— Скажи спасибо, что в казино, а не в кабаке. Надоело смотреть, как они обжираются.

— Спасибо… Можно подумать, ты мимо рта носишь…

Забродов сдержал улыбку и вошел в главный зал.

Он угадал: речи уже закончились, и присутствующие начали растекаться по залу. Илларион выделил две сравнительно густых кучки: возле кассы, где всем желающим бесплатно выдавали фишки, и возле одного из столов, на котором лежала стопка книг в одинаковых пестрых обложках и за которым сидел мужчина лет сорока пяти. Он с размеренностью автомата надписывал протянутые книги, успевая при этом улыбаться и что-то говорить в ответ на звучавшие со всех сторон комплименты, Судя по всему, это и был Старков.

Илларион с любопытством разглядывал писателя, не испытывая, впрочем, никакого пиетета. Старков писал неплохие повести, и по его сценариям было снято несколько очень неплохих фильмов, что достойно всяческого уважения. Но здесь имелось одно «но»: все это было давненько. А вот теперь, похоже, Старков решил-таки, выражаясь языком шоу-бизнеса, «раскрутиться».

Забродов огляделся. Да, это была раскрутка, причем раскрутка по полной программе: среди присутствующих были лица, чьи фотографии месяцами не сходили с газетных полос и чьи появления на телеэкране были почти такими же регулярными, как рекламные паузы. Он с удивлением узнал в сидевшем поодаль дряхлом старце классика советской детской литературы, которого давно считал умершим и всеми забытым. Патриарх выглядел так, как должен выглядеть человек в его годы, и непрерывно брюзжал.

— Нет, Костенька, — услышал Илларион надтреснутый старческий тенорок, — это я не люблю, не умею я этого. В наше время в рулетку не играли. Вот если бы шашки…

Костенька, которому на вид было лет пятьдесят с хвостиком, убрал в карман стопку фишек, которые пытался предложить классику, и растерянно огляделся, пытаясь, видимо, сообразить, где можно раздобыть шашки. Патриарх детской литературы взирал на него снизу вверх с самым требовательным видом. Иллариону показалось, что старик просто развлекается на свой манер — о маразме Забродову думать не хотелось.

За стойкой бара сноровисто орудовала Алла Петровна. Красивые сильные руки так и порхали над рядами стаканов и бутылок, и Илларион невольно залюбовался — ему всегда нравилось наблюдать, как работают настоящие профессионалы. Словно почувствовав его взгляд, Алла Петровна посмотрела на соседа и приветливо улыбнулась, сделав приглашающее движение горлышком бутылки, которую держала в руке. Илларион кивнул и пробрался к стойке.

— Здравствуйте, — сказал он, усаживаясь на освободившийся табурет. Извините, я немного опоздал.

— Пустое, — сверкнув белозубой улыбкой, ответила Алла Петровна. Ничего интересного вы не пропустили. Выпьете чего-нибудь?

— От пары капель хорошего коньяка не откажусь.

Это Старков раздает автографы?

— Старков. А вон там, видите? Ну, вон тот старичок, которому шашки принесли… Знаете, кто это?

— Знаю. Я, по серости своей, думал, что его уже лет тридцать, как на свете нет. Интересно, где это они шашки раздобыли?

— Ума не приложу, честное слово. А вон, смотрите, кто пришел!

Потягивая коньяк, который действительно оказался отменным, Илларион обернулся и увидел ведущего популярного телешоу. Он не сразу узнал всеобщего любимца: на лице звезды не было привычной располагающей улыбки. Без грима оно казалось усталым и сильно постаревшим. Народный любимец что-то тихо, но очень резко выговаривал стоявшему рядом с ним молодому человеку.

Молодой человек кивал, ежесекундно меняясь в лице то краснея, то бледнея. Илларион отвернулся.

Допив коньяк, он поблагодарил Аллу Петровну, поставил бокал на стойку и неторопливо двинулся к столику, на котором еще оставалось несколько экземпляров.

Старков уже встал из-за стола и теперь беседовал с кем-то в сторонке. Голос у него был звучный, как у оперного певца, но слов разобрать было нельзя из-за стоявшего в зале шума.

Илларион взял одну из лежавших на зеленом сукне книг в твердой глянцевой обложке. Название было оттиснуто золотом, а ниже красовалось изображение человека в камуфляже, который, припав на одно колено на фоне черного дыма с оранжевыми языками пламени, целился куда-то из американской снайперской винтовки Лицо стрелка было разрисовано черными полосами, а все металлические части винтовки в строгом соответствии с суровой правдой жизни скрывались под туго наверченными на них тряпками цвета хаки, чтобы не отсвечивали.

Илларион перевернул книгу. На последней странице обложки он обнаружил фотографию Старкова, на которой тот выглядел лет на десять моложе, и аннотацию, из которой следовало, что Игорь Старков знает то, чего знать не должен, если не является, как минимум, полковником ФСБ. Илларион поднял брови, выражая вежливое сомнение, до которого, впрочем, здесь никому не было дела. Ну-ну, подумал он, посмотрим. Аннотация — дело тонкое, особенно в наше время. Кто же верит рекламе.

Может быть, книга действительно неплохая, а вся эта мишура — просто дань времени и конъюнктуре? Сейчас ведь сплошь и рядом даже книги вполне серьезных авторов запихивают в такие обложки, что, если бы не читал их раньше, в руки бы не взял, постеснялся…

Он открыл книгу и первым делом просмотрел оглавление. Заглавия выглядели интригующе: «История спецназа», «Стратегия и тактика», «Война в пирамидах» — гм, ого! — «Операции на море», «Взорванные острова»… Интересно, подумал Илларион, что же это за острова такие? Не припоминаю…

Он отыскал заинтересовавшую его главу об островах и наискосок пробежал глазами первую страницу.

То, что он прочел, окончательно испортило настроение.

Дурацкий смокинг жал подмышками, в зале было жарко, в воздухе слоями плавал табачный дым, а книга, которую он держал в руках, оказалась, как и следовало ожидать, обыкновенной пустышкой, рассчитанной на дурака однодневкой, а попросту говоря — беззастенчивой халтурой.

Илларион вздохнул. «Может быть, я ошибся? — подумал он. — Просто открыл книгу на неудачном месте. Надо попробовать еще. Ну-ка, что у него там про Сирию?»

Он нашел «Войну в пирамидах». Черт, то же самое… Надо уходить, решил Илларион. Проваливать восвояси, пока я ему что-нибудь не сказал. Нет, но каков наглец! Ведь ничего же не знает. Начитался «Зарубежного военного обозрения» и решил, что этого хватит. Документалист, мать твою…

Кто-то тронул его за рукав.

— Надписать вам экземпляр? — раздался над ухом оперный баритон Старкова.

«Не успел, — подумал Илларион. — Вот черт, не успел. Придется взять экземпляр и вежливо поблагодарить. Не стоит портить человеку праздник, да и демонстрировать свои познания, честно говоря, не стоит.

Бог с ним, пусть живет. В конце концов, от меня же не убудет. А книженцию эту можно будет выбросить, а еще лучше — свезти Пигулевскому. Он ее продаст какому-нибудь балбесу по бешеной цене — все-таки с автографом…»

Он обернулся. Вблизи Старков выглядел еще старше. Под глазами набрякли нездоровые мешки, в уже начавших редеть волосах серебрилась седина, глаза под полуопущенными веками показались Иллариону мутноватыми, а выражение лица было снисходительным, как у спустившегося с Олимпа небожителя, «Не заводиться», — напомнил себе Илларион.

— Давайте, давайте, не стесняйтесь, — протягивая руку к книге, продолжал Старков.

— Благодарю вас, — вежливо сказал Илларион и неожиданно для себя закончил:

— Не стоит.

Рука Старкова замерла на полпути и медленно опустилась. Так же медленно снисходительность на его лице сменилась выражением удивления. «Да какого дьявола, — подумал Илларион. — Сам напросился. Он же не испытывал душевных мук, выпуская в свет эту белиберду стотысячным тиражом!»

— Почему не стоит, позвольте узнать? — с плохо скрытым пренебрежением поинтересовался литератор.

— Просто потому, что эта книга мне не нужна, негромко ответил Илларион, стараясь не привлекать внимания.

— Зачем же вы тогда пришли? — спросил Старков.

От него сильно пахло коньяком, и Илларион пожалел, что все-таки не выдержал и ввязался в спор.

— Из любопытства, — признался он. — Меня заинтриговало название.

— А содержание, значит, не заинтриговало?

— Мне не хотелось бы это обсуждать. По крайней мере, здесь и сейчас.

— Нет, позвольте! Почему же не здесь? Здесь все свои, мне стесняться нечего.

— Так уж и нечего?

— Гм, — Старков сбавил тон, да и лицо его приняло почти нормальное выражение. — Вас явно что-то не устраивает, и не устраивает сильно. Почему бы нам это не обсудить? Читательская критика, знаете ли, порой идет автору на пользу. Или вы вообще не читатель?

— Отчего же. Я читал ваши книги и смотрел ваши фильмы, и они мне понравились. Это была очень добротная и довольно честная проза.

— Но? Ну, продолжайте. Вы меня уже похвалили, теперь настало, как говорится, время правды. Переходите к критическим замечаниям, прошу вас.

— Простите, — сказал Илларион, — но критиковать можно то, что достойно критики. А это, — он дотронулся до блестящей обложки, — обыкновенная халтура на уровне мелкого хулиганства.

— Довольно резкое замечание, — сказал Старков, натянуто улыбаясь. — Я бы сказал, что оно граничит с личным оскорблением.

— Как и ваша книга, — добавил Илларион. — Я понимаю, что в наше время все вынуждены зарабатывать деньги. Творческие люди тоже периодически хотят есть, — Вот именно, — вставил Старков.

— Да ради бога! Это же святое дело, и сугубо личное вдобавок. Ну, написали бы триллер какой-нибудь, что ли. Публика была бы довольна. Зачем же вы беретесь исследовать предмет, в котором ничего не смыслите и о котором ничего не знаете, кроме того, что он вроде бы существует? Да еще и рекламируете плод своей фантазии как документальную книгу. Кстати, фантазия у вас бедновата. Не ожидал, признаться.

— Однако, — протянул Старков. Илларион заметил, что он борется с раздражением. «Ох, зря я это все затеял», — снова подумал он. От его внимания не укрылось то обстоятельство, что люди вокруг начали прислушиваться к разговору — некоторые с недоумением, а некоторые и с плохо скрытым злорадством. «Ох, зря. Кому это все нужно?»

— Простите, — сказал он. — Я сожалею, что затеял спор. Надпишите мне экземпляр, пожалуйста, и я пойду Патриарх детской литературы, в одиночестве двигавший по доске шашки, вдруг рассмеялся дробным старческим смехом и немедленно закашлялся. Пузатый Костенька принялся осторожно колотить мэтра по спине, косясь на Иллариона, как на полоумного. Старков заметно побледнел. «Черт меня все время за язык тянет, — с огорчением подумал Илларион. — Прав Мещеряков Язык мой — враг мой. Ох, что сейчас начнется…»

— Послушайте, — сквозь зубы сказал Старков, — не знаю, как вас…

— Забродив.

— Забродов… Никогда не слышал.

— Ну, еще бы.

— Ладно, неважно. Так вот, Забродов, усвойте раз и навсегда, что я не нуждаюсь в подачках. Я еще не выжил из ума… — Старков почти незаметно покосился на классика, который, забыв про свои шашки, внимательно прислушивался к их разговору, всем своим видим выражая глубочайшее удовлетворение. Илларион понял, что Старкову очень хочется добавить: «Как некоторые», но литератор сдержался. Впрочем, классик его, кажется, прекрасно понял, потому что немедленно отвесил иронический полупоклон. — Я не нуждаюсь в подачках, — повторил Старков. Классик оскорбительно вздернул кверху кустистые седые брови, но никто, кроме Иллариона, этого не заметил. — И не потерплю публичных оскорблений.

— Я ведь сразу сказал, что не хочу обсуждать эту тему, — напомнил Илларион.

— А я хочу!

— Тогда чем вы недовольны?

— Тем, что вы, кажется, решили, что можете учить меня, как писать книги.

— Отнюдь. Я только хотел напомнить вам, что прилагательное «документальный» происходит от существительного «документ». Вы запутались в терминологии сами и пытаетесь запутать сто тысяч читателей… это при условии, что каждый экземпляр вашего опуса прочтет только один.

— Чушь и ерунда. Читателю все равно. Он хочет, чтобы ему за его деньги щекотали нервы и утоляли сенсорный голод. — Старков явно почувствовал под ногами твердую почву и даже снисходительно улыбнулся с видом мудреца, вынужденного втолковывать прописные истины деревенскому простофиле. Помните, что говорил один из деятелей шоу-бизнеса: пипл все схавает.

— Бесспорно, — согласился Илларион. — Еще раз простите. Просто меня никто не предупредил, что вы ушли из литературы и записались в пушкари. Я помню время, когда вы рассуждали иначе. «Писатели, художники, музыканты, артисты всех мастей — это пехота, которая идет вперед, не считая потерь, расчищая путь тому, кто придет на поле боя с плугом и вырастит хлеб на ее костях…» Я не поручусь за точность цитаты, но смысл был примерно такой.

— Выспренняя чепуха, — проворчал заметно смущенный Старков.

— Ваши слова. Точнее, одного из ваших персонажей. Но если они вас не устраивают, я могу выразиться по-другому, более доступно. Каждый жулик, впервые замышляя мошенничество, полагает себя умнее всех и уверен, что никто не схватит его за руку.

В наступившей тишине раздались редкие одинокие аплодисменты. Классик с треском бил в ладоши, истово кивая лысой головой, похожей на темное яйцо. Толстый Костенька, склонившись к его волосатому уху, что-то быстро зашептал, одновременно придвигая к старику доску с шашками.

— Подите к дьяволу! — громогласно заявил ему старец. — Я хочу послушать! В кои-то веки…

— Вы хотите сказать, что я жулик? — севшим от ярости голосом спросил Старков.

— Я хочу сказать, что ложь остается ложью, клевета — клеветой, а халтура — халтурой, сколько бы за нее ни платили и сколько бы человек этим ни занималось. Вот вам мнение читателя, можете записать в блокнот и перечитывать перед сном. Поверьте, вам это не повредит. Еще раз извините. До свидания.

Он повернулся и пошел к выходу под одинокие рукоплескания классика. «Идиот, — думал он. — Меня совершенно нельзя выпускать в высший свет, я там зверею. Повело кота за салом… Нашел, где резать правду-матку, да еще такими ломтями…»

Краем глаза он заметил, что молодые люди с карточками представителей прессы на лацканах крадутся за ним по пятам. Лица у лих были, как у почуявших дичь борзых. Илларион ускорил шаг. Только этого не хватало…

В зале с игральными автоматами его грубо схватили за плечо. Илларион обернулся. Конечно же, это был Старков. «Любопытное зрелище, — подумал Забродов. — Литератор в ярости. Поделом тебе, Варвара, поделом…»

— Уберите руку, — тихо сказал он. — Вы пьяны.

Не я затеял эту ссору. Вам хотелось критики, вы ее получили. Чего вам еще?

— А вот этого! — сказал Старков и замахнулся кулаком.

Илларион поймал запястье, остановив удар на полпути. Некоторое время оба стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза, потом Старков обмяк, плечи повисли.

Илларион выпустил руку, и литератор ушел к гостям, сутулясь и потирая запястье. Илларион проводил его взглядом, испытывая сильную неловкость. Он все-таки влез со своим уставом в чужой монастырь, и закончилось это, как и следовало ожидать, весьма печально.

— Буквально несколько слов, — раздалось вдруг у него над ухом, и его опять схватили за рукав.

— Каково ваше мнение о книге Старкова? — послышалось с другой стороны.

Илларион посмотрел сначала направо, потом налево.

Молодые люди с карточками на лацканах сейчас были как две капли воды похожи на сотрудников контрразведки, которым удалось, наконец, изловить шпиона: они стояли по обе стороны, держа Иллариона за локти и наставив на него диктофоны, как пистолеты.

— Рукава отпустите, — попросил Илларион.

— Только после эксклюзивного интервью, — сказал один из молодых людей, цепляясь за Забродова, как клещ, и придвигая диктофон к самому его лицу.

— Перетопчешься, — осадил его второй. — Нас здесь двое, какой тебе эксклюзив?

Илларион двинул локтями, высвобождаясь. Он немного не рассчитал, и проклятый смокинг все-таки лопнул под мышками.

— Грубо, — сказал один из молодых людей, сидя на полу.

— С представителями свободной прессы так не обращаются, — поддержал его второй, выбираясь из-под «однорукого бандита».

— Мне очень жаль, — сказал Илларион, жестом успокоил подскочившего охранника и вышел.

Ему действительно было очень жаль.

* * *

Вернувшись в зал, литератор Игорь Старков осторожно огляделся, пытаясь на глаз определить, как обстоят дела. В душе у него все бурлило от только что пережитого унижения, и расхожая фраза, гласившая, что художника обидеть может каждый, сейчас казалась невыносимо глупой. Настоящего художника не может обидеть никто. Точно так же, как никто не может обидеть настоящего мужчину, не рискуя схлопотать по физиономии. А он даже не смог дать в морду этому никому не известному Забродову после того, как тот играючи вытер о него ноги. Хорошо хоть, что никто не видел этого позорища… Там, правда, были оба борзописца, которых он, дурак, сам же сюда и пригласил, но это ерунда. Кто им поверит, в конце концов…

Праздник был безнадежно испорчен. Все старательно делали вид, что веселятся, и даже чертов старый мухомор, сделавший себе имя на детских стишках в ту пору, когда о таких вещах, как конкуренция и конъюнктура, никто и слыхом не слыхивал, опять играл сам с собой в шашки. Тоже мне, борец за правду, хлопальщик в ладоши… Небось, в свое время за такие слова накатал бы на этого Забродова такую телегу, что тот потом лет двадцать рассуждал бы о литературе перед белыми медведями. А сам бы в это время сидел в пяти-комнатной квартире и вместе с другими верноподданными писаками сочинял сказки для дураков: надо, мол, сеять разумное, доброе и вечное, а ужин отдай… ну, кому-нибудь.

А также завтрак и обед. За идею ведь ничего не жалко…

Пехота, подумал он, стараясь не замечать косых осторожных взглядов, которые, как раскаленные стрелы, вонзались в него со всех сторон, терзая остатки самолюбия. Драная, битая-перебитая пехота, которая прет вперед, не считая потерь. Отряд не заметил потери бойца…

Кто под красным знаменем раненый идет? Кто, кто…

Конь в пальто.

Главное, подумал он, что я ни капельки не врал, когда писал про эту самую пехоту. Не врал, а искренне заблуждался. Запудрили мне мозги старые грибы… Или не заблуждался все-таки? Если оставить в стороне революционную романтику и красные знамена, которыми я, кстати, никогда особенно и не размахивал, что останется? Да не так уж и мало, это даже Забродов признает. Я тогда честный был, по пятьсот страниц в месяц на-гора не выдавал. Писал, старался, мечтал войти в анналы, как Лев Николаевич или хотя бы как Алексей Николаевич, что тоже неплохо. Так ведь хорошо было Льву Николаевичу писать честно, когда он родился графом и с голоду бы все равно не помер. А вот Алексей Николаевич уже прогибался, да еще как!

Давай-ка не будем про Алексея Николаевича, сказал он себе, а вслух через силу поддерживал разговор с экзальтированной особой, пытавшейся выглядеть на двадцать лет моложе настоящего возраста. На Алексее Николаевиче свет клином не сошелся, так же, как и на Алексее Максимовиче. Был ведь еще и Михаил Афанасьевич, да и не он один. Да и к чему тревожить мертвых, посмотри вокруг! Сколько нашего брата целыми днями мыкается по редакциям, перебивается с хлеба на воду, а ночами лепит нетленку, которую, вполне возможно, никто и никогда не напечатает, потому что прибыли от нее никакой, одни убытки. Прибыль от нее будет, но будет нескоро, а кому это надо — ждать сто лет? Да хотя бы и десять.

Он снова огляделся и стиснул зубы, борясь с охватившим его омерзением. Вот тебе расплата за все, подумал он. Вот эти люди — твоя компания. Отныне и присно, так сказать. Плесень, шушера, денежные мешки, шоумены хреновы… Сам виноват. Струсил в свое время, не отважился рискнуть… А мог бы. Мог бы греметь на весь мир и оставаться при этом сравнительно честным.

Как Аксенов, как этот алкаш Довлатов… Чем я хуже?

Теперь, конечно, всем. А тогда? И тогда был хуже, сказал он себе. Потому что не рискнул, струсил, а вот они рискнули, и теперь на коне и плевать на нас на всех хотели. Лимонов, слава богу, хоть перестал учить нас как жить. Гуру заокеанский…

А Забродов прав. Не зря меня с души воротило, когда я стряпал эти «Локальные войны». Как чувствовал.

Скотина, подумал он о своем давнем приятеле, который с некоторых пор занимал видный пост в издательстве «Вест». Подбил меня на это дерьмо, а сам в кусты… Успех гарантирован, видите ли… Нет, в денежном выражении успех, несомненно, будет, а вот в остальном… В остальном ощущение такое, словно дерьма наелся, честно признался он себе. И поделом. Взял и сразу же нарвался на знающего человека.

Интересно, подумал Старков, а откуда он взялся, такой грамотный? Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Одно дело, когда сочиняешь за большие деньги безответственную чепуху про каких-то абстрактных спецназовцев, и совсем другое, когда вполне конкретный, живой, осязаемый и вдобавок, судя по всему, сильно разозленный спецназовец во всеуслышание объявляет, что ты просто зарвавшийся и завравшийся невежда. А в том, что Забродов имел самое непосредственное отношение к спецназу, Старков уже не сомневался. И ведь самое страшное, подумал он, самое позорное, что Забродов этот — не солдафон, не тупой нажиматель на курок, а человек явно образованный и начитанный. С простым костоломом я бы управился играючи, в два-три слова, а этот просто взял меня за загривок и натыкал мордой в дерьмо, как помойного кота. А я, кретин, еще драться полез… Вот получил бы по тыкве, знал бы тогда, что такое тактика спецназа, документалист недоделанный…

Он снял с проплывавшего мимо подноса бокал шампанского и осушил одним махом, словно это был не благородный «брют», а вода из-под крана. «Десять лет назад я бы его так не отпустил, — подумал литератор Старков, одержавший временную победу над халтурщиком Старковым. — Я бы его обязательно разговорил. У нас бы нашлось, о чем поговорить, уверен. Да и сейчас, наверное, еще не поздно. Это, конечно, совсем не спецназовский стиль что-то объяснять, оправдываться, ссылаться на обстоятельства, — но до чего же хочется иногда поговорить с человеком, который может тебя понять! А Забродов наверняка понял бы меня лучше, чем все эти делатели денег и трахатели дорогих шлюх».

Он вдруг заметил, что торопится к выходу, все еще сжимая в руке пустой бокал. Не понимая, что собирается делать, Старков оттолкнул оказавшегося на дороге охранника и разгоряченный, в распахнутом смокинге, выскочил на улицу. Хотя с момента ухода Забродова прошло не больше двух минут, того уже нигде не было видно.

— Где человек, который только что вышел отсюда? — спросил он у вышибалы.

— Там, — коротко ответил тот, указывая направление рукой. — У него «лендровер» за углом, такой старый, защитного цвета. Да вот он.

Из-за угла выехал потрепанный «лендровер» с укрепленным на капоте запасным колесом. Старков бросился к нему, размахивая руками, но «лендровер» проехал мимо — Забродов то ли не заметил писателя, то ли не захотел продолжать разговор.

«Ну, еще бы, — с досадой подумал Старков. — Я же к нему драться лез и вообще вел себя, как последний идиот. О чем ему со мной разговаривать?»

Слева засигналила какая-то машина, настойчиво предлагая психованному пешеходу убраться с проезжей части. Старков ахнул пустой бокал об асфальт и вернулся на тротуар.

В дверях казино его уже поджидал старый приятель Виктор Крюков, которому принадлежала идея написания книги.

— Брось, — сказал он, — не обращай внимания.

Языком чесать все горазды. Если из-за каждого козла нервничать, никакого здоровья не хватит. Уехал, и черт с ним. В другой раз начистишь ему рыло, никуда он не денется. Номер запомнил? Сейчас позвоню, у меня есть ребята в милиции, они ему покажут кузькину мать. Козел приблудный…

— Послушай, Витя…

— Да?

— Да пошел ты в задницу! — с удовольствием выговорил Старков и повернулся к парковщику. — Машину!

— Ну и черт с тобой, блаженный, — сказал Крюков. — Тварь неблагодарная, — Шагай, шагай, а то гости заскучают. Расскажи им, как ты из меня проститутку сделал, им это будет интересно.

— Я из тебя проститутку сделал? А кем ты был — лучом света в темном царстве? Неудачник.

Старков повернулся к нему спиной — затевать вторую за вечер драку не хотелось. Кроме того, в чем-то Крюков был прав. «Интересно получается, подумал Старков, — все кругом правы. Забродов прав по-своему, Крюков по-своему, и даже этот пескоструйный классик тоже, видимо, прав. Один я кругом виноват. Бедный я, несчастный».

Самоирония, как всегда, помогла, и, садясь за руль своего белого «крайслера», он был почти спокоен. Вот только пить так много, пожалуй, не следовало. Впрочем, шок, полученный от разговора с Забродовым, основательно его протрезвил, и он чувствовал, что способен просидеть за рулем хоть всю ночь. Он любил водить машину, получая от самого процесса огромное удовольствие. Ему приходилось слышать, что писатели и художники обычно являются никуда не годными водителями, и в целом был с этим согласен. Творческие люди склонны к задумчивости и созерцанию, половину жизни они проводят в мире своих фантазий, откуда один шаг до загробного мира, если ты прогуливаясь по стране грез, одновременно с бешеной скоростью ведешь автомобиль по скользкой от недавнего дождя дороге.

К себе лично он все это не относил. Водительский стаж у него был весьма приличный, и за все это время он только однажды угодил в аварию, да и то не по своей вине. Свой первый автомобиль, зеленый, как майский лист, «жигуленок» первой модели, Старков вспоминал с нежностью. Его нынешняя машина, конечно, не шла ни в какое сравнение с той маломощной тележкой.

Он уселся поудобнее, дружески похлопал по рулю и включил зажигание.

— Ну, приятель, давай покатаемся, — сказал он машине, как живому существу.

Он колесил по городу почти три часа и даже подвез нескольких пассажиров. Ему нравилось иногда примерять на себя личину таксиста. Кроме того, среди случайных попутчиков попадались порой очень интересные люди, которые рассказывали очень интересные вещи.

Кое-что из услышанного он вставлял потом в свои книги и сценарии, а одна история даже легла в основу фильма, который сценарист Старков считал своим самым удачным детищем.

Правда, сегодня ему не удалось разжиться ничем, кроме нескольких долларов. Пассажиры удивленно косились на мужчину в смокинге, который беспечно вел тяжелый «крайслер» по оживленным городским магистралям, благоухая при этом дорогим коньяком и все время беззастенчиво нарушая правила. Такая обстановка не располагала к задушевным разговорам, но Старков не сетовал на судьбу. Напротив, он был благодарен ей за то, что она вовремя подбросила странного незнакомца по фамилии Забродов, который щелкнул его по носу как раз тогда, когда это больше всего требовалось. Похоже было на то, что любовь между литератором Старковым и издательством «Вест» на этом закончилась, но это не слишком огорчало: мало ли в Москве издательств!

Надо попытаться написать роман, решил он. Хороший, честный роман, как я умел когда-то. Пороху у меня на это хватит, а там как Бог даст…

Возможно, в нем все еще бродил алкоголь, который, как известно, временно делает всех решительными и готовыми в одиночку сражаться со всем белым светом или, наоборот, одарить весь белый свет любовью. Пусть так, решил Старков. Пусть это алкоголь. Алкоголь ослабляет внутренние тормоза. Слава богу, что под банкой я мечтаю написать роман, а не набить кому-нибудь морду. Значит, жив еще писатель Старков. Еще не до конца скурвился литератор Старков, раз не чужд до сих пор порывов благородных…

Хмель, наконец, окончательно выветрился, и Старков почувствовал, что смертельно устал. Вместе с ясностью мышления вернулись проблемы: неоплаченные долги, невыполненные обязательства, жена, которая уже год, как ушла, но исправно требовала денег — сплошные деньги, суета сует, пустые хлопоты, в которых незаметно проходит жизнь. Он высадил последнего попутчика в Чертаново, без возражений, чтобы не пугать человека, принял деньги, кивнул на прощание и по опустевшим улицам погнал машину домой. Светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрестках желтыми сигналами, редкие встречные машины неслись с такой же, как и он, недозволенной скоростью, мимо мелькали дома, призрачно освещенные дежурными лампами витрины магазинов, переливалось на крышах и фасадах назойливое разноцветье рекламы…

Он сбросил скорость, свернул во двор своего трехэтажного дома и по наклонному пандусу спустился в подземный гараж. Дремавший в своей застекленной будке охранник встрепенулся, услышав звук работающего мотора, и нажал кнопку на пульте, поднимая разрисованный наклонными красно-белыми полосками жестяной флажок, который перегораживал проезд. Опустив флажок, он немедленно уронил голову на грудь и закрыл глаза.

Старков загнал машину на свою стоянку, заглушил мотор, вынул ключ зажигания из замка и выбрался на ровный шероховатый бетон. Слева от его машины стоял высокий, сплошь черный «гранд-чероки» известного тележурналиста, который жил на втором этаже, а справа поблескивал «мустанг» директора одного из московских рынков. «Ну и компания, — подумал Старков. Слева направо: профессиональный болтун, халтурщик от литературы и ворюга с рынка. И пожаловаться некому, сам выбирал, лез, стремился…»

Он захлопнул дверцу и нажатием кнопки запер центральный замок. Положив ключи в карман, Старков вынул сигареты и неторопливо закурил. Спешить было некуда — дома никто не ждал, кроме автоответчика. «Так как, литератор Старков, — мысленно спросил он себя, — напишем романчик-то? Полепим нетленку? Денег на первое время хватит, можно себе позволить… Жалко, конечно, связей, жалко наработанных приемов, знакомств… черт, да меня через полгода забудут. Вылезет откуда-нибудь бойкий сопляк, у которого в куриных мозгах одни баксы, будет гнать фуфло и радоваться, что старый дурак Старков свалил, наконец, в сторонку, дал дорогу молодежи… Ну и хрен с ним. На то он и сопляк, пусть радуется. А у меня уже есть не только деньги, но и имя. Не так-то просто это имя забыть. Тем более, что через полгода, максимум через год я им всем преподнесу сюрприз: вот он я! Решено: отдохну месячишко, к морю слетаю, а потом засяду. Буду работать, как проклятый, по двенадцать часов в день, пока не напишу что-нибудь настоящее, пока не задавлю в себе валютную проститутку…»

Он вздрогнул от неожиданности, когда из-за громоздкого «чероки» вдруг совершенно бесшумно вышел человек, одетый в камуфляжный комбинезон и светлые кроссовки. «Вот тебе и спецназ», — ни к селу ни к городу подумал Старков. Впрочем, даже он знал, что спецназовцы обычно не натягивают на голову женские капроновые чулки.

Человек в камуфляже вскинул перед собой руки, в которых был зажат какой-то бесформенный белый ком. Мозг Старкова сработал со сверхсветовой скоростью: он сразу понял, что в руках у незнакомца пистолет, завернутый в тряпку для того, чтобы приглушить выстрел. Так можно держать только пистолет, и ничего больше…

Старков отшатнулся, прикрываясь руками, но было поздно. Обтянутый желтой резиновой перчаткой палец плавно нажал на спуск. Выстрел получился приглушенным, как будто кто-то сильно хлопнул дверцей автомобиля.

То ли наверченная на ствол пистолета ткань помешала убийце как следует прицелиться, то ли отшатнувшийся Старков отчасти ушел с линии огня, но пуля, направленная ему в голову, ударила литератора в ключицу. Боль была адской, и, падая на ярко-красный капот «мустанга», Старков удивился: он-то всегда считал, что после пулевого ранения обычно наступает шок, когда человек не чувствует боли, а тут… Он вскрикнул, устыдившись того, как тонко, по-женски прозвучал этот крик, все еще на в силах поверить, что это происходит именно с ним. «Вот тебе и спецназ», — подумал он снова за секунду до того, как убийца прижал растерзанный, почерневший спереди, отвратительно воняющий жженым порохом и горелой тряпкой матерчатый ком к его голове и спустил курок.

Тело литератора мягко, как тряпичное, сползло со скользкого капота «мустанга» и, ударившись по дороге о бампер, упало на пол. Простреленная голова издала глухой стук, соприкоснувшись с бетоном. Убийца бесшумно нырнул в укрытие.

Вскоре послышались приближающиеся шаги.

Странные звуки, долетевшие из глубины гаража, встревожили охранника. Он решил, что писатель вернулся навеселе и прищемил дверцей палец или отколол что-нибудь не менее несуразное и болезненное — не зря же он так кричал! Нельзя было, конечно, исключить возможность того, что на Старкова напали — по совести говоря, охранник не мог поручиться, что, пока он дремал в своей будке, мимо него никто не проходил. Поэтому он ступал осторожно, вынув на всякий случай из кобуры свой газовый пистолет.

«Крайслер» писателя стоял на месте, но самого его нигде не было видно.

— Эй, — позвал охранник. — Э-эй! Что случилось?

Помощь нужна?

Ему никто не ответил.

— Шутки они шутят, — недовольно проворчал охранник, протискивая грузное тело в щель между «крайслером» и «мустангом». — Два часа ночи, а им все хиханьки…

Тут он увидел торчавшие из-под передка «мустанга» ноги в лаковых туфлях и понял, что шутками здесь и не пахнет. Бросившись вперед, он увидел распростертое на бетоне тело с развороченной выстрелом головой и присел над ним на корточки. Зачем-то пощупал пульс, потом спохватился, что валяет дурака. Какой там пульс, когда у человека такая дыра в голове…

Он с содроганием отвернулся, чтобы не смотреть на изуродованную голову Старкова, и взгляд его случайно упал на хромированный бампер. В бампере отражалось его гротескно растянутое в ширину лицо и что-то еще — зеленое, пятнистое, отдаленно напоминающее человеческую фигуру.

Только теперь до него дошло, что, если Старкова убили, то убийца должен быть где-то рядом. Забыв про свой пистолет, он испуганно обернулся и успел четко, как на фотографии, разглядеть камуфляжный комбинезон, черный чулок, скрывающий лицо, и стремительно опускающийся сверху толстый железный прут.

Он упал лицом вниз на труп Старкова и замер.

Убийца склонился над ним, пощупал пульс, прислушался к хриплому дыханию и, удовлетворенно кивнув, вышел из гаража.

Глава 11

Илларион спустился во двор, отпер дверь багажника и забросил в машину чехол с удочками и рюкзак с запасом провизии, спичек и сигарет, которого должно было хватить на три дня, а если немного себя урезать, то и на неделю. Бак «лендровера» был полон, в багажнике стояли две канистры, которые Илларион собирался наполнить по дороге. После этого можно будет отправляться хоть в Занзибар, хоть на Псковщину.

Вспомнив о Псковщине, Илларион слегка поморщился.

Отдых у него тогда вышел весьма насыщенный, такое не забудешь. Началось все с намерения поохотиться на лося, а закончилось совершенно несерьезным, каким-то киношным трюком — он тогда протаранил грузовым «мерседесом» морскую яхту, стоявшую у причала Рижского порта. И, что характерно, ни одного лося он так и не увидел, даже издали… А все Мещеряков с Сорокиным, подумал он сердито. Все наши чрезвычайно умные полковники. Отправили человека на отдых вдали от шума городского…

Тряхнув головой, он отогнал посторонние мысли.

Впереди у него было несколько дней полной свободы наедине с природой. Немного холодно, немного сыро, но зато ни одного комара. И ни одного полковника, между прочим. Холода и сырости Илларион не боялся. Он давным-давно достиг с природой полного взаимопонимания и мог одинаково уютно чувствовать себя хоть на верхушке дрейфующего айсберга, хоть в самом центре пустыни.

Он не мешал природе, и природа не мешала ему — не хватало разве что отпечатанного на гербовой бумаге пакта о ненападении, подписанного высокими договаривающимися сторонами.

Забродов захлопнул заднюю дверь и, насвистывая, направился к водительскому месту. Было шесть утра, солнце еще не встало, но небо было чистым и постепенно наливалось светом.

— А денек-то будет ничего себе, — вслух сказал Илларион.

Дойдя до передней дверцы, он остановился и вполголоса выругался. Дверца была грубо взломана — судя по всему, с помощью обычной монтировки.

— Это уже не смешно, — строго сказал он в пространство. — Сколько можно, в самом деле?

Он заглянул в салон, чтобы определить нанесенный автомобильными ворами ущерб. Как ни странно, все было на месте, за исключением подаренного когда-то Мещеряковым шикарного набора отверток, который хранился в бардачке. Магнитола, старенький «кенвуд», мирно покоилась в своем гнезде. Магнитолу не взяли потому, что у нее была съемная передняя панель, без которой прибор разом терял половину своей стоимости.

— Кстати, — сказал Илларион, вынул из кармана пластмассовый футляр, похожий на футляр для очков, извлек из него миниатюрную панель и установил на место.

— Погибать, так с музыкой, — мрачно пошутил он.

Вздохнув, он достал из багажника молоток и несколькими ударами более или менее выровнял смятый, покореженный металл. Теперь дверца худо-бедно закрывалась, хотя вид у нее, конечно, был аховый. Илларион снова вздохнул. Настроение было испорчено.

— Черта с два, — сказал он, обращаясь к неизвестным любителям шарить по чужим машинам. — Плевать я на вас хотел. По распорядку у нас рыбалка. Вот и будем рыбачить.

По дороге он все же заехал к Репе, но ему никто не открыл — Репа не то крепко спал, не то еще не вернулся из своих ночных похождений. Илларион пожал плечами: куда он денется? Рыбалка — значит рыбалка.

И вообще, человек должен быть хозяином своего настроения. Подумаешь, дверца…

Ведя «лендровер» прочь из города, он уже подпевал своему «кенвуду», старательно не вспоминая ни об изуродованной дверце, ни о полковниках, ни о вчерашнем разговоре со Старковым. Старков его не волновал: в конце концов, каждый волен выбирать образ жизни сам. Во всяком случае, о спецназе писать он больше не станет, да и спецназу от его писанины ни жарко, ни холодно. Старковы приходят и уходят, а спецназ остается — хороший или плохой, но в различных формах он существовал во все времена, так что начинать свою книгу господину Старкову надо было, пожалуй, не со Второй мировой, а с той поры, когда человек обнаружил, что спорные вопросы проще всего решаются с помощью каменного топора.

Вот только как теперь смотреть в глаза соседке…

Илларион постарался убедить себя, что его поездка на лоно природы вовсе не является бегством от собственной совести, олицетворенной теперь Аллой Петровной, которую он так по-свински подвел, но это ему не очень удалось. Называется, сделала приятное соседу.

Ну и ладно, подумал он. Ну, сбежал. Мальчишество, конечно, но, если разобраться, умнее ничего и не придумаешь. Извиняться, конечно же, придется, но к тому времени она уже успеет остыть. Да может, она и не сердится. Что я сделал-то? Ну, поспорили чуток на тему нравственности в современной литературе. Редкостное, кстати, сочетание: современная литература и нравственность. Необычное.

Постепенно мысли его, двигаясь по расширяющейся спирали от воспоминания о вчерашней ссоре с литератором, вполне естественным образом переключились на соседку. Сначала Иллариону почему-то вспомнились ее руки, потом улыбка, а потом и все остальное. Некоторое время он с удовольствием разглядывал воспроизведенный памятью образ Аллы Петровны, отчетливо осознавая, что злостно нарушает одну из заповедей Христовых, в которой упоминается жена ближнего. «Жестокая штука, — подумал он про заповеди. „Не возжелай…“, „Не укради…“, „Не убий.“ — это понятно и, в общем-то, довольно легко выполнимо. В первом случае надо просто не работать в торговле, а во втором — не служить в спецназе. А вот насчет „не возжелай“ посложнее. Ну, вот что делать, если желается? На Тверскую бежать?

Так это вроде дурацкой идеи, что можно бросить курить, заменяя сигареты леденцами. Зубы испортишь, вот и весь эффект. Это леденцами. А на Тверской еще и не то можно испортить. И потом, сказано: не прелюбодействуй. Н-да, положеньице…»

Он фыркнул, а потом рассмеялся: нашел себе проблему. Забродов в значительной степени был фаталистом и полагал, что все равно рано или поздно все встанет на свои места и будет так, как должно быть, а усилия, направленные на то, чтобы изменить предначертанный ход событий, ведут лишь к умножению проблем и ускоренному износу нервной системы.

С Аллы Петровны мысли Иллариона перескочили на ее мужа. Забавный коротышка Сергей Дмитриевич в последнее время как-то вдруг перестал казаться Забродову забавным. Они все так же вежливо здоровались, встречаясь каждое утро на лестнице. Шинкарев всякий раз поднимал свою смешную допотопную шляпу и улыбался, но теперь он при этом почему-то отводил глаза, а улыбка стала напоминать предсмертный оскал убитой Илларионом в подвале у Пигулевского крысы.

«Может быть, он меня в чем-то подозревает? — подумал он. — Может быть, соседки напели что-нибудь насчет меня и его драгоценной супруги? Ведь в тот раз, когда она взяла у меня Честертона, мы довольно долго болтали. Да и вчера утром, когда приносила пригласительный билет на эту чертову презентацию, она застряла у меня минут на десять. Может быть, дело в этом?

Ну, а я-то тут при чем? Я ведь ни сном ни духом, а всякие мыслишки идут в счет только на Страшном Суде.

Пусть с женой разбирается, если недоволен…»

Ему вдруг подумалось, что Шинкарев, вполне возможно, уже начал разбираться с женой: на днях, когда он по своему обыкновению приподнял шляпу, здороваясь с Илларионом, тот заметил у него над виском здоровенную шишку, залепленную пластырем. А может быть, у него неприятности? На работе, например. Или, скажем, хулиганы побили… Поговорить с ним, что ли? И что сказать?

Илларион пожал плечами: какая разница, что говорить. Порой человеку достаточно просто того, что с ним заговорили. Зачастую интонация важнее слов, это он знал по собственному опыту. Надо поговорить, решил Забродов. Посидим по-холостяцки, бутылочку раздавим… Может быть, он просто обижается. Вот я к нему на новоселье не пошел, он ходил-ходил, улыбался, здоровался, а потом вдруг задумался: а что это сосед новоселье мое проигнорировал? Не уважает? Взял и обиделся.

Очень даже запросто. Чужая душа — потемки.

«Лендровер» свернул с шоссе и некоторое время, довольно урча, перемалывал высокими колесами непролазную грязь проселочной дороги, которая, петляя и кружа, шла по лесу. Впереди, метрах в пятидесяти, на дорогу выскочил здоровенный заяц и сел столбиком, подозрительно разглядывая приближавшуюся машину.

Заяц нисколько не напоминал забавного зверька из детских книжек с картинками или из мультфильма, и это было хорошо. Он был какой-то очень настоящий, и при взгляде на него Илларион в очередной раз ощутил, что все проблемы, казавшиеся неразрешимыми в городе, на самом деле не стоят выеденного яйца.

Он дал короткий сигнал, и заяц одним прыжком скрылся в лесу. У Иллариона при этом сложилось впечатление, что он не очень торопился: прыжок вышел каким-то ленивым, словно косой просто решил поддержать свою репутацию труса. Нате, мол, подавитесь.

Возле приметной сосны с раздвоенным стволом Илларион свернул налево и повел вездеход прямо через лес, без дороги. Машина двигалась медленно, не ломая подлесок, а пригибая его к земле, так что он почти сразу же поднимался, скрывая след «лендровера». Забродов выбирал дорогу, ориентируясь по давно знакомым приметам: поваленное дерево, поросший молодыми елками бугор, большой муравейник, который за то время, что Илларион здесь не бывал, сделался еще больше. Вскоре в просветах между деревьями тускло, потаенно блеснула темная вода, и «лендровер» выкатился на плоский берег лесного озера. Вода в озере по цвету напоминала крепко заваренный чай из-за множества гнивших на дне древесных стволов, и рыбачить здесь надо было с умом, иначе крючков не напасешься.

«А смокинг-то я Мещерякову так и не вернул, — подумал Илларион, разгружая машину. — Ничего, приеду — верну. Все равно его в починку нести надо».

Он немедленно забыл и о смокинге, и о Мещерякове.

Мещеряков — это еще куда ни шло, но вот смокинг в окружающий пейзаж совершенно не вписывался.

Утренний клев, скорее всего, уже закончился, но Илларион все равно разобрал снасти и забросил удочки: не сидеть же до вечера просто так! А с удочками появляется иллюзия, будто ты чем-то занят. Глядишь, и на уху между делом наберется.

Действуя быстро и сноровисто, он разбил старенькую одноместную палатку и натаскал сушняка для костра. Хворост был лишь слегка влажным, и Забродов не сомневался, что сможет без труда развести огонь. «Все-таки у нас, в средней полосе, на удивление мирная, одомашненная природа, — подумал он. Даже какая-то игрушечная, что ли… Сногсшибательных красот здесь нет, зато к человеку она относится помягче, чем какая-нибудь Ниагара или, скажем, тропики. Погибнуть, сражаясь с нашей природой, может только полный идиот или безнадежно городской человек. Ни тайфунов, ни цунами, ни гор, ни пропастей… Вулканы не извергаются, водопады не падают, носороги не бегают, львы не прыгают, крокодилы на тебя из-под воды с аппетитом не поглядывают — живи и радуйся! И то недовольны: зимой им холодно, а летом, видите ли, комары».

Он поймал себя на том, что рассуждает, как какой-нибудь егерь с сорокалетним трудовым стажем, и беззвучно рассмеялся. «А что, — подумал он, — чем я не егерь? Вот надоест в городе торчать, наймусь в какое-нибудь лесничество. Голову даю на отсечение, что через мой участок мышь не проскользнет. Я их научу природу охранять»

Он представил себе, как будет жить в большом и чистом деревенском доме с мансардой, в котором обязательно построит камин и где вдоль стен будут тянуться простые, сколоченные из крепких сосновых досок книжные стеллажи. Днем будет обходить участок и ущучивать браконьеров, а по вечерам садиться у камина и читать… «Точно, — подумал он. — А по ночам отстреливаться от односельчан, которые придут с топорами и бензином, чтобы пустить по ветру за то, что ты не разрешаешь им воровать дрова. Ну и, разумеется, за то, что по вечерам ты читаешь, а не глушишь вместе с ними самогон. Развеселая пойдет у нас жизнь…»

Он сел на берегу, возле своих удочек, закурил и стал смотреть на воду, в которой отражалось небо и деревья, стеной окружавшие озеро. Ему было немного грустно.

Порой Иллариону казалось, что он какой-то урод, потому что какая-то частичка его души напрочь отказывалась взрослеть. Обычный человек, как правило, перестает бредить такими понятиями, как добро и справедливость, самое позднее, годам к двадцати пяти. Плетью обуха не перешибешь — это аксиома, и Забродов отлично понимал, что она верна и неопровержима. Но вот смириться с этим почему-то не мог и по-прежнему искренне огорчался, в очередной раз обнаружив, что у каждой палки два конца и невозможно совершить что-нибудь хорошее, не натворив при этом бед. Взять хотя бы тех же гипотетических сельчан, которые воруют дрова. Конечно, дрова можно отстоять, и очень даже запросто, причем малой кровью… но кровью все-таки! Дать кому-то по шее, наложить штраф, может быть, упечь кого-то для острастки на пару лет… Это их-то — забитых, от рождения обделенных всем на свете, встающих с петухами и идущих пахать землю, которую ненавидят и которая ненавидит их, а потом беспробудно пьющих, потому что — тоска. Да черт с ними, с дровами! Пусть рубят. И будут рубить, и через полвека рубить будет уже нечего. Это по мелочи. А если копнуть глубже?

Илларион всухую сплюнул на землю. Копать глубже он не хотел — копал уже, и не раз. Ему все чаще приходило в голову, что ответ можно найти разве что в церкви, и он знал, каким будет этот ответ. Ты живешь в царстве дьявола, скажут ему. Будь чист, кроток и терпелив, подставь другую щеку, и твое будет Царствие Небесное. «И это правильно, наверное, — подумал Илларион, глядя на застывшие в неподвижной воде поплавки. — Это как в зоне. Тамошние порядочки тоже далеки от идеала, и рыпаться бесполезно. Надо просто терпеливо мотать свой срок, и в конце концов это кончится. Может быть, тебя даже досрочно освободят за примерное поведение. Только как быть, если родился солдатом и сызмальства не приучен подставлять другую щеку?»

Хорошо Мещерякову, подумал он, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей. Он такими вопросами, похоже, не задается. Для него все ясно: интересы государства превыше всего. Ай эм джаст э солджиер, и никаких гвоздей. Их бин зольдат, иначе говоря. А насчет всяких там аппаратов насилия — это он проходил в училище и благополучно выбросил из головы вместе со всем остальным марксизмом-ленинизмом. Зачем ему это? Философствующий солдат — это же нонсенс, и мне на это указывали всю мою жизнь разные люди и в разных выражениях. Ломать, крушить и рвать на части вот это жизнь, вот это счастье…

Из задумчивости его вывел какой-то звук — очень привычный и в то же время совершенно неуместный на берегу этого тихого лесного озерца. Илларион недоумевающе огляделся и только после этого понял, что слышит чириканье оставшегося в машине мобильника. «Вот черт, — подумал он, — и здесь достали. Зачем я его вообще взял?»

У него возникло желание не подходить к телефону, а то и вовсе зашвырнуть трубку в озеро — пускай рыбы разговаривают, — но он встал и, недовольно ворча, побрел к машине: мало ли что? Шел он медленно, втайне надеясь, что, если звонят по какому-нибудь пустяковому поводу, то телефон замолчит прежде, чем он до него доберется. Но телефон не умолкал, и трубку пришлось взять.

— Ну? — неприветливо сказал он в трубку.

— Хрен гну, — немедленно откликнулась трубка голосом Мещерякова. — Ты куда провалился? В бега подался, что ли?

— Какие, к дьяволу, бега? От тебя спрячешься… Чего тебе надобно, старче? Генерала, наконец, дали?

— Пока нет. На складе красная тесьма кончилась, лампасы к брюкам никак не пришьют, так что задержка только за этим, — отшутился Мещеряков. — Вот видите, — сказал он куда-то в сторону, — я же вам говорил.

— С кем это ты там, полковник?

— С кем надо. Ты где, Илларион?

— На рыбалке. Рыбка плавает по дну, хрен поймаешь хоть одну.

— Слушай, — Мещеряков на секунду замялся, и эта заминка насторожила Иллариона, — тебя тут ищет один…

— Зачем?

— Это он пускай тебе сам скажет. Передать трубочку?

— Ну, передай. Тебе на месте виднее…

Мещеряков вместо ответа тяжело, протяжно вздохнул, и в следующее мгновение в трубке раздался другой голос, показавшийся Иллариону смутно знакомым.

— Алло.

— Алло, — не слишком ласково отозвался Илларион, которому этот странный звонок нравился все меньше с каждой минутой. — И что дальше?

— Это майор Гранкин.

— А-а, то-то я смотрю, что голос знакомый. Чем могу служить, майор?

— Мне нужно вас допросить. Вы сами приедете, или прислать за вами вертолет? Учтите, мы вас запеленговали, так что не пытайтесь скрыться.

Тон у майора был такой, что Илларион завелся с пол-оборота.

— Плевать я хотел на ваш пеленг, майор, — сказал он. — Там рядом с вами сидит полковник Мещеряков, спросите его, если мне не верите. Если будете разговаривать в подобном тоне, то вам придется изрядно попотеть, прежде чем вы убедитесь, что у вас руки коротки меня поймать. Я, конечно, приеду, зачем же вертолет впустую гонять… Только вы уж будьте добры, окажите мне ответную любезность: скажите, зачем это я вам так срочно понадобился?

— Для допроса, — сухо ответил Гранкин. — Это все, что я могу вам сейчас сказать. Сколько времени вам нужно на то, чтобы вернуться?

— Часа полтора, — сказал Илларион, — ну, два…

— Значит, через два часа встретимся у вас дома.

Учтите, если вас к этому времени не будет, я объявлю розыск.

— Фу ты, ну ты, — сказал Забродов. — Ладно, не кипятитесь. Еду.

Выключив телефон, он выругался и стал сворачивать палатку. Когда очередь дошла до удочек, он заметил, что одного поплавка не видно. На крючке сидел молодой окунек. Илларион осторожно извлек крючок и опустил окуня в воду.

— Плыви, дурак, — сказал он. — Твое счастье.

Он пошел к машине, борясь с неприятным ощущением, что сам, как окунь, сидит на крючке.

* * *

Возле поста ГАИ (Илларион никак не мог привыкнуть к новой аббревиатуре — ГИБДД, в ней ему чудился намек на погибель, гиблое дело и прочие неприятные вещи) за ним увязался неприметный потрепанный «форд». Илларион сделал пару ненужных поворотов и петель, но «форд» висел за спиной, как привязанная к собачьему хвосту консервная банка, и Забродов понял, что майор Гранкин решил взяться за него всерьез. Он никак не мог взять в толк, почему из всего многомиллионного населения столицы майор привязался именно к нему, и, несмотря на раздражение, решил не хулиганить и дать себя допросить, чтобы попутно узнать, что все-таки понадобилось от него настырному майору.

Ведя машину одной рукой, он взял с приборного щитка трубку и большим пальцем набрал номер.

— Мещеряков?

— Да.

Мещеряков отвечал коротко и односложно, и Илларион сразу понял, почему.

— У тебя что, опять совещание?

— Да.

— Этот долдон Гранкин уже ушел?

— Да.

— Черт возьми, какая увлекательная беседа. Слушай, ты не знаешь, что ему от меня надо? Что-то он развоевался не на шутку. Вертолеты какие-то, пеленги… Он это что, серьезно?

— Да.

— Ну что ты заладил, как попугай: «да, да»? Ты можешь толком объяснить, в чем дело?

— Нет.

— Ну вот, уже какое-то разнообразие. Хотя хрен редьки не слаще…

— Извините, — сказал Мещеряков в сторону. — Слушай, ты, клоун, яростно зашипел он в трубку. — Ты опять во что-то влип по самые уши. Если причастен к атому делу, лучше беги без оглядки.

— Да к какому делу?! — взорвался Илларион. — Что ты меня пугаешь неизвестно чем? Ни к чему я не причастен, успокойся, чумовой!

— Да? Ну, тогда у меня все, — нормальным голосом сказал Мещеряков и положил трубку.

Илларион пожал плечами, бросил телефон на соседнее сиденье и посмотрел в зеркало. Он стоял на светофоре, и замызганный «форд» торчал тут же, почти прижимаясь передним бампером к заднему бамперу «лендровера». Сквозь забрызганное стекло Забродов разглядел, что машина набита людьми под завязку — в ней сидели пять человек. Что бы ни пытался пришить ему Гранкин, это было, судя по всему, очень серьезно, и майор, похоже, был на все сто процентов уверен в собственной правоте.

— Долдон, — убежденно повторил Илларион, борясь с искушением рвануть через перекресток на красный свет и поиграть с ментами в догонялки — просто для того, чтобы сорвать злость. Секунду он размышлял над этой перспективой и пришел к прежнему выводу: лучше не хулиганить, а употребить время, оставшееся до встречи с майором, на то, чтобы хорошенько подумать.

Он законопослушно дождался смены сигналов и не спеша повел машину в сторону центра, время от времени проверяя, на месте ли «хвост», и безуспешно пытаясь думать. Беда была в том, что он решительно не видел за собой никаких прегрешений, из-за которых стоило бы заваривать всю эту кашу с пеленгаторами, вертолетами и почетным эскортом, который совершенно неприкрыто пытался его конвоировать. «Чертовня какая-то, — думал он. „Эскортируемый почетным эскортом на автомобиле „форд-эскорт“, подозреваемый двигался по городу“. Надо бы продать фразочку какой-нибудь газете, им понравится… А кстати, не мои ли знакомые из свободной прессы накатали на меня телегу? Забродов, мол, пихается локтями, ущемляя тем самым свободу слова… Или, к примеру, Старков решил все-таки дать мне по морде, только другим способом? Да ну, чепуха какая. При чем здесь тогда вертолет? Тоже мне, преступление — облаял литератора. Во всероссийский розыск мерзавца! Литераторы — цвет нации, и мы никому не позволим… Н-да. Вот тебе и поразмыслил».

Он свернул в знакомую арку и припарковал машину. Во дворе его встречали по всем правилам: здесь стояла черная «Волга», микроавтобус, возле которого курили какие-то серьезные люди в штатском, и «уазик» с омоновцами.

— Ни фига себе, — сказал Илларион, с трудом открыл изуродованную дверцу и вышел из машины, высоко задрав руки, как сдающийся в плен немец. Нихт шиссен! — жалобно воскликнул он. — Гитлер капут!

Угрюмые омоновцы дали ему понять, что его шуточки совершенно неуместны, распластав на капоте «лендровера» и с профессиональной сноровкой ощупав с головы до ног. Илларион хотел сказать, что боится щекотки, но не стал: кто-нибудь сгоряча мог дать по шее, и тогда торжественная встреча неизбежно была бы омрачена безобразной дракой. Учитывая масштабы встречи, Забродов опасался, что, если он начнет драться, его просто пристрелят похоже, парни были настроены весьма серьезно и ожидали от него всяких фокусов.

Закончив обыск, омоновцы расступились. Илларион обернулся и оказался лицом к лицу с майором Гранкиным.

— Что это за цирк, майор? — резко спросил он. — Я же сказал вам, что приеду. Зачем было валять дурака на виду у всего дома? Мне здесь еще жить да жить, между прочим.

— Это не цирк, — так же резко ответил Гранкин, — Существует определенный порядок, которому я должен следовать при задержании особо опасного преступника, и я ему следую. А насчет соседей не волнуйтесь. Вряд ли вы с ними скоро увидитесь.

— М-да, — сказал Илларион, обводя взглядом ряды окон. Почти во всех окнах торчали заинтересованные лица: суббота, все сидели по домам и были рады бесплатному представлению. — Особо опасного, говорите? Все то же солнце ходит надо мной, но и оно не блещет новизной, — грустно процитировал он.

— Что? — не понял майор.

— Не «что», а «кто». Это Шекспир. Классику надо знать, майор. Иногда это оказывается полезным. Можно спросить, из-за чего горит сыр-бор? Что происходит?

— Происходит арест по обвинению в убийстве писателя Игоря Старкова. Хотите посмотреть на ордер?

— Старков убит?! Тогда ясно, почему вы пришли ко мне…

— Вот именно. Так предъявить вам ордер?

— А то как же. Сами говорите — процедура. Хотя должен вам сказать, что вы глубоко заблуждаетесь.

— Вот, читайте, — Гранкин протянул ему ордер. — А насчет того, заблуждаюсь я или нет, мы поговорим в другом месте.

— Поговорим… Тут написано: обыск. Надеюсь, ваши люди еще не высадили дверь? Возьмите ключи. Вот эти от квартиры, а эти от машины. И поаккуратнее с книгами, пожалуйста. Уверяю вас, они тут ни при чем.

— Не беспокойтесь.

— Да уж, не беспокойтесь… Ну, куда садиться?

Его усадили в «Волгу», и автомобиль, фыркнув выхлопной трубой, вырулил через узкое жерло арки на Малую Грузинскую.