Пигулевский насторожился и принюхался, пугливо поводя во все стороны большим горбатым носом.

– Неужели канализация? – испуганно сказал он. – Ведь совсем же недавно трубы поменял…

Марат Иванович жил в постоянном страхе перед тем, что однажды канализационные или водопроводные трубы прорвутся и зальют его расположенные в подвале запасники, так что Илларион порой не мог удержаться и поддразнивал старика, хотя и понимал, что поступает нехорошо.

– Полно, Марат Иванович, – с раскаянием сказал он. – Я пошутил. Честное слово, больше не буду.

Некоторое время Пигулевский молчал, подозрительно глядя на него слезящимися старческими глазами.

– Негодяй, – сказал он наконец. – Славянский варвар. Подмосковный гунн…

– Да, скифы мы, – со вздохом признался Илларион. – Да, азиаты мы.., с раскосыми и жадными очами…

– Вот именно, – проворчал Пигулевский. – Чаю хочешь?

– Ну если самогона у вас нет, то придется довольствоваться чаем, – сказал Забродов. – Или есть?

– Алкоголик, – вставая, покачал головой Марат Иванович. – И как меня угораздило на старости лет связаться с таким типом?

– Да, – согласился Илларион. – Типичный случай возрастной деградации.

– Тьфу на тебя, – сказал Марат Иванович и пошел заваривать чай.

Пока он колдовал над заварочным чайником, Илларион осторожно придвинул к себе книгу и провел рукой по шероховатому бугристому переплету, а потом бережно открыл его. Тонкий, готовый раскрошиться от неосторожного прикосновения пергамент, выцветшая старославянская вязь писанного от руки текста. Интересно, подумал Илларион, как его звали, этого монаха, который день за днем старательно вырисовывал буквы, слепой и глухой ко всему, кроме Книги? За каменными стенами монастыря с гиком и кошачьими воплями гуляли татары, горели хлеба, и кто знает: может быть, безымянному писцу тоже приходилось, отложив в сторону перо, брать в руки меч?

Чаепитие у Марата Ивановича всегда обставлялось с неторопливой торжественностью, приличествующей важному ритуалу. Чай разливали в редкостной красоты антикварные чашки кузнецовского фарфорового завода, такие тонкие, что просвечивали насквозь. К чаю на этот раз было нежно любимое Илларионом земляничное варенье.

– Красота, – сказал Илларион, поднося чашку к губам и с удовольствием вдыхая терпкий аромат крепкого чая. – Хорошо иметь дело с культурными людьми.., но, увы, не всегда.

– Чем же это тебе не угодили культурные люди? – осведомился Пигулевский. Блаженно прикрыв глаза, он отхлебнул из своей чашки, и сварливым тоном процитировал блаженной памяти господина Шикльгрубера:

– Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию.

– Вот-вот, – подхватил Илларион. – Культурные люди жутко неудобны хотя бы тем, что в их присутствии как-то неловко есть земляничное варенье столовой ложкой.

– А ты не стесняйся, мой славный, – окончательно входя в образ рапорт фюрера, провокационным тоном проворковал Пигулевский. – Уполовник тебе принести?

Если вдруг затошнит, у меня есть отличная фарфоровая супница восемнадцатого века. Будет в самый раз.

– Приятного аппетита, – сказал Илларион. – Кстати, я ведь заскочил к тебе по делу.

– Ну разумеется. – Пигулевский открыл глаза. – Как же еще? Все-таки ты варвар. Кто же обсуждает дела за чаем?

– Пардон, – сказал Илларион. – Конечно, за чаем лучше говорить о фарфоровых супницах.., желательно в связи с проблемами моего пищеварения.

– Дела – это суета, – назидательно сказал Пигулевский, – а проблемы пищеварения – насущные проблемы. Ты еще слишком молод, чтобы это понять…

– Аминь, – сказал Илларион.

– ..и потому излагай свое дело, – закончил Пигулевский, пропустив ремарку Забродова мимо ушей.

– Серебряное кольцо, – сказал Илларион. – Витое, с рубином.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть кольцо? – спросил Пигулевский.

– Никогда не мог понять, – сказал Илларион, – каким образом культурный человек может уживаться с лавочником? И все это – внутри одного-единственного пожилого лица некоренной национальности.

– Ха, – с довольным видом сказал Пигулевский. – Ты намекаешь на то, что кольца у тебя нет, но ты хотел бы его иметь?

– Увы, – подтвердил Илларион.

– Очередная пассия, – без вопросительной интонации сказал Марат Иванович. – И когда ты, наконец, остепенишься?

– Я куплю себе туфли к фраку, – нараспев процитировал Забродов, – буду петь по утрам псалом. Заведу я себе собаку… Ничего, как-нибудь проживем.

– Не нужна тебе никакая собака, – проворчал Марат Иванович. – Собака в твоем доме уже живет.

Вернее, кобель.

– Мерси, – сказал Илларион. – Так как насчет колечка, хозяин?

– Ветеринар тебе нужен, а не колечко, – буркнул Марат Иванович. – Телефончик дать?

Илларион снова рассмеялся.

Вернувшись домой, он часа полтора метал ножи в укрепленный на стене липовый спил, а потом выбрал себе книгу и до самого вечера провалялся на диване, скользя глазами по строчкам и ощущая сквозь ткань нагрудного кармана приятное покалывание серебряных завитков. Его неприятности уже начались, но он пока об этом не знал.

* * *

Воскресенье было похоже на кромешный ад.

В течение этого, показавшегося ей длинным, как геологическая эпоха, дня мадам Лопатина узнала о себе и окружающем ее мире столько, сколько не дала ей вся предыдущая жизнь. Неожиданно вырванная из плавного течения этой жизни и грубо брошенная на скрипучие нары вместе с содержательницей притона, двумя затеявшими драку в общественном месте алкоголичками и карманной воровкой, промышлявшей на Казанском вокзале, Вера Степановна с недоумением, постепенно перешедшим в смертельный испуг, убедилась в том, что для блюстителей порядка нет никакой заметной разницы между ней, кассиром культторга и женой следователя городской прокуратуры, и этими отбросами. Что же касается «отбросов», то они и вовсе повели себя странно. Вместо того чтобы склонить головы перед ее несомненным культурным, интеллектуальным и социальным превосходством, они обращались с мадам Лопатиной как с грязью, чем довели ее до настоящей истерики, на которую, как это ни удивительно, по ту сторону обитой железом двери никто не прореагировал.

В течение этого бесконечно длинного дня Веру Степановну трижды водили на допрос. Все три раза ее допрашивали новые люди, и ни один из них даже отдаленно не напоминал симпатичных оперуполномоченных из отечественного сериала «Менты», который Вера Степановна смотрела, не пропустив ни единой серии, несмотря на язвительные замечания дурака-мужа. Теперь она убедилась, что дурак-муж, оказывается, был не так уж не прав: допрашивавшие ее люди показались ей грубыми, неотесанными и сильно отставшими в умственном развитии типами. В ее положении ей было не до нюансов, и она совершенно не заметила, что проводившие допросы сотрудники ОБЭП остались о ней точно такого же мнения. Не в силах до конца поверить, что все это происходит наяву, и продолжая слепо верить в то, что все как-нибудь утрясется, Вера Степановна с тупым упорством настаивала на том, что пакет с деньгами она нашла на улице, повергая своих следователей в состояние тихого бешенства.

Последний из допрашивавших ее следователей был самым старшим по возрасту и обладал немалым опытом.

Быстро поняв, с кем имеет дело, он глубоко вздохнул, ослабил узел старомодного галстука, без удовольствия попил желтоватой воды из графина и устало сказал:

– Вот что, Вера Степановна. Вы, похоже, не вполне понимаете, что с вами произошло и, в особенности, что может произойти дальше.

Мадам Лопатина горячо и не слишком связно ответила в том смысле, что да, она этого не понимает и понимать отказывается, что деньги она нашла в кустах (в предыдущий раз она сказала, что на скамейке возле автобусной остановки) и что все они еще пожалеют, потому что ее муж – следователь прокуратуры.

Пожилой обэповец снова вздохнул и дословно процитировал ей статью уголовного кодекса, имевшую прямое касательство к изготовлению фальшивых денежных знаков, сделав особый упор на сроки, которые государство склонно давать за такие дела своим не в меру предприимчивым подданным. После этого он терпеливо и доходчиво, как маленькому ребенку, объяснил мадам Лопатиной положение, в которое она умудрилась попасть: ее взяли не с несчастной какой-нибудь десятидолларовой бумаженцией на руках – нет, при ней было СТО ТЫСЯЧ поддельных долларов. Он, старший оперуполномоченный, понимает, конечно, что она не сама их отпечатала, но ему очень хотелось бы знать, кто – конкретно! – и за что дал ей эти деньги. Упорство, с которым она отстаивает свою не выдерживающую никакой критики версию, сказал он, конечно же, похвально, но она, как разумная женщина, не может не понимать, что тем самым берет все на себя.

А сто тысяч долларов – это, знаете ли, не просто изготовление и сбыт. Это, сказал он, изготовление и сбыт в особо крупных размерах, так что на волю вы выйдете – если, конечно, доживете, – где-нибудь на втором или третьем десятке третьего тысячелетия…

Третье тысячелетие добило Веру Степановну окончательно. То, что до сих пор казалось просто досадной неприятностью, предстало вдруг в совершенно новом и весьма неутешительном ракурсе. Она внезапно осознала, насколько хрупок ее маленький мирок и насколько мизерны ее победы над мужем, свекровью, сослуживцами и соседями.

Вера Степановна разрыдалась. Закончив рыдать, она сделала длинное и путаное признание, основной упор в котором пришелся на то, что ее недотепа-муж наконец-то отважился взять на лапу, но ухитрился и тут попасть впросак. По ее словам, он самолично отдал ей деньги и попросил положить их в банк.

– И вы, разумеется, не знали, что это за деньги, – с непонятной интонацией сказал следователь.

– Разумеется, – с достоинством ответила Вера Степановна. – Он сказал, что получил наследство.

Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономической преступностью капитан Гусев вздохнул и поморщился. Опять дело о коррупции… Бросить все к чертовой матери, подумал он, и уехать к тетке в деревню, пусть сами разбираются. Уроды… Ну что им неймется? Нет, пора на пенсию, пока до самого не добрались…

Лопатина он знал – не то, чтобы близко, но встречаться пару раз приходилось – и считал его человеком недалеким, но честным. Неподкупность Лопатина, насколько понимал капитан, происходила оттого, что его до сих пор никто не пытался купить. Подперев голову ладонью, он с ненавистью смотрел на мадам Лопатину, которая, махнув на все рукой, увлеченно топила мужа. Дура, брезгливо думал Гусев. Неужели трудно было придумать что-нибудь? Наследство там получила или кольца фамильные продала… Ну купилась на фальшивку, ну принесли тебя черти в банк, который тебе с этой макулатурой обходить надо было, – так с кем не бывает? Что ж ты, дура, мужу могилу роешь? Привлечь тебя, что ли, за соучастие?

Замять бы все это, с тоской подумал Гусев. И следак был бы по гроб жизни обязан, и вообще… Не получится, решил он. Начальство землю роет, и негоже привлекать к себе начальственное внимание. Лопатин сам виноват.

Брать надо понемногу и очень, очень осторожно… А это что же? Сто тысяч, и на всех – один и тот же номер. Неужели не знал, что жена – дура? Надо было хотя бы спрятать этот мусор как следует…

Он вздрогнул и стал прислушиваться, но через полминуты снова расслабился. Боже, ну что за бред! Какой-то взломщик в перчатках и, что характерно, в галстуке…

Умнее ничего не придумала, корова бестолковая… И главное, в воскресенье! У-у, бестолочь!

– Вот что. Вера Степановна, – устало сказал он. – Вот вам бумага и ручка. Вы все это здесь подробненько мне опишите, как вам это представляется… Только пишите не торопясь, обдуманно… Это ведь, знаете ли, как у американцев: все, что вы напишете, может быть использовано против вас.

– Чего? – переспросила мадам Лопатина, которую сбили с мысли.

– Есть такая штука, – сказал Гусев, не испытывавший никакого желания помогать этой завравшейся толстухе. – Что-то вроде перечня прав арестованного, который ему обязаны зачитывать при аресте. Вы пишите, пишите, не буду вам мешать. Только подробно пишите.

– Как – подробно? – возмутилась Вера Степановна. – Я уже все рассказала. Мне домой пора, у меня ребенок некормленый сидит. А вы мне тут про Миранду какую-то…

Гусев закурил, прикрыл глаза и так, с закрытыми глазами и с сигаретой, зажатой в уголке тонкогубого рта, сказал:

– Домой… Домой пойти никак не получится. Так что принимайтесь-ка за дело.

Он встал и вышел в коридор, чтобы не слышать доносившихся из кабинета воплей. Поманив к себе пробегавшего мимо сержанта, он сказал ему:

– Ты посиди там.., мне отлучиться надо на полчасика…

Сержант вопросительно взглянул на дверь и перевел взгляд на Гусева.

– Не обращай внимания, – сказал тот. – Это у меня одна мадам с липовыми баксами засыпалась. Пусть покричит, если хочется. Она там должна показания свои написать, так ты проследи, пожалуйста.

– Ага, – сказал сержант, вынимая из петли на поясе резиновую дубинку.

Он вошел в кабинет, и доносившиеся оттуда возмущенные вопли стихли раньше, чем за ним закрылась дверь.

– Тонкая наука – психология, – сообщил капитан Гусев пустому коридору и побрел в соседний кабинет, чтобы закончить партию в шахматы с лейтенантом Киреевым.

Утром Гусев отправился в прокуратуру и встретился с Лопатиным. Следователь Лопатин выглядел не ахти, что, учитывая сложившуюся ситуацию, Гусева ничуть не удивило.

– Здорово, Андреич, – сказал ему Гусев. – Дело у меня к тебе.., как бы это выразиться.., деликатное, в общем.

– Выкладывай, – закуривая, сказал Лопатин.

В кабинете с самого утра слоями висел табачный дым, и Гусев между делом подумал, что все эти самоограничения и разговоры о том, что бросать курить надо постепенно, просто дерьмо собачье. Или ты куришь, или бросаешь, третьего не дано. Да и то… Взять, к примеру, Лопатина – бросал, бросал, а чуть зацепило – и задымил как паровоз…

Гусев еще не знал, что зацепило Лопатина вовсе не чуть-чуть.

– Это ты, что ли, мою мадам повязал? – спросил Лопатин, нервно жуя фильтр сигареты: новая привычка, появившаяся у него за последние сутки. Гусев отвел глаза и стал старательно смотреть в угол: эта новая привычка казалась ему отвратительной.

– Считай, что я, – с неохотой ответил он.

– Так, – сказал Лопатин. – И с чем же?

– А то ты не знаешь! – произнес Гусев.

– Ума не приложу, что эта курица могла сотворить, – сказал Лопатин. Глаза его при этом нехорошо бегали, ни на секунду не задерживаясь на месте, и Гусев ему не поверил.

– Андреич, – проникновенно сказал он, – брось.

Дело и без того – сплошное говно. Давай не будем усугублять.

– Ты эти ментовские штучки брось, – каким-то не своим, скрипучим, будто несмазанным, голосом сказал Лопатин. – Если есть что сказать, говори, а нету – не обессудь. У меня работы выше головы.

Гусев скривился.

– Ну что ты, ей-богу, как маленький, – с обидой протянул он. – Впрочем, как знаешь. Твою, как ты выразился, мадам взяли вчера в банке при попытке положить на именной счет сто тысяч долларов США. Липовых долларов. Чувствуешь, чем дело пахнет?

Константин Андреевич содрогнулся. Сам того не зная, Гусев нанес удар сразу с двух сторон. Впрочем, Лопатин быстро собрался в тугой комок и напустил на лицо совершенно каменное выражение. Раскисать и предаваться отчаянию было некогда.

– Бред какой-то, – сказал он. – Вы там ничего не перепутали? Откуда у моей Степановны сто штук, да еще липовых? Сама она их, что ли, нарисовала?

– Нет, – тоже закуривая, отозвался Гусев, – не сама, конечно. Говорит, у тебя взяла. Наконец-то, говорит, мой пентюх на лапу взял, да и то фальшивыми…

– Совсем свихнулась, – очень правдоподобно имитируя раздражение, проворчал Лопатин. – Она у вас где, в КПЗ?

– Да, – сказал Гусев. – Только теперь это по-другому называется.

– Дело не в названии, – дернув плечом, сказал Лопатин. – Ее надо было для начала в трезвяк, чтобы поостыла малость. То-то я смотрю, у тебя физиономия как у станового пристава…

– Это ты к тому, что она врет? – уточнил Гусев.

– А к чему же, по-твоему? Сам подумай: кто это мне ни с того ни с сего сто штук отвалит? Да еще фальшивых…

– А где она их взяла в таком случае? – кривясь сильнее прежнего, спросил Гусев.

– Да я-то откуда знаю?! – взорвался Лопатин. – В глаза не видел никаких долларов! А если бы увидел, то, поверь моему слову, в банк с ними не побежал бы. Влипла во что-то, курица, а теперь и меня за собой тащит.

– Уф, – сказал Гусев. – Ну, знаешь… Помощи от тебя как от козла молока. Мне-то что делать прикажешь?

Она, между прочим, требует очной ставки.

– Со мной, что ли? – вызверился Лопатин. – Давай! Давай, блин! И очную ставку, и дактилоскопическую экспертизу…

– Чего?! – не поверил своим ушам Гусев. – Это с денег, что ли, отпечатки снимать? Ты в своем уме или совсем охренел с перепугу?

– О! – почти обрадованно подхватил Лопатин. – И психиатрическую экспертизу тоже! Может, вы все там чокнулись, начиная с нее и кончая тобой. Может, у вас там ремонт, и вы все краски нанюхались А?

– X.., на, – огрызнулся Гусев. – Нет у нас никакого ремонта.

– Так вам, бездельникам, и надо, – успокаиваясь, сказал Лопатин. Внутри у него все дрожало как овечий хвост. Он понимал, что погиб, и от окончательного уничтожения его отделяет ровно столько времени, сколько понадобится бандитам Агапова на то, чтобы отправить этому вот Гусеву анонимку. Им даже не придется много писать, достаточно просто накорябать: Лопатин, мол, берет, – и номера купюр… Или у них у всех один номер? Но, пока этого не произошло, он решил идти напролом в надежде на то, что кривая вывезет. Кроме того, он сгорал от желания расквитаться наконец с мадам Лопатиной. Вот уж воистину, жадность фрайера сгубила… – Поработайте, – уже совсем спокойно продолжал он. – Поройтесь, поищите.

Нечего тут передо мной, понимаешь, пальцами вертеть…

Тем более что в пальцах у тебя, капитан, ничего и нету.

Да ты не надувайся, как жаба, не на что тут обижаться. Ну предположим, деньги эти – мои. Предположим даже, что это я их от нечего делать нарисовал… Чем докажешь-то?

Ее слово против моего – вот и все твои доказательства.

Так не работают, капитан.

– Ты меня еще поучи, как мне работать, – огрызнулся Гусев. – Заключение дактилоскопической экспертизы будет готово к двенадцати. Приезжай, устроим вам очную ставку. Только…

Он замялся.

– Ну? – поторопил его Лопатин.

– Жена ведь она тебе, – тихо сказал Гусев.

– Тебе бы такую, – еще тише ответил Лопатин.

Очная ставка состоялась точно в двенадцать ноль-ноль. Константин Андреевич мог гордиться собой: впервые в жизни он, не дрогнув, выдержал бешеный напор своей супруги и твердо стоял на своем: никаких денег он в глаза не видел и понятия не имеет, откуда они взялись у гражданки Лопатиной Веры Степановны. Акт экспертизы подтвердил его слова. На самих долларах, разумеется, ничего достойного внимания обнаружить не удалось, но зато на черном пластиковом пакете, в котором эти доллары лежали, было полно отпечатков, и все они до единого принадлежали гражданке Лопатиной.

Держа акт перед глазами, Гусев еще раз спросил у мадам Лопатиной, где и при каких обстоятельствах она впервые увидела эти деньги. Вера Степановна, успевшая за ночь выработать новую версию событий, которая, по ее мнению, должна была с наибольшей вероятностью утопить мужа, ответила, что деньги ей передал сам Лопатин.

– Из рук в руки? – уточнил Гусев.

– Да, – ответила мадам Лопатина, старательно роя себе яму.

Лопатин, догадавшийся, что за, бумагу держит в руке капитан, криво усмехнулся.

– Деньги были в пакете? – спросил Гусев.

– Да, в черном таком пакете, полиэтиленовом, с ручками…

– Вот в этом? – спросил Гусев, доставая из ящика стола пакет – не тот, но очень похожий.

– Д-да.., нет, в другом. Рисунок был другой, – заявила мадам Лопатина.

– Этот? – спросил Гусев, показывая ей тот самый пакет.

– Этот, – присмотревшись, твердо ответила Вера Степановна. – Точно, этот.

– Как при этом был одет ваш муж? – спросил Гусев.

– Обыкновенно, – пожала плечами Лопатина. – Брюки, рубашка, тапочки…

– Кепка, перчатки, шарф на нем были? – скороговоркой спросил Гусев.

Ему все это уже надоело. Он видел, что врут оба, но Лопатин, по крайней мере, был последователен в своем вранье и потому имел шанс выкрутиться. Мадам же Лопатина уже успела довести капитана до белого каления.

– Какая кепка? – возмутилась Вера Степановна. – Дома, на кухне…

– Значит, так и запишем: кепки, перчаток и шарфа на гражданине Лопатине в момент передачи денег не было, – суконным голосом уточнил Гусев, барабаня двумя пальцами по клавишам пишущей машинки.

– Пишите, пишите, – проворчала мадам Лопатина. – Ерундой занимаетесь, а он – вот он, сидит себе, улыбается…

– Ознакомьтесь, – сухо сказал Гусев, протягивая ей акт экспертизы.

– Чего это? – в своей неподражаемой манере отреагировала мадам Лопатина.

– Это акт дактилоскопической экспертизы, – все так же сухо пояснил Гусев.

Вера Степановна взяла бумагу в руки и стала читать, еще не слыша отчетливого скрипа, с которым сходились за ее спиной тяжелые створки ворот ада.

Глава 11

Вернувшись с зарядки и приняв душ, Илларион Забродов приготовил себе завтрак и уселся с ним за кухонный стол, отдавая должное пище и неторопливо размышляя. Он всегда поступал так со сложными вопросами, которые не требовали немедленного решения: поразмыслив над ними некоторое время, он откладывал их в сторону на несколько дней, после чего, снова приступив к обдумыванию проблемы, обнаруживал, что шустрые ребята, живущие где-то в подвальных помещениях мозга, уже сделали все за него – вопрос оказывался в общих чертах решенным. Оставалось только придать решению окончательный вид, зачистить его мелкой наждачной бумагой и потянуть лаком, чтобы оно превратилось в законченное произведение искусства.

Беда была в том, что в области отношений между людьми полная законченность означала, как правило, невысокий земляной холмик за скромной оградкой и парочку украшенных траурными лентами венков. В остальном же, когда речь шла о людях, принять окончательное решение, не отягощенное разнообразными «но» и «если», было трудновато. Сегодня нужно было звонить Балашихину, и Илларион, задумчиво прожевывая пищу, пытался понять, что же все-таки ему сказать. Ответ требовался вполне определенный – да или нет, а у него было столько вопросов к отставному майору, что говорить об ответе, пожалуй, было рановато. Сколько бы ни кричал Балашихин о глупом идеализме Забродова, Илларион при всем при том оставался приземленным прагматиком, давно убедившимся, что оптимизм хорош только в строго отмеренных дозах – так же, впрочем, как и пессимизм. Он как раз и занимался этим взвешиванием, тщательно, как рекомендуют врачи, пережевывая пищу и запивая ее крепким кофе из большой фаянсовой кружки, которой пользовался, когда хотел растянуть завтрак подольше.

С одной стороны, Балашихин предлагал хорошо оплачиваемую работу более или менее по специальности, но зато с другой… Тут все дело в специфике профессии, подумал Илларион. Охрана, защита – это все хорошо, но я-то натренирован защищать, не просто подставляя грудь под пули вместо босса, – для этого существуют шкафы с каменными затылками. Моя работа перехватить и обезвредить.., совсем обезвредить. Вся беда в том, решил он, что невозможно сделать доброе дело, не причинив при этом никому зла. Особенно, когда доброе дело заключается в том, чтобы отправить кого-нибудь на тот свет.

Эмоции, подумал Илларион. Это все эмоции, происходящие от недостатка информации. У Балашихина есть информация, но он почему-то не захотел поделиться.

Подозревал, надо думать, что мне она не понравится.

Он неторопливо закончил завтрак, вымыл посуду и отыскал в записной книжке страницу, на которой был записан телефон Балашихина. Только теперь он заметил, что телефон Оли записан здесь же, прямо под балашихинским. Листок, с которого он переписал номер, тоже лежал здесь. Забродов в последний раз скользнул глазами по угловатым, с наклоном влево строчкам и, скомкав листок, положил его в карман, чтобы позже выбросить. Он давно заметил, что мусор имеет тенденцию размножаться, как бактерии, в геометрической прогрессии, и всегда старался пресекать этот процесс в зародыше.

Поддавшись внезапному порыву, он набрал номер Оли, не имея ни малейшего понятия о том, что будет говорить, если та возьмет трубку, и нисколько не волнуясь по этому поводу: он знал, что главное – это вовремя открыть рот, а уж слова найдутся сами собой.

Оля не отвечала. Илларион с философским видом пожал плечами и позвонил Балашихину. Следовало условиться о времени встречи и поговорить обо всем серьезно – подробно и без бутылки. Уже набрав номер, он подумал о том, что Балашихин, должно быть, на работе, но тут трубку сняли, и Балашихин каким-то не своим голосом сказал:

– Слушаю.

Илларион решил, что не туда попал. Голос был вроде бы балашихинский, а вроде бы и не его. Что за черт, подумал он с легким недоумением.

– Простите, – сказал он, – боюсь, я не туда попал…

Мне нужен Николай Викторович.

– Туда, туда ты попал, – проворчала трубка. – Ты что, Забродов, своих не узнаешь?

– Это ты, Балашихин? – удивился Илларион. – Что это у тебя с голосом?

– Ну что, как ты думаешь, может быть у меня с голосом? – недовольно спросил Балашихин.

– Ну да, – сказал Илларион, – конечно. С твоим голосом может быть все, что угодно – от самогона до армянского коньяка…

– Спирт, – сипловато уточнил Балашихин. – Медицинский спирт. Ты чего звонишь?

– Да, брат, – сказал Илларион. – Ну и погулял же ты! Мы же договаривались. Ты что, не помнишь?

– Почему не помню? Помню. Так мы же на понедельник договаривались. Или случилось что?

– Так, – произнес Забродов голосом врача, констатирующего летальный исход. – Очень мило. Скажи, пожалуйста: какой, по-твоему, сегодня день недели?

– Воскре… Погоди, погоди… М-мать! – в сердцах воскликнул Балашихин. – Я же на работу проспал!

– Поздравляю, – сказал Илларион. – Добро пожаловать в армию безработных пенсионеров-спецслужбистов.

– Да ну, глупости какие, – небрежно отозвался Балашихин и закашлялся, словно поперхнувшись. – Это все мелочи жизни. Сейчас я туда позвоню, скажу, что буду после обеда.., а можно и отгул взять. Ты как насчет этого дела?

– Гран мерси, – ответил Забродов, – я воздержусь.

– Ну и хрен с тобой, – буркнул Балашихин. – Но ты ведь приедешь?

– Была у меня такая мысль, – не стал отрицать Илларион.

– Давай, жду, – скомандовал Балашихин. – И, если не трудно, прихвати по дороге пивка…

– Заметано, – сказал Илларион.

– Тундра ты, Забродов, – вздохнул Балашихин. – Надо говорить «замазано». Понял – нет, в натуре?

– I\'ll be goddamned, – с надрывом пообещал Илларион.

– Чего? – не понял Балашихин. Его недоумение позабавило Иллариона: майор отлично владел английским.

– Бля буду, – перевел Забродов, подумав мимоходом, что такое выпадение памяти вкупе с изменившимся голосом выглядит, по меньшей мере, странно. С другой стороны, узнал же Балашихин его.., нет, вряд ли дома у майора сидит кто-то другой и разговаривает его голосом. Ну вот, огорчился Илларион. Стоило только подумать о том, чтобы вернуться к активной профессиональной жизни, как паранойя уже тут как тут…

– А, – сказал Балашихин, – ясно. Это уже деловой базар. Короче, я жду.

Илларион положил трубку, энергично почесал затылок и пошел одеваться.

– Уф, – сказал Гуня, возвращая микрофон в гнездо и утирая с прыщавого лба обильный трудовой пот. – Кажется, пронесло.

Он с трудом умещался в тесном пространстве микроавтобуса, до отказа набитом аппаратурой. Сидевший в соседнем кресле Званцев задумчиво подергал себя за мочку уха и произнес:

– Может быть, пронесло. А может, и нет. Забродов – парень непростой, имей это в виду.

Гуня развел мосластыми руками, давая понять, что сделал все возможное, а остальное не в его власти. От него так разило застарелым потом и грязными носками, что в салоне было нечем дышать. Званцев повернулся к нему спиной, чтобы не видеть его прыщавой физиономии, взял микрофон и набрал на пульте номер.

– Везите, – сказал он, когда ему ответили, и отключился.

С облегчением покинув провонявший Гуней микроавтобус, Званцев пересел в поджидавший его «Мерседес».

Запустив двигатель, он ненадолго задумался, теребя мочку уха, потом решительно тряхнул головой и тронул машину с места.

…Спустя сорок минут Илларион Забродов загнал «Лендровер» на асфальтированную площадку перед высотным зданием недавней постройки. Быстрым взглядом оценив расстояния между окнами, красный облицовочный кирпич, обилие стеклопакетов, зеленой металлочерепицы и архитектурных излишеств, придававших шестнадцатиэтажной коробке некий готический акцент, Забродов покачал головой и вслух произнес:

– Кучеряво.

Он не стал прикидывать, сколько может стоить квартира в таком доме: и без того было ясно, что много. Что же это за работа такая, подумал он, за которую столько платят?

Площадка была заставлена автомобилями, ни один из которых, насколько мог судить Илларион, не был старше четырех-пяти лет. Если все эти машины принадлежали жильцам, то Иллариону оставалось только пожалеть о том, что он не был домушником.

Запирая дверцу своего «Лендровера», который в таком окружении смотрелся как паровоз на гоночном треке, Илларион заметил отъезжавший со стоянки ярко-красный джип «Мицубиси», автоматически запомнив номер.

Провожая джип глазами, он усмехнулся, подумав, что его паранойя продолжает развиваться, однако не стал спорить с собственным подсознанием. Он мог сколько угодно игнорировать странности, имевшие место в состоявшемся недавно телефонном разговоре, но внутренний сторож, который никогда не засыпал, уже развил лихорадочную деятельность внутри его черепной коробки, и Илларион ему не препятствовал: этот не в меру осторожный субъект уже много раз спасал ему жизнь, начиная вопить и звонить во все колокола, когда, казалось, ничто не предвещало опасности.

Оснащенная домофоном дверь подъезда оказалась открытой. Илларион на всякий случай потыкал пальцем в кнопки, но домофон молчал, не подавая признаков жизни.

Илларион подумал: уж не Балашихин ли это, накачавшись медицинским спиртом, демонстрировал широту славянской натуры, которой, как известно, чужды всевозможные замки, засовы и прочие ограничители свободы передвижения, особенно такие самодовольно-импортные, лезущие в глаза да еще и говорящие вдобавок, как, например, вот этот домофон. Балашихин, сколько его помнил Илларион, всегда был хулиганом – не злым, конечно, но кто знает, что может показаться веселым пьяному человеку?

Подъезд, как с удовлетворением отметил Илларион, сверкал чистотой. На всем этом почти не правдоподобном блеске темнело одно-единственное неопрятное пятно – возле дверей лифта, дымясь, как бикфордов шнур, лежал окурок американской сигареты. Он тлел уже несколько минут. – на полу рядом с ним Забродов увидел беловатый цилиндрик пепла.

Дверь лифта открылась сразу: кабина стояла на первом этаже, и в ней отчетливо пахло табачным дымом, видимо, той самой сигареты, что дотлевала на полу в подъезде. Илларион нажал кнопку двенадцатого этажа, и лифт плавно пошел вверх.

Лифт был роскошный, с зеркалом во всю заднюю стенку, и Илларион по дороге развлекался тем, что корчил рожи своему отражению, – благо, никто не видел, как взрослый дядя валяет дурака, словно первоклассник, сбежавший с уроков.

Подъем не отнял много времени. Лифт, помимо чисто внешних данных, оказался еще и скоростным, и вскоре створки двери, разойдясь, выпустили Иллариона на площадку двенадцатого этажа. Едва уловимый запах табачного дыма витал и здесь, и Забродов приподнял брови в немом удивлении. Неизвестный курильщик, похоже, проделал его собственный путь, только в обратном направлении. «Наверное, те ребята в джипе», – подумал Илларион, всматриваясь в таблички с номерами квартир. Найдя нужную, он подошел к двери и утопил клавишу дверного звонка.

Он отчетливо слышал, как звонок заливается трелями в тишине прихожей, но Балашихин не откликался и не спешил открыть дверь. Поудобнее пристроив под мышкой принесенные с собой четыре бутылки пива, Илларион тронул дверную ручку, и дверь открылась, словно только того и дожидалась, Внутренний сторож среагировал раньше, чем Забродов сообразил, что, собственно, происходит. Дверное полотно еще описывало бесшумный полукруг на хорошо смазанных петлях, а Илларион уже стоял под прикрытием стены, плотно прижавшись спиной к шероховатой штукатурке, и чутко вслушивался в доносившиеся из квартиры звуки.

Дверь с негромким стуком ударилась о стену прихожей. Больше ничего не происходило, и ничего не было слышно, кроме долетавших с верхнего этажа неуклюжих фортепианных пассажей да мерного шлепанья сочившейся из неплотно завернутого крана воды где-то в глубине квартиры. Когда дверь распахнулась, на лестничной площадке появился новый запах. Он был слишком слабым, чтобы его можно было с уверенностью идентифицировать, но Илларион готов был дать руку на отсечение, что запах знакомый. Этот слабый аромат Иллариону совсем не понравился.

Проклятое пиво мешало сильнее, чем прикованное к ноге чугунное ядро, и Илларион, стараясь не шуметь, по одной поставил бутылки на пол. Опохмелка отменяется, ни к селу ни к городу подумал он. По крайней мере, на время.

Дверь стояла нараспашку, и просторная прихожая, наполненная проникавшим через дверь большой комнаты солнечным светом, просматривалась с лестничной площадки во всех подробностях. Светлый паркет, отлично отциклеванный и покрытый прозрачным лаком, сверкал на солнце первозданной чистотой. Идеально ровные кремовые стены, белоснежные пластины дверей со сверкающими латунными ручками, незаметный, но, несомненно, очень дорогой светильник под потолком, ничего лишнего – никаких ковриков, тряпочек и висящих на гвозде пыльных тулупов и побитых молью платков. Блеск. Чистота. Порядок.

Одним словом, Европа, подумал Забродов, бесшумно вступая в прихожую и зачем-то прикрывая за собой дверь.

Запах табачного дыма здесь был гуще, да и тот, второй, полузнакомый запах сгустился и приобрел, если можно так выразиться, вполне определенные очертания. Это был резкий, совершенно неуместный в фешенебельной городской квартире запах стрельбища, войны и пороха.

Это был запах смерти.

Бесшумно, как камешек по льду, скользя по сверкающему паркету, Илларион вспомнил слова Балашихина о том, что он со всем справится сам, а если не справится, то он, Илларион Забродов, ему поможет. Илларион тогда ответил, что, конечно же, поможет, если успеет. Не успел. Не успел, будь оно все проклято.

По дороге он открывал двери и заглядывал в них – скорее по укоренившейся привычке действовать в определенных обстоятельствах определенным образом, чем в надежде действительно обнаружить за дверями что-нибудь достойное внимания. Квартира была пуста, он чувствовал это, знал наверняка, как знал наверняка и то, что интересующий его объект находится там, где размеренно капала вода. Это было не в ванной и не на кухне. Звук, похоже, доносился из большой комнаты.., и вода ли это была?

Он распахивал двери.

Полупустая кладовая. Два чемодана на полках, ящик с инструментами – сентиментальная дань провинциальному прошлому…

Туалет. Интересно, какой идиот додумался придать унитазу форму тюльпана? Гадить в тюльпан – н-да… Балашихину это должно было казаться забавным. Узнаю брата Колю…

Ванная. Вот это, что ли, называется «джаккузи»?

Кучеряво, кучеряво… Помнится, майор, мы с тобой мылись, поливая друг другу из фляжки, и были вполне счастливы. Я не противник прогресса в домашнем хозяйстве, но разве вот это фаянсовое корыто стоит того, чтобы из-за него рисковать жизнью? Я знавал людей, которые полагали, что стоит, но всех их хоронили не в джаккузи, а в обыкновенных гробах – сосновых или там дубовых, а некоторых и вовсе не нашли…

Он мимоходом заглянул в спальню, представлявшую собой странную смесь картинки из модного журнала и – почему-то – солдатской казармы. Уже не слишком осторожничая, сходил на кухню, высоко оценив царивший там порядок, и, окончательно расслабившись, тяжело ступая, с большой неохотой прошел в гостиную, откуда и доносились капающие звуки.

Горизонтальные жалюзи были подняты до самого верха, и в комнате царили солнце и беспрепятственно залетавший в открытую балконную дверь теплый ветер. Благодаря ветру смрад жженого пороха здесь почти не ощущался.

Илларион огляделся.

Голые стены, кожаная мебель на блестящем паркете, какие-то вазочки на горизонтальных плоскостях, идеально вписывающиеся в интерьер, но явно не имеющие ничего общего со вкусами и пристрастиями хозяина, – не комната, а витрина мебельного магазина. Или, скажем, офис.

Техника, конечно, вся импортная и, конечно, вся стоит на своих местах, даже видеокамеру не тронули…

Звякнув, откатилась в сторону задетая ногой стреляная гильза. Эх, майор, майор…

Балашихин, отныне и навеки ставший неодушевленным предметом, кособоко полулежал в глубоком кожаном кресле, неудобно свесив голову через подлокотник. С головы капало на паркет, где уже собралась темная, продолжавшая на глазах расползаться лужа. На белой рубашке цвели красные маки с черными рваными сердцевинами – росли, увеличивались в размерах, стремясь слиться в единое алое пятно. Во лбу бывшего майора чернела дыра, и такая же дыра чернела в спинке кресла, в самом центре неприятного мокрого пятна с какими-то прилипшими комками, и широкая влажная полоса неопределенного на темном фоне кожаной обивки цвета косо протянулась от этой дыры вниз и влево – туда, где лежала превратившаяся в прохудившийся кран голова Балашихина…

На полу яростным медным блеском горели в пятне солнечного света стреляные гильзы. Илларион насчитал шесть штук и решил, что стреляли из револьвера.

«А ведь я вас найду, ребята, – подумал он о парнях, укативших в красном „Мицубиси“. – Поубиваю голыми руками… Переловлю и поубиваю, как крыс. Ну-ну, сказал он себе, тихо, ты… Давай-ка без истерик. Что такое произошло за те сорок минут, что я сюда добирался? И с кем я говорил по телефону?»

Он подошел к креслу и дотронулся до щеки Балашихина.

Щека была теплая, и Илларион вопреки всякой логике переместил пальцы на шею под челюстью бывшего майора – глупо, конечно, но он видывал чудеса и похлеще… Балашихин еще не успел остыть, но был, несомненно, мертв – «мертвее не бывает», как любил говорить когда-то давно один их общий знакомый. Иллариону захотелось вытереть пальцы о штанину, но он не стал этого делать, как будто Балашихин мог его видеть.

Илларион наклонился и зачем-то поднял одну из гильз, поймав себя на том, что тихо насвистывает сквозь зубы. Извини, майор, мысленно сказал он, задумчиво вертя в пальцах медный цилиндрик. Никаких истерик. С кем не бывает?

\"Привыкнуть к смерти нельзя, – думал он, разглядывая гильзу. – Можно только научиться делать вид, что ты к ней притерпелся. Можно научиться не отворачиваться, когда видишь, как твой товарищ в один миг превращается в кусок мяса, но по-настоящему привыкнуть к этому нельзя.

А гильза интересная. У меня дома таких целая коробка – точь-в-точь. У нас такие не выпускают. Выходит, не один я тут такой умный, есть еще люди в Москве, которым нравятся бельгийские револьверы…\"

Он перестал насвистывать. Вот эта треугольная насечка на капсюле, сделанная бойком.., ему кажется, или она действительно немного смещена, словно кто-то повернул боек вдоль продольной оси? Очень знакомое смещение… Помнится, он взволновался было, обнаружив этот дефект, но револьвер работал как часы, и он успокоился…

– Ну, знаешь, – сказал Илларион Балашихину, смотревшему куда-то мимо него широко открытыми удивленными глазами, – тебе не кажется, что это уж слишком? Я что вам, нанялся лбом орехи щелкать?

Он бросил гильзу на пол. Собирать гильзы бессмысленно: есть ведь еще и пули, выковыривать которые нет ни времени, ни желания. И раз уж на то пошло, то обязательно найдется парочка свидетелей, которые своими ушами слышали, как покойный договаривался со своим знакомым Илларионом Забродовым о встрече как раз на это время…

Через открытую балконную дверь со дна двенадцатиэтажной пропасти до него донеслось пронзительное мяуканье сирены. Забродов выпятил нижнюю губу и задумчиво огляделся. Пытаться уйти через дверь, пожалуй, не стоило: на лестнице его загнали бы, как оленя, и пришлось бы выходить из окружения прямо по головам.

Не то чтобы ему было очень жаль этих голов, но усугублять ситуацию не хотелось.. Пока что, уточнил про себя Илларион. До выяснения некоторых обстоятельств.

Он вышел в лоджию, осторожно подошел к перилам и посмотрел вниз, готовый в любую секунду отпрянуть назад. «Лунохода» внизу видно не было: подъезды располагались с другой стороны здания, но высота впечатляла.

– Чому я нэ сокил? – сказал Забродов, перекидывая ногу через перила, – чому нэ литаю?

Он чуть не погиб тут же, не успев преодолеть разделявшее две лоджии кирпичное ребро. Из соседней лоджии вдруг рывком высунулась черная, страшная, как ночной кошмар, и огромная, как дорожный чемодан, морда и басисто гавкнула на Забродова, продемонстрировав острые белые клыки, которые могли бы быть и поменьше.

От неожиданности Илларион вздрогнул, пальцы скользнули по гладкому облицовочному кирпичу, и в течение какого-то, показавшегося ему бесконечным, мгновения он был уверен, что падает.., уже упал и летит спиной вперед в двенадцатиэтажную голубую пустоту, но в следующий миг пальцы мертвой хваткой вцепились в швы между кирпичами, равновесие восстановилось, и Илларион тихо, но очень убедительно сказал мастифу Лелику:

– Уйди, дурак!

Лелик, который на самом деле вовсе не был дураком, каким-то образом понял, что с этим типом лучше не связываться, нервно зевнул, понурил голову и тихо пошел из лоджии в квартиру.

Миновав владения Лелика, Илларион пересек еще три лоджии и оказался перед пятнадцатиметровым участком голой кирпичной стены, отделявшим его от лоджий соседнего подъезда. Лезть вверх или вниз было бессмысленно: пришлось бы отсиживаться в чужой лоджии с риском быть обнаруженным и сданным на руки шарящим по всем этажам ментам, что вовсе не входило в планы бывшего инструктора спецназа.

Нужно было как-то добираться до следующей секции лоджий, чтобы выйти из дома через другой подъезд. Илларион мысленно поблагодарил архитекторов, постаравшихся максимально разнообразить скучный кирпичный фасад жилого дома. Вдоль стены тянулся узкий, на полкирпича, декоративный выступ, который должен был что-то там подчеркнуть или, наоборот, скрыть, – Забродову сейчас было не до этих тонкостей. Главное, что на этот выступ можно было поставить ногу.

Илларион в последний раз мысленно провел ревизию выступа. На такую прогулку решился бы далеко не каждый альпинист. Но выступ выглядел вполне надежным: хоть и узкий, но прямой и ровный, не чета тем своенравным покатым, а порой и обледеневшим уступам, по которым Иллариону приходилось хаживать с полной солдатской выкладкой, когда он был моложе.

«Старый дурак, – сказал себе Забродов, – когда ты угомонишься?»

Труднее всего оказалось перебраться с лоджии на карниз и оторвать правую руку от спасительного выступа стены. Дальше дело пошло веселее, поскольку отступать было некуда и оставалось только осторожно двигаться на носочках приставными шагами влево, прижимаясь щекой и всем телом к шероховатой поверхности стены, цепляясь раскинутыми в стороны руками за швы между кирпичами и стараясь не смотреть вниз. Добравшись до первой из трех расположенных у него на пути оконных ниш, Илларион немного постоял, отдыхая и раздумывая, не отказаться ли ему от своей затеи. Форточка была открыта, словно приглашая его забраться в квартиру, но он преодолел искушение и двинулся дальше. Расслабляться было некогда.

По пути Илларион с удивлением обнаружил, что стена, оказывается, не такая уж и ровная – на ней были волнообразные вздутия и впадины. Вздутия осложняли жизнь, впадины облегчали, но в целом все шло без приключений, за исключением эпизода с открытым окном.

Окно было распахнуто настежь, и Забродов снова вознамерился было прервать свой смертельно опасный вояж, но оказалось, что комната не пуста. Лежавший на кровати мужчина не заметил Иллариона (он был слишком занят, чтобы отвлекаться на что бы то ни было), зато женщина округлила глаза и широко открыла рот, явно собираясь завизжать. Илларион придал лицу умоляющее выражение и приложил палец к губам, едва не сорвавшись при этом с карниза, после чего поспешно двинулся дальше.

Третье окно оказалось запертым наглухо, и через пару минут Забродов с шумом перевалился через перила лоджии и плюхнулся на цементный пол, переводя дыхание и чувствуя противную мелкую дрожь во всем теле.

Вот еще, подумал он, вставая. Это что же у нас – страх высоты? Интересно, откуда?

Внезапно его осенило, и он с тоской посмотрел на только что пройденный путь. «Мать твою, – в несвойственной ему манере подумал Илларион. – Пиво-то!..»

Четыре бутылки пива, на которых было полным-полно его отпечатков, так и остались стоять под дверью балашихинской квартиры.

Не делает погоды, криво улыбаясь, подумал Забродов. Уликой больше, уликой меньше – какая теперь разница? Там везде мои отпечатки – на всех дверных ручках, на звонке, на выключателях… И гильзы. Вот о чем надо думать – откуда там эти гильзы?

То есть гильзы, конечно, из револьвера, думал он, толкая приоткрытую балконную дверь. Из того самого, из которого застрелили Балашихина. Из того самого, который, по идее, должен сейчас лежать у меня дома, в тумбе письменного стола…

Сидевшая в кресле перед телевизором сухонькая старушенция взглянула на него безо всякого испуга и замахнулась тяжелой черной тростью.

– Извините, – сказал Илларион, – я, кажется, не туда попал. Вы позволите мне выйти через дверь?

– Ке дьябль? – неожиданным басом сказала старуха, опустила трость и извлекла из-под клетчатого пледа, в который куталась, сразу два предмета – папиросу с длинным мундштуком и огромный газовый пистолет. Папиросу она вставила в уголок своих морщинистых синеватых губ, а пистолет навела точно в лоб Забродову. Илларион заметил, что дуло ни капельки не дрожит, и восхитился. – Это вы там палили несколько минут назад?

– Нет, – сказал Илларион, – не я. Но гонятся все равно за мной, так что я, пожалуй, все-таки пойду.

– А если я выстрелю? – спросила старуха. Длинная папироса двигалась в такт ее словам, и Иллариона разобрал совершенно неуместный смех.

– Задохнемся оба, – улыбаясь, ответил он. – Газовое оружие не рекомендуется использовать в закрытых помещениях, особенно когда на вас нет противогаза.

– То же самое я говорила своему бестолковому внуку, – с горечью произнесла старуха, опуская пистолет. – Когда-нибудь меня ограбят и зарежут в собственной квартире только потому, что этому балбесу, видите ли, пистолет нужнее, чем мне… Послушайте, дайте прикурить, у меня спички кончились. Или вы некурящий?

– Курящий, – с улыбкой ответил Илларион, давая старухе прикурить и кладя зажигалку рядом с ней на заставленный пузырьками с лекарствами столик. – А можно спросить, кем вы были в молодости?

– Институткой, – окутываясь непрозрачным дымным облаком, невнятно ответила старуха. – Закончила Смольный перед самой революцией. Еще вопросы есть?

– Масса, – сказал Илларион. – Но, увы, я должен спешить.

– Жаль, – откликнулась из глубины дымного облака старуха. – Совершенно не с кем поболтать.

– Мне тоже жаль, – искренне сказал Илларион, откланялся – именно откланялся – и вышел из квартиры через дверь.

«Потрясающая бабка, – думал он, спускаясь в лифте. – Будь она помоложе или я постарше… Но наследил я, как корова в валенках.»

Он вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как из соседнего подъезда выносят накрытые простыней носилки. На простыне местами проступили красные пятна, на которые жадно глазела немногочисленная по случаю разгара рабочего дня толпа. Чуть поодаль стоял «луноход», возле которого люди в погонах внимательно слушали какую-то полную даму в домашнем халате. Дама что-то говорила высоким неприятным голосом и размахивала руками, как флотский сигнальщик, – видимо, давала показания. Илларион придал лицу индифферентное выражение, вразвалочку миновал сборище, удостоив его скучающим взглядом, не спеша уселся за руль «Лендровера» и медленно вырулил со стоянки.

На него так никто и не обратил внимания, и, выезжая на шумный проспект, Илларион подумал, что профессиональным киллерам все-таки незаслуженно много платят: на поверку труд их оказывался не таким уж тяжелым и опасным.

Глава 12

Дома он первым делом полез в правую тумбу стола.

Простая деревянная коробка, покрытая светлым лаком и оснащенная двумя латунными крючочками – точь-в-точь как шахматная доска, – была на месте. На крышке красовалась сделанная строгим шрифтом черная надпись по-французски, ниже стояло фабричное клеймо. Все было в точности так, как в последний раз, когда он, вычистив револьвер, положил коробку в стол. У коробки был такой солидный и уверенный вид, что у Забродова немного отлегло от сердца – до тех пор, пока он не взял коробку в руки.

Коробка весила ровно столько, сколько должна весить пустая деревянная коробка, – не больше и не меньше, Он все-таки открыл ее и заглянул внутрь, в пустое, выстеленное красным бархатом гнездо, в точности повторявшее форму револьвера. У него возникло острое желание с размаха швырнуть коробку через всю комнату – так, чтобы во все стороны брызнули лакированные дощечки, но он поборол свой порыв, аккуратно поставил коробку на пол и снова полез в стол.

Патроны были на месте – обе картонные коробки, небольшие, но увесистые, как кирпичи. Ясное дело, подумал Илларион. Револьвер-то был заряжен… Зачем таскать на себе лишние тяжести? Балашихину вполне хватило бы одной пули, но в него выпустили все шесть. Это, между прочим, говорит о том, что револьвер взяли для одноразового использования – для Балашихина персонально. Практично и удобно: замочили, кого надо, и козел отпущения тут как тут. Чисто сработано, на высоком профессиональном уровне.

Он спрятал пустую коробку в стол, закрыл дверцу, запер ее на ключ и пошел в кухню. Пока в медной джезве закипал кофе, он сноровисто переоделся в свой выгоревший камуфляжный костюм и зашнуровал высокие армейские ботинки. Делал он это, как всегда, быстро, так что у него еще осталось время на то, чтобы вернуться в комнату и проверить другие ящики стола.

Деньги были на месте, так же как и его метательные ножи. Деньги он рассовал по карманам, а ножи оставил – ему было не до игр в индейцев.

Искать револьвер в квартире было бессмысленно: он не имел привычки разбрасывать вещи по углам и не страдал забывчивостью.

Илларион выключил газ под джезвой и перелил кофе в кружку, добавив туда чайную ложку коньяку. Он хмурился: вся эта история ему активно не нравилась. Как человек военный, он всегда предпочитал открытую схватку.

Как все было просто когда-то! Ночной прыжок на невидимые в темноте скалы, изматывающий марш-бросок по горным тропам и огненный ад в конце пути…

«Размечтался, старый осел, – сказал он себе. – Здесь тебе не горы, или, как выражался прапорщик Агеев, здесь вам не тут.»

Не спеши, подумал он. Почему это обязательно должна быть она? Давай рассуждать логически.

Ну давай, с легкой иронией сказал он себе, скупыми глотками отпивая кофе из кружки. Давай порассуждаем, если тебе не лень. Только помни, что времени в обрез.