот.
– Отдашь все, конечно, куда ты денешься, если попросим, – оскалился в противной улыбке старший кавказец. – Но вообще-то мы поговорить пришли. Что-то ты, хозяйка, не слишком радостно гостей встречаешь, а? Или недовольна чем-нибудь?
– Чего вы хотите? Уходите лучше по-хорошему! Я сейчас кричать буду – соседи прибегут, милицию вызовут. Сейчас муж с работы вернется.
– Дура, заткнись! Тебя не просили открывать твою пасть, ясно? – рявкнул на нее старший кавказец. – Мы тебя уже два дня пасем и отлично знаем, где твой муж, где твои дети и даже где твои соседи. Кричи не кричи, все равно на площадке сейчас никого нет, все твои соседи на работе, а муж твой раньше восьми домой не приходит.
– Отпустите меня! Я сейчас сама вам отдам все деньги, что есть в доме. Золото свое… Я все сама отдам, честное слово, только не надо…
– Что нам надо, мы и без того знаем. Али, ты помнишь, что нам надо от этой соски? – снова мерзко засмеялся главарь бандитов.
– Трахнуть ее нам надо, что ли? – вяло поинтересовался наркоман, не желавший из-за такой ерунды, как секс, возвращаться из мира своих грез.
– Умница ты у меня! Аслан, ты посмотри – помнит, хоть и обкурился с самого утра.
– Наверное, когда ощупывал ее – вспомнил, для чего сюда явился. Понравилось, Али?
– Пошел ты… – вяло огрызнулся наркоман, но смысл разговора, видимо, до него дошел – Ирина в первый раз за все это время увидела наконец его осмысленный и заинтересованный взгляд, которым он окинул ее.
Женщине стало страшно:
– Перестаньте! Вы не сделаете этого, ребята, вы же не скоты…
– Заткнись, сучка! – снова рявкнул на нее старший, снимая свой идиотский малиновый пиджак.
– Я больна СПИДом…
– ..А также сифилисом и триппером. Еще что-нибудь нам расскажи! Ты – баба замужняя. Это мы тебе подарим что-нибудь, – подленько осклабился коротышка, которого назвали Асланом. – А ты от нас мужу подарочек сделаешь, ха-ха!
– Иди сюда, покажись!
Высокий подошел к ней, и не успела Ирина поднять руки, как он, захватив ее блузку у воротника, резко дернул ткань вниз, вырывая весь перед блузки.
– Ух ты, какое у нее вымя! – он схватил ее левую грудь, больно сжав плоть двумя пальцами у самого соска.
От боли и брезгливости Ирина забыла страх и ударила кавказца по руке, сбив с груди его ладонь:
– Убери руки!
– Ах ты сука! – не размахиваясь, кавказец коротко ударил ее кулаком в ухо.
Ирина не устояла на ногах. Падая, она ударилась плечом о косяк двери, но сначала этого не почувствовала – так сильно болело в ухе, таким нестерпимым гулом наполнилась голова.
\"Убьют! – почему-то сразу решила она. – А на кого я детей оставлю? Павлик рано или поздно все равно женится, и будут они сиротами\".
– Вставай! Чего разлеглась, как корова? – словно сквозь вату донеслось до нее приказание высокого. – Не здесь же тебя иметь.
Она попыталась подняться, автоматически поправляя задравшуюся юбку, но тело плохо ее слушалось – сильно кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота.
Она не почувствовала, а скорее увидела, словно в кошмарном сне, как приблизились к ней невысокий кавказец и наркоман, как резким рывком поставили ее на ноги и потащили в спальню, на их с Павлом кровать. Почти теряя сознание от страха и беспомощности, еле соображая, что с ней происходит, Ирина почувствовала, как чьи-то руки бесцеремонно, вырывая молнию и кнопки, стащили с нее юбку и тут же рванули тонкое кружево трусиков, грубо обнажая тело.
В ужасе Ирина закрыла лицо руками. Скованная этим кошмаром, будто сошедшим на нее из какого-то фильма ужасов, не имея сил сопротивляться, захлебываясь отвращением, она инстинктивно сжалась, пытаясь превратиться в твердь, в камень, с которым ничего не смогут поделать. Но все те же сильные руки безжалостно раздвинули ее ноги, и она закричала – беззвучно, отчаянно…
– О, бля, смотрите, да у этой сучки менструация! Тьфу, корова, нашла время! – высокого кавказца, первым подступившего к ней, буквально затрясло от отвращения. – Свинья грязная! Как работать с этими бабами?!
– Что теперь с ней делать? – растерянно спросил маленький бандит, удивленно хлопая глазами и бесстыдно рассматривая прокладку Ирины.
– Что, что… – высокий был в ярости. – Разве у нее только одна дырка? Отсосет!
До Ирины, находившейся в прострации, смысл этих слов дошел почему-то сразу. Странно замычав и боясь открыть рот, она поползла из-под высокого, пользуясь тем, что ее ноги отпустили.
Однако кавказец оказался проворнее – он быстро прыгнул ей на грудь, больно придавив коленями к кровати ее руки у локтей. Пошевелить руками, закрыть ими лицо она теперь не могла.
Ирина даже в такой ситуации успела удивиться – когда же этот подонок сбросил с себя брюки, оставшись ниже пояса совершенно голым? Женщина заворочалась, пытаясь сбросить с себя насильника, но он лишь подпрыгнул на ней, еще сильнее придавливая ее своим весом к кровати.
– Куда, сучка? Ты еще не поработала! А ну соси моего красавчика! – чуть наклонившись вперед, бандит обеими руками схватил Ирину за голову, не давая возможности отвернуться, и ткнул членом ей в губы.
Мерзкий хохот мучителей, страшное унижение, невыносимая вонь давно не мытого тела кавказца сделали свое дело. Ирина даже не пыталась сдерживаться – ее вырвало прямо на насильника, на его \"мужское достоинство\".
– Бля! – заревел тот страшным голосом, соскакивая с женщины как ужаленный и с ужасом рассматривая свои изгаженные гениталии. – Ты что, сука, охренела?!
Ирина не успела защититься – страшный удар пяткой в живот заставил ее сжаться в комочек, повернувшись к мучителю спиной, но спустя еще миг ужасная боль ворвалась в тело сзади, разливаясь обжигающей волной от почки, и она вытянулась на постели, уже не понимая, где у нее больше болит.
Несколько долгих мучительных минут все три бандита избивали женщину – избивали жестоко, стремясь достать до самых чувствительных мест, не смягчая силы ударов.
Ирина, в первые мгновения почти обезумевшая от обрушившейся на нее боли, затем обмякла и лежала пластом, безразлично и безучастно принимая все новые и новые удары. Это тело после того, что с ним проделали, словно перестало быть ее телом.
Растерзанная, измученная женщина лишь удивлялась, почему она не теряет сознания. Ей хотелось отключиться, не видеть, не слышать, не чувствовать рядом с собой этих подонков. Ирина лежала теперь без всякого движения, без звука – будто боксерская груша, брошенная здесь, на кровати, для отработки ударов.
Наверное, ее крики и попытки защищаться воодушевляли бы бандитов, но такая реакция Ирины заставила их в конце концов испугаться.
– Все, хорош, а то сдохнет, а нам это не на руку, – скомандовал высокий.
– Ты же сам начал… – попробовал возразить наркоман, но старший тут же оборвал его:
– Тебя не спрашивают, кто начал! Я сказал – хорош, а то прибьем суку!
– Ладно.
– Сидите здесь, сторожите ее, чтоб не вздумала чего выкинуть, а я пойду помоюсь… Сука, бля, всего изгадила, падла, мыться надо идти…
Что-то еще бормоча по-своему, он ушел в ванную, а Ирина осталась с Асланом и Али.
– Что, Али, может, ты все еще хочешь ее натянуть? – заржал маленький Аслан, похотливо кивая на голое тело женщины.
– Сам лезь, если охота.
– Но ты же хотел!
– А сейчас не хочу.
Ирина слушала все эти разговоры, не в силах даже пошевелиться. Голоса долетали до нее как сквозь стену, и она мало понимала из того, что происходило вокруг нее. Да и вообще ей все уже стало безразлично, и она даже не пыталась прикрыться, спрятаться, бежать.
Она только вглядывалась в лица бандитов сквозь все сильнее заплывающие веки, – чтобы запомнить этих подонков навсегда, чтобы память не подвела ее в тот момент, который обязательно наступит – когда придет их время платить ей по всем выставленным ею счетам.
В том, что такое время придет рано или поздно, Ирина не сомневалась – прощения им быть не могло. Бог этого не допустит…
– Зря! Смотри, как она глазами-то зыркает – горячая, страстная…
– Пошел ты!
– Ладно, не злись… А классно она Ваху обрыгала, а? Он раскатал губу – отсосет, отсосет…
– А он ей не понравился, ха-ха!
– Пошел теперь хрен свой мыть…
– Заткнись, – рявкнул с порога вернувшийся главарь. – Не дорос, падла, меня подкалывать.
– Да я шучу, чего ты… – попытался оправдаться Аслан, отступая от натягивавшего штаны высокого бандита.
– Шутник… Как баба, отошла хоть немножко?
Шевелится? Или сдохла уже?
– Лежит, смотрит.
– Эй, слышишь меня? – наклонился над Ириной высокий, заглядывая ей в лицо.
Ирина хотела бы плюнуть в его мерзкую рожу, но сил у нее хватило лишь на то, чтобы беспомощно замычать, с животной ненавистью прожигая его взглядом.
– Ну, значит, слышишь. Тогда слушай внимательно – это наше первое предупреждение…
– Ты уверен, Что она тебя понимает? – спросил главаря Аслан, с беспокойством глядя на безжизненное лицо их жертвы.
– Хрен ее знает, но мычит же… А не слышит меня, так все равно до ее папашки рано или поздно дойдет, за что его дочку отделали.
– Наверное, – согласился маленький бандит, неуверенно пожимая плечами.
– Ты слышишь, что я говорю? – снова склонился над ней высокий. – Короче, передай папочке, генералу Тихонравову, что это наше первое предупреждение. Срок вышел позавчера, а о новой партии он так и не позаботился. Короче, ему дается еще три дня на размышление…
– Не, срок она точно не запомнит, – протянул наркоман, но Возген только яростно стрельнул в его сторону взглядом, приказывая замолчать.
– Три дня пусть думает. Если он после этого не выполнит свои обязательства, разговор будет уже не только с тобой, но и с твоей дочкой. На этой вот кровати обеих научим мужчин любить. Слышишь, да? Небось и дочка у тебя такая же холодная да неумелая, как и ты? Ничего, с нами она всему научится, специалисткой станет…
– Это уж точно, научим, – со смехом поддержал его маленький. – Даже три дня ждать не хочется ради такого великого дела!
– Короче, не забудь передать все это папашке.
Муса его предупреждал – бизнес шуток не любит, – высокий выпрямился наконец и окинул взглядом тело Ирины, покрытое свежими ссадинами и наливающимися уже синяками. Он сокрушенно покачал головой:
– Эх, а сучка ты ничего. Жаль…
Будем надеяться, что через три дня ты будешь в форме.
– Не говори, такой секс накрылся!
– Пошли, хватит с нее на сегодня. Уверен – мы еще сюда вернемся…
* * *
Сколько времени пролежала без движения Ирина после того, как бандиты ушли из квартиры, она не знала. Она толком не знала, который час, какое на дворе время суток и сколько длился весь этот кошмар. Часы будто остановились для нее, потеряв способность шевелить стрелочками одновременно с тем, как она потеряла способность двигаться и соображать.
Сознание возвращалось к ней медленно. Точнее, не само сознание (сознания она, к сожалению, так и не потеряла), а понимание реальности всего происшедшего.
Наконец в голове ее чуть просветлело, и тогда нахлынувшая на нее острая боль во всем теле оказала странный эффект стимулятора, заставив ее очнуться, выйти из полузабытья и безразличия, которые .владели ею все долгие мучительные минуты, проведенные в квартире вместе с подонками.
Она села на кровати и осмотрелась.
Странно, но довольно богатая обстановка квартиры и всяческие ценности бандитов не заинтересовали. Покидая дом, они не рылись в шкафах и ящиках, поэтому порядок остался ненарушенным, будто в квартире ничего и не случилось.
Зато сама Ирина…
Она не видела еще своего лица в зеркале, но можно было не сомневаться, что зрелище ее ожидало ужасное – стоило взглянуть на ее одежду, точнее, на те жалкие лоскутки, которые от одежды остались.
Синяки и ссадины проступали теперь не только на традиционно \"травмоопасных\" для женщин руках или ногах, но и на животе, шее, груди.
Ирина взглянула на будильник, стоявший на тумбочке у изголовья кровати, и вздрогнула – стрелки неумолимо приближались к четырем.
Значит, часа через два-три может вернуться Павлик! Если он увидит ее в таком состоянии, с этими синяками, он все сразу поймет… Но рассказать мужу обо всем случившемся с ней Ирина не могла.
Быстро вскочив и превозмогая боль, Ирина бросилась в ванную, по пути стащив с себя остатки одежды и затолкав их на самую нижнюю полку шкафа – так, чтобы муж случайно не наткнулся на них. Потом она выбросит эти лохмотья.
Открыв краны, Ирина залезла в ванну, не дожидаясь, пока та наполнится водой. Странно, но плакать ей не хотелось. А ведь обычно ее нервные срывы кончались продолжительными слезами.
Павлик шутил иногда, что глаза у нее совсем уж на мокром месте – даже в большей степени, чем у других женщин. Особенно его удивляла и веселила способность Ирины плакать не только от обиды или боли, но и от счастья – у нее могли непроизвольно покатиться слезы в самых разных и отнюдь не горестных ситуациях.
Но сейчас слез не было.
Наверное, из-за этого Ирине было вдвойне тяжело – слезы принесли бы ей разрядку, очищение, а теперь получалось, будто все, что случилось с ней, так и остается внутри нее, не находя выхода, не давая облегчения.
Уровень воды в ванне медленно поднимался, заливая ее ноги, живот, грудь. Раньше она никогда не позволяла себе ложиться в ванну в такие дни, но сегодня она чувствовала себя настолько грязной, настолько оскверненной подонками, ее собственное измученное тело вызывало у нее такое отвращение, что она без сомнений улеглась в горячую воду. Пусть вода хоть немного смоет с нее скверну, и никакая зараза к ней не пристанет после того, что она пережила в этот день.
Горячая вода нежно обволакивала ее, постепенно умеряя боль, успокаивая тело и душу, и теперь ее мысли перестали наконец метаться по ничего не значащим деталям и вновь обрели возможность сосредоточиваться на главном – за что? Почему?
Из-за чего?
В чем ее вина?
И тогда она вдруг четко вспомнила последние слова высокого кавказца: \"Передай своему папочке, генералу Тихонравову, что это наше первое предупреждение. Срок вышел позавчера, а о новой партии он так и не позаботился. Короче, ему дается еще три дня на размышление… Если он не выполнит за установленный срок свои обязательства, разговор будет уже не только с тобой, но и с твоей дочкой\".
Ирина растерянно встряхнула головой.
На самом деле это происходило или нет?
Ей показалось, будто все случившееся с ней – дурной сон, и эти страшные слова пришли к ней оттуда, из страшного сна. Ведь бывает же так, что какие-то отдельные фразы из наших ночных кошмаров закрепляются в голове, и, проснувшись наутро, некоторое время невозможно осознать, в каком мире ты находишься – в мире реального бытия или в мире сна.
Но ее тело, ее мозг свидетельствовали: все, что случилось с ней, – не сон. Кошмар, но не ночной.
И слова бандита – реальность.
Значит, она расплачивалась за дела отца? Значит, это он ее сделал заложницей своих махинаций, своих афер?
И не только ее, Ирину, свою дочь, но и Светланку, внучку, ее дочурку?!
Ужасная догадка оказалась для женщины настолько неожиданной, настолько поразительной, что желание разлеживаться в ванне сразу пропало.
Ей срочно нужно было теперь во всем разобраться.
Наскоро намылившись и смыв пену под душем, Ирина, еще мокрая, завернулась в махровый халат и бросилась к телефону – звонить отцу…
* * *
– Слушаю вас.
– Папа?
– Иришка, ты?
– Я.
– Что ж ты родного отца не узнаешь? Хочешь сказать, богатым буду?
Ирину больно укололи эти слова отца про богатство – ведь в конечном счете именно из-за денег, из-за каких-то его финансовых дел с ней и случился весь этот кошмар.
Однако Ирина сумела сдержаться.
– Откуда мне знать? – пошутила она, постаравшись говорить как можно беспечнее. – Может, и будешь. Я в твои финансовые дела никогда не лезла.
– Какие у меня дела! – воскликнул генерал. – Ты же знаешь, какая у меня зарплата…
Ирина перебила его излияния. Она и раньше не любила, когда отец прибеднялся. Даже вручая ей в качестве подарка на день рождения ключи от машины, даже периодически подбрасывая им \"на жизнь\" тысячу-другую долларов, он непременно восклицал что-нибудь вроде \"последнее отдаю – чего не сделаешь ради любимых детей!\" Теперь же его стоны насчет зарплаты ей были и вовсе противны.
– Отец, мне нужно с тобой поговорить. По важному делу.
– Хорошо, дочка, – насторожился Борис Степанович, уловив в голосе Ирины несвойственную ей твердость и решительность. – В чем проблема?
Приезжай к нам вечером, поужинаем. И Светланку с Алешкой возьми и Павлика – если он сможет, конечно… Мы с мамой внуков уже давно не видели – недели две, да?
– Нет, поговорить нужно срочно.
– Говори, раз так.
– Папа, ну не по телефону же!
– Дочь, ну что за спешка? Ты отлично понимаешь, что я на службе. Не могу же я вот так встать, все бросить и уйти! Тем более что у нас каждый день проверки. Время сейчас сама знаешь какое – неспокойное…
– Я хорошо знаю, папочка, какое неспокойное сейчас время. Слишком хорошо знаю.
– Что-то случилось? – голос генерала Тихонравова дрогнул – генерал отчетливо почуял неладное. – Иришка, отвечай, что произошло.
– Приезжай за мной прямо сейчас.
– А где ты?
– Я дома.
– У себя?
– Ну не у тебя же! Приезжай ко мне, папа, я тебе тут же все объясню.
– Что случилось, я спрашиваю? – в голосе Бориса Степановича появились железные командирские нотки, и Ирина, с детства ненавидевшая попытки отца командовать в семье, резко его оборвала:
– По телефону я с тобой разговаривать не собираюсь. Приезжай, поговорим.
– Иринка, – смягчился отец, – но я же волнуюсь за вас, пойми…
– Ничего не случилось, – поспешила она его успокоить. – Просто приезжай, хорошо?
– Хорошо… – неуверенно протянул генерал, и дочь тут же постаралась \"дожать\" его, чтобы, не дай Бог, он не успел передумать:
– Вот и отлично, вот и договорились. Ты не волнуйся, просто один небольшой, но очень серьезный разговор. Ты приедешь, и мы сразу все решим. Хорошо, папочка?
– Конечно, я уже выезжаю. Но все же согласись, что с твоей стороны так поступать…
– Все. Жду тебя. – И Ирина бросила трубку, не желая продолжать разговор.
Генерал несколько секунд с удивлением смотрел на телефонный аппарат, пытаясь догадаться, что могло произойти с дочерью, – такого обращения с отцом она себе не позволяла еще никогда.
Затем, встрепенувшись, он по внутренней связи вызвал из гаража свою машину, приказав водителю через минуту стоять у выхода из здания штаба.
Ирина тем временем уже нетерпеливо набирала телефонный номер фирмы мужа:
– Павлик?
– Я. Иришка? Ты чего?
Занятые каждый своим бизнесом, днем они редко вспоминали друг о друге. Между ними установился негласный договор не звонить один другому на работу в течение дня, разве что в крайних, экстренных случаях.
Поэтому неожиданный звонок жены сразу же насторожил Павла Снежкова.
– Павел, я звоню, чтобы предупредить – сегодня тебе придется забрать детей из сада…
– Ирина, ну ты же знаешь… – перебил он ее, Даже не дослушав.
– Все я прекрасно знаю, – она тоже не дала ему возможности высказаться.
– ..Мы дописываем программу. Без нее весь контракт к черту, потому как по договору мы не только поставляем технику, но и обеспечение.
– Я не смогу.
– Но Ира! Меня никто не отпустит – горим со сроками, ты же должна понимать.
– Павел, заболела моя мама. Я должна ехать туда, быть с ней рядом. Извини.
– Иришка, но послушай, неужели нельзя ничего другого придумать…
– Послушай лучше ты! Я тебе повторяю еще раз русским языком – у мамы приступ, – Ирина рассердилась не на шутку. – Если ты полный идиот, то объясняю популярно – ей сейчас необходим постоянный уход. Я должна постоянно сидеть рядом с ней. Или ты предлагаешь ее в больницу отправить? Ей там даже воды некому будет подать!
Короче, на несколько дней я переселяюсь к родителям, понял? И сегодня ты заберешь детей – ничего не случится ни с тобой, ни с твоей дохлой фирмой, ни с твоим чертовым контрактом!
– Что ты мне указываешь? Что ты понимаешь!.. – вспылил и Снежков, повышая голос.
– Ты будешь еще и кричать на меня? Мало мне горя с мамой, так еще ты? – Ирине не нужно было даже притворяться – почему-то именно сейчас ее наконец прорвало, слезы хлынули из глаз, а голос пресекся рыданиями.
Муж в последнее время странным образом действовал на нее – с одной стороны, она всегда любила его, с другой – он непомерно раздражал ее своей вечной занятостью, сухостью, деловитостью. Все у него было расписано в органайзере, все должно было происходить по раз и навсегда установленному порядку. Даже любовь у них стала не выражением страсти, а чем-то обязательным и скучным. Она подозревала даже, что занимался он этим с ней исключительно из нежелания потерять потенцию. Как-то раз он вычитал в журнале, что мужчинам после тридцати нужна постоянная тренировка в этом деле, и она хорошо помнила, какое впечатление произвела на него та информация.
Вот и сейчас его голос, его вечные ссылки на невыполненные контракты и горящие сроки, его равнодушие ко всему, помимо его работы, – все это вместе повергло ее в дикую ярость, в одно мгновение вызвав и злость, и слезы.
– Я не кричу… – попытался оправдаться Павел, но она уже не слушала его:
– Заберешь детей, подонок!
– Перестань ругаться.
– Ты не муж! Ты изверг! Я должна все всегда делать сама. До детей тебе вообще дела нет. Плевать тебе на семью, на нас, на моих родителей, на всех… Ты и своих родителей не любишь! Когда ты звонил своей матери последний раз?
– Она мне сегодня звонила.
– Она!
– А что?
– А сам ты почему никогда не позвонишь, не поговоришь, не поинтересуешься, как они живут.
Может, им что-нибудь нужно?
– Да ничего им не нужно. Все у них есть.
– Конечно. Все у них есть, ничего им не нужно. Они не на пенсию живут – на накопленные миллионы. Да? Ты это хочешь сказать? Что ты за человек, Паша, я не понимаю…
– Ирина, ладно, кончай разборки, да еще и по телефону. Я здесь не один, извини.
– Я разборок и не устраиваю, – она попыталась взять себя в руки и подавить рыдания. – Я вообще, честно говоря, на тебя уже мало надеюсь.
– В каком смысле?
– Во всех. В ведении хозяйства, в воспитании детей, во всем. Ты думаешь, если купишь на день рождения Алешке конструктор за сто баксов, так ты уже и замечательный отец? Что он будет тебя любить всю жизнь за это?
– А что, я сделал плохой подарок? Или ты хочешь сказать, что я не люблю своих детей?
– Да не о том я. Я про то, что детям нужен отец, а не только приходящий папа.
– Как это – \"приходящий папа\"?
– Когда они тебя видят?
– В смысле?
– Утром они еще не проснулись, а ты уже ушел, вечером пришел, когда они уже спать идут…
– В воскресенье мы всегда в парк ходим.
– Что с тобой разговаривать?! Ты хоть один вечер с ними проведи. Посмотрите вместе телевизор, постройте из своего конструктора что-нибудь.
Научи Светочку читать, ей уже пять лет как-никак. Ну, хоть что-нибудь сделай!
– Я что, против? – в голосе Павла послышалась тоска – он страшно не любил, когда его воспитывали. – Но у меня работа…
– У всех работа, ясно? Но человеком при этом можно оставаться. Зачем ты семью заводил? – – Я же работаю, чтобы приносить в дом деньги! Ты думаешь, мне самому в кайф просиживать днями в офисе, света Божьего не видеть?
– Не знаю, Паша, – задумчиво ответила Ирина, уже успокоившись. – Мне все чаще кажется, что компьютер свой ты любишь больше нас всех. Ему, по крайней мере, ты отдаешь все свое время. Его ты уважаешь, его ты понимаешь. А мы… Мы у тебя для мебели. Просто как необходимая каждому мужчине твоего возраста деталь. Без семьи неприлично, еще что-нибудь не то подумают, вот ты и завел нас.
– Ирина, ну как тебе не стыдно говорить такое?
Ты же прекрасно знаешь, как я вас всех люблю.
– Знаю?
– Конечно, знаешь!
– Ладно, Паша, давай не будем об этом… Поговорим лучше потом как-нибудь.
– Конечно.
– Нам с тобой многое нужно выяснить…
Со стороны могло показаться, будто Ирина сознательно использовала классический женский прием – если нужно от мужчины чего-то добиться, надо сначала дать ему почувствовать, насколько он нехороший и насколько женщина из-за него несчастна.
Но, видит Бог, получилось у нее это не нарочно!
Наверное, просто сама природа закладывает в женскую логику и способ мышления определенный процент коварства, и мужчины в итоге устоять против женщины не могут.
– Но это потом. А пока прошу об одном – забери вечером детей из сада. Хорошо, Павлик?
– Ну конечно, раз нужно…
– Очень нужно. Я еду к маме. Позвоните мне туда, когда придете домой, хорошо?
– Хорошо.
– Сваришь им макароны, сосиски… Найдешь, чем поужинать, холодильник не пустой.
– Конечно.
– Ну все, договорились.
– Ладно.
– Я тебя люблю, Паша. Ты у меня все-таки хороший. Извини, если что лишнее сказала…
– Да нет, ты во многом была права. Может, слишком эмоциональна, это другой вопрос, но в логике тебе не откажешь. Наверное, и в самом деле мне нужно внести кое-какие коррективы в способ жизни и общения с вами…
– Все, Пашенька, – она не в силах была выслушивать его сейчас. Даже его лексика ее раздражала. – Пока, я поехала. За мной папа заедет, так что машина останется у подъезда. Присматривай за ней, хорошо?
– Хорошо.
– Все. Пока. Звоните мне… – Ирина повесила трубку первой.
За оставшиеся до приезда отца несколько минут она успела лишь надеть спортивный костюм, кроссовки, прибрать кровать, поменяв на ней постельное белье, и немного обработать крем-пудрой лицо, чтобы не нагонять страху своими синяками. Нацепив большие темные очки, Ирина посмотрелась в зеркало и, решив, что теперь готова к разговору с отцом, с нетерпением ожидала его появления, время от времени нервно посматривая на часы. Долго ждать себя Борис Степанович не заставил, и как только раздался звонок в дверь, Ирина, не впуская отца в квартиру, спустилась с ним к его служебной черной \"Волге\".
В машине за все время пути она так и не сказала отцу ни слова, на все его расспросы о том, что же все-таки случилось, отвечая лишь красноречивым взглядом на водителя-солдата и молча отворачиваясь к окну…