Мишель мгновенно открыл глаза, два-три раза судорожно перевел дух и осмотрелся вокруг еще диким взором.

— Жив курилка, жив, не умер! — весело вскричал Паризьен. — Ведь прошло, не правда ли, командир? Да здравствует республика!

Молодой человек слегка улыбнулся и протянул обе руки друзьям.

— Простите эту минутную слабость, — сказал он дрожащим еще голосом, — я почувствовал мгновенную, жестокую боль, точно, будто сердце остановилось в груди, но теперь я совсем оправился. Пойдемте дальше. Мои вольные стрелки подходят, не надо давать им повода, — прибавил он, улыбаясь, — обвинять командира, которого называют железным человеком, в нервных припадках, словно он молоденькая барышня.

— Я решительно набитый дурак, — объявил Ивон с величайшим хладнокровием, — хоть сознаться стыдно, а утаить грешно. Предвидеть-то, казалось бы, мне и можно было это, ну да ладно! Пусть меня повесят, если когда-нибудь опять затею сюрпризы приятелю…

— Забудем это, братец, — смеясь, перебил его Мишель, — поговорим о другом. Что прикажешь, я силен против горя, но в радости слаб, как ребенок. Более тебе нечего сообщать мне?

— Почти нечего. Еще одна очаровательная дама живет с нами, не чуть ли ты даже знаешь ее, потому что видал в Страсбурге.

— Как ее зовут.

Да, Забродов, подумал полковник с невольной улыбкой. Вот и довел тебя твой язык до беды. Это же надо было додуматься: втолковывать писателю, что он написал дерьмовую книгу!

— Графинею де Вальреаль.

Он уже знал, в чем дело, из вчерашних утренних газет, и теперь, когда сидел за рулем своей машины, поджидая Сорокина, пахнущий свежей типографской краской экземпляр «Спецназа в локальных войнах» лежал у него под рукой. Мещеряков успел пролистать книгу и удивлялся только одному: как это Забродов не попытался забить ее в глотку этому писаке. Поперек, мать его… А уж если не попытался сразу, то потом наверняка плюнул и махнул рукой. Это же надо быть полным психом, чтобы предположить, что Забродов полночи сидел в гараже и поджидал писаку, чтобы свести счеты.

Мещеряков вздохнул: уж кто-кто, а он-то знал, что правда и правосудие порой имеют очень мало общего.

— Разумеется, я знаю ее и очень буду рад видеть.

Упечь человека за решетку — плевое дело.

— Итак, все отлично.

«Ни хрена у вас не выйдет, — решил Мещеряков. — В крайнем случае, я его действительно отобью и переправлю за бугор под надежным прикрытием. Вот только сам он вряд ли на это согласится. Он ведь у нас с придурью, блаженный. Выдернешь его из зоны, а он, вместо того, чтобы уехать и жить себе спокойненько в особнячке на берегу Ла-Манша, полезет выяснять, кто прав, кто виноват. Выяснит, свернет виноватому шею, и опять придется его выручать».

— Видно, вы тут колонию устроили в этой пустыне?

«И выручишь, — сказал он себе. — Он столько раз тебя выручал, что с ним до самой смерти не расплатиться. Служба службой, но с годами начинаешь понимать, что есть вещи поважнее очередных званий, орденов и даже государственных интересов. Тем более, что Илларион наверняка ни в чем не виноват, и все это — какое-то чудовищное недоразумение, грандиозная подстава, западня, в которую Забродова как-то угораздило свалиться».

— Пожалуй, что колонию. В настоящее время, когда пруссаки рыскают везде, не худо принять некоторые меры осторожности.

Он снова посмотрел на часы, уже начиная раздражаться, но тут дверь подъезда хлопнула, и тут появился Сорокин. Он был одет по-домашнему, в растянутые спортивные шаровары и вязаную кофту без пуговиц, при взгляде на которую в памяти у Мещерякова всплыло полузнакомое слово «шлафрок». Слово это наверняка означало что-то другое, но удивительно подходило к этой темно-зеленой распашонке с поясом. Незавязанный пояс свободно болтался концами вниз, и под распахнувшейся кофтой виднелась затрапезная майка с динамовской эмблемой на груди. Мещеряков опустил глаза, ожидая увидеть домашние тапочки, но на ногах у Сорокина красовались остроносые черные полуботинки явно казенного образца с развязанными шнурками.

— И вы считаете себя тут в безопасности?

— Насилу вырвался, — признался Сорокин, поспешно ныряя в машину. Заводи, пока не спохватилась.

— Скоро сам убедишься в этом, любезный друг. Никогда еще не бывало лучше выбранного тайного убежища. Надо особенное несчастье, чтобы пруссаки открыли его; и то еще мы приняли такие меры, что это не подвинуло бы их ни на волос, мы легко ускользнем у них из рук.

— Ушел с боем? — с усмешкой спросил Мещеряков, запуская двигатель.

— Что я, самоубийца? Она в туалет, а я за дверь. Вернусь, голову оторвет, — добавил он с тоской.

— Так все к лучшему.

Мещеряков тронул машину с места и медленно поехал вдоль улицы ссориться с женой Сорокина ему не хотелось.

Тут путники достигли верхней площадки, на которой стоял Дуб Высокого Барона.

Сорокин сидел рядом, время от времени непроизвольно зевая и со скрипом потирая небритые щеки. Глаза у него были красные, как у кролика, и все время норовили закрыться.

— Где тебя носило? — поинтересовался Мещеряков. — Со вчерашнего дня дозваниваюсь.

— Один чудила где-то раздобыл пулемет, — зевая, сказал Сорокин, — и опробовал машинку на собственной семье. Потом сел в машину и дал тягу. Насилу нашли.

Погода с утра как будто хотела разгуляться, вследствие обычных в горах внезапных перемен ветра, но уже с час назад она стала хмуриться. Площадка, окруженная густым туманом, из которого едва выдавалась на несколько десятков метров, одна оставалась, видна со всех окрестных вершин. Склоны гор и долины утонули в тумане и совсем скрылись из виду, придав площадке подобие пустынного острова посреди океана. Ветер яростно дул в ущельях, гнал перед собою тучи, словно войско, обратившееся в бегство, пригибал с грозным скрипом вершины высоких деревьев и, усиливаясь с каждою минутой, вскоре превратился в настоящую бурю.

Представляешь, засел, зараза, в старом доте. Дот в чистом поле, и обстрел круговой. Пока мы его оттуда выковырили…

— Псих, — сказал Мещеряков.

На солнце то и дело надвигались белесоватые тучи; оно выглядывало только по временам, и то лучами тусклыми и бледными. Становилось все темнее, почти смеркалось. Тучи опускались ниже и ниже, давя атмосферу, пропитанную тем едким запахом, который схватывает за горло и служит предвестником больших переворотов в природе. Начинал накрапывать крупный дождь, словом, все предвещало одну из тех страшных гроз, которые свирепствуют на этих высотах и в несколько часов производят неисчислимые опустошения, совсем даже изменяя вид местности, над которой пронеслись.

— Да нет, просто белая горячка. Очухался — полосы на себе рвал, башку пытался о стену разбить. Детей у него двое было, и жену, как я понял, он любил… Водка нынче, брат, пошла такая, что не знаешь, где ты наутро проснешься — за решеткой или в морге.

Мещеряков крякнул.

— Ай-да погодка! — посмеиваясь, сказал Паризьен. — Пора нам добрести до приюта, если не хотим промокнуть до костей.

— Ладно, полковник, — сказал Сорокин, — давай-ка ближе к делу, пока я прямо тут у тебя не заснул.

Да и жена нервничать будет. Она же не виновата, что муж у нее — мент.

— К делу так к делу. Ты майора Гранкина знаешь?

— А я так не вижу ничего похожего на жилье, — заметил Мишель, окинув площадку пытливым взглядом.

— Знаю. Грамотный мужик, хотя по виду не скажешь.

— Гра-а-амотный, это да… Чем он у тебя в последнее время занимался?

— Терпение! — сказал Оборотень, покачав головой. — Посмотрите-ка на Тома.

— Маньяка ловил, — проворчал Сорокин. — Завелась какая-то сволочь в районе Малой Гру…

Он осекся и вытаращился на Мещерякова так, словно у того вдруг вырос хобот. Сна не осталось ни в одном глазу.

— Тому-то хорошо: он забьется в кусты и прав, — продолжал Паризьен, — а для нас плохая защита кустарник.

— Это что же, — медленно проговорил он, — это он, значит, маньяка поймал?

— Не берусь утверждать. Ты про убийство Старкова слышал?

— Следуйте за собакой, она указывает нам дорогу, — сказал Ивон улыбаясь.

— Краем уха. У меня был этот пулеметчик, так что… Я с этим делом собирался завтра с утра ознакомиться.

— Так вот, главный подозреваемый — Забродов.

— Что меня касается, то очень охотно, капитан, — заявил Паризьен все шутливо, — только, с позволения вашего, долго нам еще киселя есть?

Точнее, единственный. Что-то у них там вышло с этим Старковым прямо на презентации, и в ту же ночь Старкова расстреляли… То есть, если не знать Забродова, то выглядит все, как на картинке, тем более, что живет он на Малой Грузинской, а значит, можно на него много чего повесить.

— Живет на Малой Грузинской, поссорился со Старковым и вообще ведет себя, как псих, — задумчиво подхватил Сорокин. — Одни его разговорчики чего стоят… Да, Гранкина можно понять.

— А тебе что?

— Удавить его надо, а не понять, — кровожадно заявил Мещеряков и опять полез за сигаретами.

— В лесу-то, извольте видеть, дождь хлещет вдвойне, льется на тебя вода и с неба, и с деревьев. Ведь теперь нас поливает растаявший снег.

Сорокин дал ему прикурить, закурил сам и задумчиво выпустил дым в лобовое стекло.

— Свихнувшийся спецназовец, — сказал он. — Да, весьма соблазнительная версия. А что там со Старковым?

— Ну, вот тебе на! Старый солдат и боится промокнуть!

— Да не знаю я, что там со Старковым! Книгу он написал… Вот, можешь ознакомиться.

— Не то, капитан, чтобы боялся, но, с позволения вашего, я предпочел бы не мокнуть. Хоть бы мне зонтик посчастливилось раздобыть, как у папских солдат! А ну, была, не была, куда ни шло!

Сорокин взял книгу и взглянул на обложку.

— Ого! — сказал он. — Название, как у научного труда. Я и не знал, что Старков был специалистом в этом вопросе.

Беседуя, таким образом, о том, о сем, путники вошли в лес вслед за собакой, которая все бежала впереди. Тропинка извивалась между деревьев бесчисленными изгибами и так была узка, что идти по ней не могли иначе как по одиночке. Вольные стрелки, точно краснокожие в Америке, пробирались в чаще гуськом.

— Угу, специалистом. Волосы дыбом встают, причем буквально с первой страницы. Не знаю, как Илларион попал на эту презентацию, но, как я понял, выдал он этому Старкову по первое число.

Вдруг, после довольно крутого склона, по которому спускались минут с десять, собака остановилась и громко залаяла у густого кустарника, через который, по-видимому, иначе нельзя было пройти, как с помощью топора.

— А потом, значит, подстерег и убил. Да, не ожидал я от Гранкина… Вроде, грамотный мужик, из старой гвардии, не эти нынешние молокососы, которым лишь бы дело закрыть. Так он тебе не рассказывал, как дело было?

— Гранкин? Как же, дождешься… Держался, как пионер-герой на допросе.

— Надо смотреть в оба, — сказал Оборотень. — Том почуял что-то.

— Хоть на это ума хватило. У тебя телефон есть?

— Успокойтесь, любезнейший, — ответил Ивон, — что почуяла собака, для нас не страшно; напротив того, мы пришли.

Мещеряков протянул ему трубку и остановил машину: они отъехали от дома Сорокина уже достаточно далеко, чтобы не опасаться преследования разгневанной полковницы, а зря жечь бензин не хотелось.

— Пришли куда? — осведомился Паризьен, который ничего не видел, кроме деревьев и кустарника.

Сорокин набрал номер, держа сигарету в углу рта и морщась от разъедавшего левый глаз дыма.

— К приюту, который я вам обещал, черт возьми! Отступите немного назад, товарищи, чтоб дверь могла отвориться.

— Дежурный? Сорокин беспокоит. Да, да, взяли, все целы… Ну, ты что, сам не знаешь? Слушай, некогда мне с тобой трепаться. Что там по делу Старкова? У Гранкина? А Гранкин там? Да сам знаю, что воскресенье… Мало ли — а вдруг? Дело-то серьезное… Что — ясно? Кому это все ясно? Это вам с Гранкиным все ясно, а мне вот не ясно, а наоборот, очень даже облачно… Позвони-ка ему домой. Да, трубку не клади, я здесь, у аппарата подожду. Ага, давай.

Вольные стрелки переглянулись с изумлением и машинально отступили на шаг.

Он опустил трубку на колени и сказал Мещерякову:

— Это мы, Карл, — громко сказал тогда капитан, — отворите дверь, друг мой!

— Домой звонит.

Мещеряков кивнул, показывая, что он все слышал и понял.

В то же мгновение куст, перед которым стояли вольные стрелки, слегка заколебался и потом медленно повернулся вокруг, открыв вход в глубокую пещеру, освещенную факелами, которые держали два-три человека.

— Сейчас мы это дело проясним, — сказал Сорокин и поднес трубку к уху. — Алло… Ну, что? Где? На какой, к дьяволу, рыбалке?! Ах, на карася… Ну, я ему покажу карася. Что? Что надо, то и натворил. Твое дело дежурить, а не сплетни собирать. Вот именно. Вот и дежурь.

— Вот тебе на! — вскричал Паризьен. — Это что такое? Точно в театре, честное слово! Ну, уж штука! Колдовство сущее, ей-Богу!

Ага, давай, всплакни, маме пожалуйся… Ну, все, все, отстань, некогда мне с тобой. Все равно ничего не скажу.

Все, будь здоров.

Все захохотали.

Он вернул трубку Мещерякову и развел руками.

— Войдемте скорее, господа, — пригласил капитан Кердрель.

— На карася уехал. Куда — жена то ли не знает, то ли не говорит. Ох уж мне эти милицейские жены!

Он посмотрел на Мещерякова и успокаивающе похлопал его по колену.

Вольные стрелки повиновались, и странный проход был закрыт опять.

— Да ты не расстраивайся, полковник, — сказал он. — Завтра займусь этим прямо с утра. Ну, переночует он еще разок в изоляторе…

— Вот удовольствие, — проворчал Мещеряков.

Тогда путешественники прошли пещеру и углубились в подземный ход, довольно высокий, запиравшийся на известном расстоянии железными дверьми, теперь отворенными. Миновав ход, который шел слегка в гору, капитан Кердрель и те, кому он служил проводником, очутились у подножия лестницы, в обширной пещере со сводом, некогда, вероятно, бывшей склепом, что можно было заключить из остатков надгробных памятников и некоторых еще совсем сохранившихся.

— Удовольствие, конечно, ниже среднего, но тут уж ничего не попишешь. Разве что ты решишь взять тюрьму штурмом.

— Гм. — Под внимательным взглядом Сорокина Мещеряков смутился и отвел глаза. — Честно говоря, была у меня такая мысль…

Вольные стрелки поднялись по винтовой лестнице, потом отворилась дверь, и, к великому своему изумлению, они очутились на дворе средней величины, окруженном высокими и толстыми стенами. Перед ними была дверь со стеклами, которая стояла настежь, а на пороге несколько дам, ожидало их с нетерпением.

— Не валяй дурака, полковник, — серьезно сказал Сорокин. — Потерпи немного. Обещаю, что сделаю все возможное и невозможное.

— А если этого не хватит?

Мишель вскрикнул от радости и рванулся вперед.

— Надеюсь, что хватит.

В числе дам, он узнал мать, сестру, а главное, невесту.

Мещеряков не стал настаивать. В конце концов, нечего впутывать в это Сорокина. Пусть его совесть будет чиста.

Он отвез Сорокина домой и даже проводил до квартиры, чтобы хоть немного смягчить его участь.

— Сапристи! — выразил Паризьен свое удовольствие и хлопнул Оборотня по плечу. — Вот-то славно, ей-Богу! Казарма, что твоя сова, и не отыщешь во веки веков!

Жена Сорокина, поворчав, действительно смягчилась и напоила обоих чаем — она была довольна, что муж все-таки вернулся, да и Мещерякова она уважала как человека серьезного и положительного. Прихлебывая обжигающий чай, Мещеряков подумал, как хорошо, что телепатии не существует: прочтя его мысли, симпатичная мадам Сорокина напрочь утратила бы веру в человечество.

* * *

Аппетита у них не было, и они решили на завтрак ограничиться чаем.

ГЛАВА XV

Шинкарев заметил, что жене больно глотать, и поспешно отвел глаза, чтобы не смотреть на ее осунувшееся лицо и снова вернувшуюся на шею цветастую косынку. Вместо этого он опустил глаза и принялся с тупым изумлением разглядывать свои руки. Только вчера он думал о том, что никогда не сможет намеренно причинить жене боль, и в эту же ночь пытался задушить вот этими самыми руками. Если бы под руку Алле не подвернулась лампа, он, как и боялся когда-то, проснулся бы рядом с окоченевшим трупом. «Вот тогда бы я точно сошел с ума, — подумал он, — окончательно и бесповоротно». Мысль эта показалась ему плоской и бесцветной, более того — лживой. Ведь не сошел же он с ума, узнав, что пытался ее убить. Что с того, что покушение не удалось? Главное, что он пытался, и ничего с ним при этом не случилось, разве что появилась новая шишка на голове. Никакого, черт его подери, сумасшествия…

Предчувствие

— Прости, — продолжая смотреть на руки, тихо сказал он.

Мы не будем останавливаться на трогательных подробностях семейной сцены. Словами не передать чувства счастья при свидании после такой продолжительной и горестной разлуки. Есть впечатления, которых излагать нельзя.

— Пустое, — откликнулась она хриплым шепотом. — Это не ты, это болезнь. Надо лечиться, Сережа, Надеюсь, ты это понимаешь?

Не расставались несколько часов.

— Ты… ты давно догадалась?

Только теперь Мишель узнал от матери и сестры подробности их бегства во время нападения улан и каким образом, благодаря сыну Жака Остера, по соображению, словно добрая ищейка, чуявшему неприятеля и точно наделенному удивительной смышленостью Тома, при редкой честности и тонком уме отца, благодаря мальчугану, повторяем, они почти чудом спаслись от тысячи опасностей всякого рода и достигли, наконец, хотя и страшно утомленные, фермы Высокого Солдата, где добрые крестьяне встретили их с распростертыми объятиями, оказали им великодушное гостеприимство и окружили их самым внимательным уходом.

— Я подозревала с самого начала. Помнишь ту изрезанную дверь? Я тогда собралась выбрить под мышками… извини за подробность… вот… сунулась в шкафчик, а лезвий нет. И пальцы у тебя были порезаны, я видела.

На ферме же они сошлись и с капитаном Кердрелем, который отыскал их, при великодушном и преданном содействии Отто фон Валькфельда, после того как догнал госпожу Вальтер с дочерью. Так они с тех пор все и не расставались более. Ивон всячески охранял дам, стараясь заменить госпоже Гартман ее отсутствующего сына.

И вообще, врать ты не умеешь. Можешь обмануть кого угодно, только не меня.

— Проклятье… Почему же ты молчала? Видишь, как все кончилось. Я ведь мог тебя убить. Неужели тебе не страшно?

Мишель услыхал еще с величайшим интересом некоторые подробности о таинственном предводителе вольных стрелков и прелестной, но несчастной графине Вальреаль, которой поведение, в одно и то же время умное, скромное и энергичное, внушало им величайшее удивление, спутницы называли ее ангелом и привязались к ней от всей души, в силу присущей женскому сердцу потребности любить.

— Разве можно бояться человека, которого любишь?

И потом, я не была уверена. Что бы я тебе сказала?

Вообще в этом неведомом убежище составилась маленькая колония, которая жила счастливо, огражденная от неприятеля. Неожиданное прибытие Мишеля принесло новую радость, а главное, новое ручательство в безопасности.

— Это да…

Некоторое время они помолчали. Шинкарев рассеянно потирал запястья, на которых все еще виднелись следы веревок, и боролся с подступавшими слезами. Он подумал, что стал ненормально много плакать, глаза у него все время были на мокром месте… собственно, подумал он, почему бы и нет? Есть от чего заплакать.

Ураган, который, по странному совпадению, начался как раз вместе с прибытием вольных стрелков к Дубу Высокого Барона, свирепствовал несколько дней с неслыханной яростью и произвел на площадке страшные опустошения. Мишель воспользовался этим невольным отдыхом, на который был осужден, для осмотра развалин замка, дабы лично удостовериться, какие условия безопасности он представлял нашедшим в нем приют.

У него было такое ощущение, словно он долго шел против сильного ветра, а теперь вот не то ветер внезапно стих, не то сам он зашел в укрытие… Это было ощущение нездоровой легкости и опустошенности, как будто он был щепкой, выброшенной штормом на пустой, безжизненный берег.

— И что теперь? — спросил он, чтобы заполнить эту пустоту и внести окончательную ясность в свое положение.

Вместе с другом своим Ивоном и Оборотнем, за которым как тень следовал Том, молодой Гартман немедленно приступил к исполнению задуманного. Подробный осмотр старого замка длился более полутора суток, столько было любопытных вещей, которые требовали тщательного изучения важного вопроса об охранении маленькой колонии.

— Что ж теперь, — держась за горло, хрипло ответила Алла Петровна. Будем жить. Я ведь сказала: тебя не брошу. Что я буду делать одна? И потом, раз я тебя не выдала, значит, мы теперь соучастники. Может быть, это звучит высокопарно, но я даже довольна: теперь ты мой до конца, до донышка.

— Вот уж сокровище, — с иронией сказал Сергей Дмитриевич, но иронии не получилось: на последнем слове голос его задрожал и поплыл, и он все-таки заплакал.

Средневековые феодальные жилища были двойные, по крайней мере, те, которые строились с тщательным соблюдением необходимых в ту эпоху условий для защиты.

— Боже мой, — сипло прошептала Алла Петровна, вцепившись ладонью в забинтованное горло, — боже мой, что за проклятая жизнь! Во что она нас всех превратила!

— Всех? — Сергей Дмитриевич криво улыбнулся сквозь слезы. — Почему же всех? Все люди как люди, а вот я…

Та часть этих укрепленных замков, которой видно не было, обыкновенно оказывалась самою обширною и любопытною. Почти всегда она углублялась далеко в недра земли и состояла из нескольких этажей комнат, перепутанных в виде лабиринта, основанием которым служили громадные подземные своды, словно циклопами сооруженные и как лучи простиравшиеся по всем направлениям, иногда на расстояние четырех, пяти и даже шести миль. По большей части галереи эти выходили на берег потока или речки без имени или на дно обрыва, представляя, таким образом, владельцам крепости средство добывать съестные припасы во время осады, делать вылазки, а главное, скрыться, унося с собою все самое драгоценное, если дальнейшее сопротивление было невозможно.

— Да, ты… Вот именно — ты. Ты не такой, ты тоньше, и поэтому тебе тяжелее. Все занимаются тем же, что и ты, только делают это по-другому и совершенно сознательно. Кто-то больше, кто-то меньше, но все.

— А ты?

Почти все укрепленные замки, следы которых встречаются в нашей старой Франции, в Пиренеях, Бретани, Оверни и Вогезах, представляют тот же характер и построены на тех же основаниях.

— Я? Что за вопрос? Я же у тебя ангел. Твой личный ангел-хранитель, а ангелы, как известно, не грешат.

— Угу. Кроме одного.

Феодальный замок, куда нас привели требования настоящего рассказа, не только был возведен по такому же величественному плану, но еще и в исполинских размерах, свидетельствовавших о могуществе, особенно же о богатстве древнего рода, который построил его чуть, что не у городских ворот. Действительно, от Страсбурга он отстоял всего на несколько миль по прямой линии, хотя развалины его совсем неизвестны.

— Ну-у, ты вспомнил… Зато этот один, пожалуй, стоил всех остальных. Посмотри, сколько тысяч лет он в одиночку сражается со всем миром. И небезуспешно, заметь.

Над поверхностью земли замка не существует более, но под землею он сохранился отлично; почти все комнаты обитаемы, а подземные ходы не пострадали от времени нисколько.

— Да уж. Меня он уделал в лучшем виде. Вот ты говоришь: будем жить. А как жить-то? Что же, ты теперь будешь меня каждую ночь стреножить?

— А вот это уже деловой разговор. Ты мне главное скажи, Сережа: я тебе нужна или нет? Сначала реши, а потом будем думать, как из всего этого выпутаться.

Они простираются сквозь несколько вершин очень далеко и выходят на долины волнистыми изгибами, образующими первые уступы исполинских вогезских высот.

— Ты… Я… Ты у меня одна, — выпалил он наконец, не придумав ничего лучшего, как украсть строчку у Визбора. Впрочем, это было целиком и полностью по существу, да и куда ему тягаться с поэтом?

— Тогда… Нет, погоди, так не пойдет. Совсем не могу говорить.

Алла Петровна встала, открыла навесной шкафчик и достала из аптечки упаковку анальгина. Бросив в рот сразу три таблетки, она запила чаем и протянула упаковку мужу.

Лет за тридцать либо сорок до эпохи, к которой относится наш рассказ, полусумасшедший мизантроп, человек очень богатый, посетивший эти развалины, восхитился ими и вздумал построить над самым краем страшной пропасти, прислонив его к Дубу Высокого Барона, домик, о котором мы говорили выше. Приложено было все старание, чтоб скрыть его по мере возможности от любопытных глаз туристов, которые изредка забредут в эту местность, и единственная цель чудака заключалась в том, чтоб уклониться от докучливой пытливости человеческого рода. Это удалось ему свыше всякого ожидания. Он достиг такого полного успеха, что когда одряхлел, разбит был параличом и лишился сил исполнять необходимое для того, чтоб поддерживать существование, все запасы его истощились, присутствие же его в этом месте никому не было известно, а он не имел никаких средств дать знать о себе, и бедняга буквально умер с голоду в уединенном доме, который себе выстроил.

— Голова-то болит, наверное?

Сергей Дмитриевич благодарно кивнул и тоже принял лекарство, ограничившись двумя таблетками — голова у него действительно трещала по всем швам, а положение складывалось такое, что любое недомогание было теперь непозволительной роскошью.

Много прошло времени, прежде чем открыли его труп, почти превратившийся в скелет, на площадке, куда он дотащился с неимоверными усилиями. Эта загадочная катастрофа вновь пробудила в умах горцев предания древних времен и внушила им такой суеверный страх, что все бежали с ужасом от этого места, считая его проклятым. Еще больший мрак облек развалины, и никто не решался более посещать их.

— Значит, с главным мы разобрались, — продолжала Алла Петровна, снова садясь за стол и все еще прижимая ладонь к горлу. — Если я тебе нужна, то ты должен довериться мне и делать то, что я скажу. Во-первых, ты должен отдохнуть. Как следует отдохнуть.

Только война 1870-го и все ужасы, которые она повлекла за собою, заставили снова открыть развалины, но уже людьми, которым не были известны относящиеся к ним легенды и фантастические рассказы. Да и в противном случае, надо полагать, мало обратили бы на них внимания, ввиду важных преимуществ, которые представляли развалины как убежище от притеснений нахальных победителей.

Сколько там тебе осталось до отпуска? Что-то около месяца, да? Вот на это время мы и сделаем тебе больничный, я это устрою через знакомых…

— Это, наверное, дорого, — рискнул возразить Сергей Дмитриевич.

Первый осмотр подземелий уже дал Мишелю понятие о их обширности, следственно и пользе, какую он мог извлечь из них. Конечно, за первым последовали другие осмотры, продолжительнее и подробнее, при которых открыты были все их разветвления. С величайшим тщанием он составил точный план обширных подземных галерей и вместе с двумя товарищами своими изучил план этот так пристально, что дня в два все они знали громадный лабиринт как свои пять пальцев.

— Кому дорого, а кому и не очень, — спокойно ответила жена. — Не забывай, что твой ангел-хранитель в свое время работал в поликлинике. До отпуска посидишь дома, а потом махнем куда-нибудь в теплые края.

Это открытие было в высшей степени драгоценно для Мишеля ради цели его при составлении своего отряда вольных стрелков.

Молчи, плевать я хотела на долги, ты мне дороже.

— Господи, бред какой, — не сдержался Шинкарев. — Ты сидишь за одним столом с маньяком и обсуждаешь с ним планы на отпуск. Я просто глазам не верю.

Молодой человек поклялся вести с пруссаками войну засад и ловушек, нападать на их транспорты, уничтожать их отдельные отряды, особенно же, ввиду их систематичного грабежа и наглого расхищения, силою вынуждать тех из безбожных врагов, которых ему удастся захватить врасплох, возвращать по мере возможности отнятое неправдою. Для успеха этого смелого замысла ему нужен был поблизости от Страсбурга верный приют, откуда он мог бы смеяться над всеми усилиями неприятеля, которого преследовал и тормошил так бесстрашно. Лучшего убежища, доставленного ему случаем, он желать не мог.

— Не с маньяком, а с собственным мужем. Это, как говорят одесситы, две большие разницы. — Алла Петровна снова была деловитой и уверенной, как всегда.

Она даже посвежела и почти перестала хрипеть и хвататься за горло, и Шинкарев не мог понять, что было этому причиной: анальгин или железная воля жены, взявшей управление давшей течь семейной посудиной в свои красивые крепкие руки. — Теперь так. В таком состоянии я с тобой, конечно, никуда не поеду, и первое время тебе действительно придется поспать связанным.

Когда все меры были приняты им и план кампании составлен, молодой офицер мужественно приступил к делу.

Понимаю, это неудобно, но ты уж извини…

Он действовал так энергично и все его действия увенчивались таким постоянным успехом, что вскоре глубокий ужас распространился в немецких войсках на пятнадцать миль в окружности.

— Да уж, — криво усмехнувшись, сказал Шинкарев, — извини. Куда уж тут извиняться. Жаль только, что наручники я выбросил.

— Какие наручники?

Как уже сказано в одной из предыдущих глав, все волонтеры небольшого отряда Мишеля Гартмана были молодцы, сильные, ловкие и приученные с давних пор к тягостям и трудам военной жизни. То устройство, которое он придал своему отряду стрелков, заставило их слиться в одно целое, воодушевленное одним духом, движимое одной мыслью и действующее с удивительным единством. Они переносились с одного места на другое, часто крайне отдаленное, с быстротою чуть, что не сверхъестественною и, благодаря такой необычайной подвижности, совсем расстраивали меры, принимаемые против них немцами, от природы тяжелыми на подъем и привыкшими двигаться плотными массами.

— А ты думаешь, откуда у меня взялся пистолет?

Наверное, где-то по какому-то милиционеру до сих пор плачут. Хоть бы узнать, как его звали.

Все небольшие отряды, которые покушались выйти из города, исчезали бесследно. Напрасно уланы мчались производить разведывания, они не узнавали ровно ничего. Если же кому-либо из них посчастливится увидать неприятеля, то за удачу они поплачивались дорого — о них также не было потом ни слуху, ни духу.

— Незачем, — отрезала Алла Петровна. — И забудь. Ничего не было. Вообще ничего, ты понял? Было одно: вчера к нам приходил милиционер, и ты рассказал ему, что не видел ли Забродова, ни его машины. Стой на этом твердо, и все будет в порядке. Учти, вам могут устроить очную ставку, но там будет его слово против твоего, а он под подозрением, так что ничего не бойся и смело смотри следователю в глаза. Не юли, понятно?

А то ты, чуть что, начинаешь глазками стрелять, как невеста на смотринах… Они, — Алла Петровна махнула рукой куда-то в сторону окна, они, конечно, так, как я, тебя не знают, но там тоже не все дураки, и по глазам читают очень даже неплохо. Так что не дергайся, веди себя естественно. А может быть, все и так обойдется, без очной ставки.

Для транспортов с провиантом, боевыми припасами и фуражом требовались громадные прикрытия; однако, несмотря на эту усиленную бдительность и осторожность, из десяти раз девять транспорты если отбиты не были, то подвергались истреблению или сжигались. По мере того как железные пути восстанавливались пруссаками на занятых ими территориях, этот невидимый и ожесточенный неприятель мгновенно уничтожал их вслед за ними. Было от чего взбеситься, немецкие власти бесновались, сознавая свое полное бессилие положить этим дерзким вылазкам конец.

— Слушай, — забыв о боли в голове, сказал ошеломленный Сергей Дмитриевич, — откуда ты все это знаешь? Показания, очные ставки…

— А помнишь, что ты мне говорил? Чепуха, мол, твои детективы, только время зря тратишь. Выходит, не зря, а, Шинкарев?

— Выходит, что не зря, — вынужден был признать Сергей Дмитриевич. Ощущение нереальности происходящего понемногу отступало под деловитым напором жены. У нее был редкий дар не пасовать ни при каких обстоятельствах и заражать спокойной уверенностью окружающих. Теперь он был не один, и в нем постепенно крепло предчувствие, что вдвоем с Аллой Петровной они сумеют отбиться хоть от всего белого света.

Более того, пруссаки опустошали замки и поместья, грабили фермы и деревни, ничего не оставляя за собой, захватывая даже железные прутья занавесок; когда же возы, тяжело груженные имуществом большого количества бедняков, направлялись к Страсбургу, где пруссаки сосредоточивали добычу от постыдного воровства, возы эти подвергались нападению и почти всегда отбирались. Жиды, которые следовали за немецкими войсками — как хищные птицы, чтоб поживиться трупами, следят за караванами в пустыне, — особенно подвергались гонениям неумолимого врага, вынуждались им возвращать награбленное и были вздернуты на деревья по краям дороги, где служили добычею воронам.

Только как же быть с внутренним врагом?

— Это все хорошо, — сказал он. — А что делать с… со мной?

Вольные стрелки не довольствовались тем, что рыскали в окрестностях по всем направлениям, чиня суровый суд и грозную расправу. Нередко они входили переодетые в самый Страсбург и другие города, занятые немецкими войсками, и, не стесняясь нимало, похищали или среди улицы, или в собственных домах тех людей, которые указаны были им как грабители или укрыватели добытого грабежом. Эти подлые люди, увлеченные в неизвестную им местность, вынуждены были там возвратить взятое.

— Нет проблем, — спокойно ответила Алла Петровна. — Есть одна старушенция… Не дергайся, тебя я к ней не поведу, незачем это. Она бабка хитрая, глаз у нее наметанный — живо смекнет, что к чему. Схожу сама, придумаю, что ей наплести. У нее такие отвары, что через неделю будешь, как новенький. Не уверена, но, по-моему, она над ними шепчет. И не кривись, пожалуйста, я же сказала — положись на меня.

— Отвары? Ох, не знаю… По-моему, мне нужна смирительная рубашка и электрошок, а никакие не отвары.

Таким-то образом барон фон Штанбоу в один вечер, а банкир Жейер в другой схвачены были на площади Брогли, в десяти шагах от прусского патруля, и доставлены к Дубу Высокого Барона, где их принудили заплатить выкуп, чтобы спасти свою жизнь.

Это же все равно, что лечить перелом припарками!

— С каких это пор ты у нас заделался специалистом в области медицины? — вздернув брови, спросила Алла Петровна. Круги у нее под глазами еще не сошли, но выглядела она гораздо лучше, чем то испуганное, отчаявшееся создание, которое Сергей Дмитриевич увидел рано утром. Она уже начала иронизировать, и время от времени полные, твердо очерченные губы трогала легкая улыбка, словно они обсуждали не длинный ряд кровавых кошмаров, а какой-нибудь двусмысленный комплимент, неосторожно отпущенный Шинкаревым посторонней женщине в присутствии жены. Словно не она была в эту ночь на волосок от смерти.

Когда барону по выходе из комнаты в сопровождении Паризьена и Оборотня снова скрутили руки и завязали глаза, его повели подземельями к одному из выходов на долину, заставили идти двое суток с половиною и наконец бросили на площади Брогли, возле дома банкира, где в одиннадцать часов вечера рунд поднял его полумертвого от голода и задыхающегося. Он не имел понятия, сколько прошел и где его водили.

Он вздохнул и залпом допил остывший чай.

Банкира же отправили в Голландию, так что он решительно не мог определить, куда его возили, и в одно утро контрабандисты бросили его, полунагого и без гроша, на одной из самых бойких дорог, милях в четырех от Антверпена.

— Вот, — сказала она, — а теперь полежи.

Как командир волонтеров, Мишель Гартман устроил верные сообщения с альтенгеймскими вольными стрелками и партизанским отрядом Отто фон Валькфельда, он имел, таким образом, в своем распоряжении значительные силы, которыми мог действовать на большем пространстве и, следовательно, наносить неприятелю гораздо больше вреда.

— С утра? Но я собирался прибить карниз.

Он сделал, однако, громадную ошибку, помиловав барона фон Штанбоу, а главное, отправив его обратно в Страсбург.

— Карниз ждал полгода и еще подождет, ничего с ним не сделается. Тебе нужно как следует выспаться.

— Но я же недавно проснулся!

Когда станешь на страшную стезю, какую избрал молодой партизан, надо заглушить в себе все чувства человеколюбия и милосердия, идти вперед неумолимо, холодно и твердо и не глядеть на кровавый след, который пролагаешь за собой, на трупы, которыми усеиваешь свой путь.

— Что ты называешь сном? — спросила она, и Сергей Дмитриевич сник. — В постель, в постель. В конце концов, я тоже устала за ночь. И потом, мне нужно выяснить у тебя еще одну вещь.

Мишель был преданный своему отечеству и своему знамени, храбрый и благородный офицер, для которого немыслимо то, что противно понятию чести. В минуту глубокой скорби, гнева и душевного возмущения он дал страшную клятву, когда же вернулось хладнокровие, он взглянул трезво на положение Франции от последовательных и постыдных измен и не сознавал в себе более печального мужества держать свою клятву с должною жестокой твердостью в отношении к врагам, словно хищные животные поступавшим с непоколебимым и холодным варварством живодеров средних веков.

— Какую? — испугался он.

— А вот об этом мы поговорим, когда ты ляжешь.

Страшного реализма малайская пословица говорит:

И не спорь. Ты обещал меня слушаться.

«Оказать милосердие врагу, это добровольно делать из своего тела ножны для его кинжала».

Сергей Дмитриевич покорно поплелся в спальню, разделся и лег в постель, попутно ногой затолкав под кровать веревку, которая все еще лежала на полу, свернувшись кольцами, как змея. Алла Петровна, не снимая халата, прилегла рядом, плотно прижавшись и положив голову мужу на плечо. Сергей Дмитриевич обнял ее свободной рукой, прижимая к себе еще теснее.

Враги во всех случаях поступали так, как будто слышали эту ужасную пословицу.

— Ты хотела о чем-то меня спросить, — сказал он в ее волосы.

Она шевельнулась, положив ногу на его бедро.

Никогда они не щадили своих несчастных жертв, напротив, они еще усиливали зверский смысл пословицы пыткой, которой с презрительной и неумолимою иронией подвергали страдальцев, вынуждая их склонять голову под их железным, позорным и унизительным игом.

— Да. Я хотела спросить: может быть, помнишь, что обещал мне сегодня ночью?

Несмотря на справедливое негодование, которое кипело в его сердце, на чувство возмущения от гнусностей, ежедневно происходивших перед его глазами, молодой офицер не имел духа подражать примеру низких своих противников.

Он вздрогнул. Все утро она вела себя так, словно кошмарного пробуждения со связанными руками не было, как и синяков на шее, и вот теперь…

— Не помнишь? — спросила она, дыша ему в шею. — Не помнишь…

Его благородство и врожденная доброта гнушались ужасного обязательства быть неумолимым, которое он взял на себя, вступая в союз с Отто фон Валькфельдом. Воля его слабела от слез и просьб, почти никогда угрозы его не превращались в дело.

Он сглотнул и с трудом разлепил вдруг разом пересохшие губы.

— Боюсь, что сегодня ночью я вряд ли мог пообещать тебе что-то хорошее.

— А вот и не правда, — она тихо рассмеялась, и он поежился от сладкой щекотки. — Рассказать?

В этот день Мишель был особенно грустен, уныние овладело им более обыкновенного. Он возвратил свободу двум самым ожесточенным врагам своим и сознавал, что это большая ошибка при их адской власти делать зло и при том, что они никогда не простят ему пощады, купленной ценой нахищенного ими достояния. К тому же молодой человек видел, что небосклон вокруг него помрачается все более, положение его становилось опаснее с каждым днем, каждым часом. Бедствия, которые следовали одно за другим с умопомрачительной быстротой, доказывали ему все яснее безумие великодушно затеянной им борьбы и невозможность продолжать ее с неприятелем, которого давно утратил надежду одолеть.

— Если хочешь, — проскрипел он.

Теперь у него пересохло и горло. «Что же еще я натворил?» — в панике подумал Шинкарев, чувствуя, как холодеют ноги. Впрочем, судя по тону жены, ничего страшного она говорить не собиралась.

Вокруг него становилось все пустее. Разные отряды вольных стрелков, которые занимали горы, значительно уменьшились, пострадав в схватках с неприятелем. Некоторые даже совсем исчезли. Только немногие еще держались бодро, но отступали шаг за шагом перед громадными силами, которые грозили раздавить их, и не трудно было предвидеть время, когда во всем Эльзасе и во всей Лотарингии не нашлось бы ни одного вольного стрелка.

А что тогда будет с ним и преданными товарищами, которые доверились ему?

О себе он не думал; с того дня, когда начал борьбу, он в душе пожертвовал жизнью.

Но за ним, огражденные его покровительственной сенью, были невеста, родственники, друзья, семейства рабочих отца его, которые скрывались в глубине подземелий древнего замка, положившись на его слово. Неужели ему бросить тех, кого поклялся защищать? Разве выдаст он эти беззащитные существа, женщин, детей и старцев, возложивших все свое упование на него? Честь требовала, чтоб он спас их какою бы то ни было ценою…

— Конечно, хочу, — сказала она, — иначе не стала бы затевать этот разговор. Знаешь, как это было? Не бойся, не бойся, у тебя даже ноги стали, как две ледышки… Так вот, я спала, а потом проснулась… оттого, что ты в меня вошел. Ты так никогда раньше не делал — грубо, толчком. Я спросила: ты что? А ты дал мне пощечину, а потом еще одну…

Но как спасти?

Шинкарев тихо застонал.

Целый мир мыслей роился в его мозгу до того, что череп готов был лопнуть, и глубокое уныние овладело им, когда он вынужден был сознаться, в своем бессилии исполнить задачу, за которую взялся.

— Успокойся, все нормально, — сказала она и погладила его по щеке узкой теплой ладонью. — Знаешь, что ты мне тогда сказал? «Затрахаю насмерть». Ты как, не отказываешься от своих слов?

Он уныло опустил голову на грудь и весь предался своим печальным размышлениям.

Сергей Дмитриевич сглотнул.

— Слушай, — сказал он, — кто из нас сумасшедший?

Прошло, таким образом, несколько часов. Он все оставался, неподвижен, словно спал. Никогда, однако, сон не бывал дальше от его полузакрытых век. Все его способности до того поглощались внутренним миром, что наружный, так сказать, не существовал для него более, взволнованный ум не воспринимал никаких впечатлений от наружных звуков вокруг него, вся жизнь его сосредоточивалась в мозгу. Он не мог бы определить, сколько времени находился в этом онемении, похожем на летаргию, когда раздался легкий шум, и тихо отворилась дверь.

— Оба понемножку. Муж и жена — одна сатана, ты не забыл? Понимаешь, когда мы с тобой занимаемся любовью, это как… как хлеб. Хлеб — это здорово, он никогда не приедается, но сегодня ночью было так, как будто на хлеб положили немного горчицы. Знаешь, это было вкусно. Если бы ты не попытался меня после этого придушить, я смело могла бы сказать, что это самая лучшая ночь в моей жизни.

— Нет, ты точно чокнутая. — Правда? — Ее рука скользнула по его животу и задержалась в самом низу. — А вот наш общий знакомый с тобой не согласен. Он голосует за новизну.

День клонился к вечеру. Комната, где находился Мишель, уже погрузилась во мрак и становилась темнее с каждою минутой, все предметы в ней стали стушевываться и принимать фантастические очертания.

— Он тоже псих.

Прелестная головка молодой девушки, спокойная и улыбающаяся, показалась на мгновение в двери, окинула комнату пытливым взглядом и скрылась, оставив дверь за собою немного отворенною.

— А это уже к делу не относится. Три психа провели голосование и большинством голосов постановили: долой рутину, да здравствует новизна. Ну-ка, бегом за моим чулком! Я хочу быть похожей на проститутку.

— На чокнутую проститутку, — сказал он, вставая.

Вскоре дверь эту тихонько отворили совсем, и не одна уже, а две девушки появились на пороге.

Пока она натягивала чулок на левую ногу, он чуть не сошел с ума.

— Вот, — сказала она, откидываясь на подушку. — А теперь приступай.

Они вошли после некоторого колебания, осторожно притворили дверь за собою и прошли на середину комнаты на цыпочках, едва касаясь, пола, с легкостью и грацией двух пери.

— Я…

— Не знаешь, с чего начать? Порви на мне халат, он мне уже надоел. А потом ударь по лицу. Только не перестарайся, зачем мне фонарь. Наставь мне синяков, но только ниже шеи. Ну, чего ждешь?

Очаровательные девушки подошли к офицеру, который присутствия их, по-видимому, не замечал, стали одна по правую руку его, другая по левую, и первая поцеловала его в лоб, тогда как другая взяла его повисшую, точно безжизненную руку.

Шинкарев зажмурился и несильно ударил жену по щеке, получив от этого неожиданно острое удовольствие.

— Халтуришь, Шинкарев, — глядя на него расширенными глазами, сказала она. — Я даже не почувствовала. Сильнее!

Мишель поднял голову, как будто получил электрическое сотрясение, открыл глаза и, поглядев с нежною улыбкой на грациозные молодые создания, сказал с чувством:

Он размахнулся и отвесил пощечину, от которой ее голова тяжело мотнулась на подушке, а волосы волной упали на лицо. Алла Петровна застонала, выгибаясь дугой, и тогда он, тоже застонав, с треском рванул на ней халат.

— Лания! Шарлотта! Мои возлюбленные два ангела! — Девушки радостно улыбнулись словам, которых, вероятно, ожидали.

— Вот уж, действительно, одна сатана, — задыхаясь, сказал он и вывернул ей руку.

— Да!!! — закричала Алла Петровна и впилась зубами в подушку.

— Так вы спать изволили, милостивый государь? — заметила Лания, надув розовые губки.

К тому времени, как раздраженный и озабоченный полковник Мещеряков, напившись чая у Сорокина, вернулся в свою пустую квартиру, по обнаженной спине Аллы Петровны Шинкаревой уже вовсю гулял, оставляя красные полосы, ремень. Сергей Дмитриевич работал, закусив губу, по лицу его текли крупные капли соленого трудового пота, и сдавленные, в подушку, крики жены заставляли его издавать низкое звериное рычание, которое совершенно не вязалось с его узкими плечами, вислым животом, дряблыми жирными ягодицами, одутловатыми щеками и обширной лысиной. Сергея Дмитриевича не занимали подобные мелочи: впервые за очень много дней ему было по-настоящему хорошо.

— Как видишь, милушка, — ответил брат улыбаясь.

Он чувствовал, что скоро его личность воссоединится — так или иначе.

— А мы-то беспокоились! — заметила Шарлотта тоном нежного укора.

— Беспокоились насчет чего, моя дорогая Шарлотта? — спросил Мишель с изумлением.

Глава 14

— Насчет вас, сударь, — продолжала Лания. — С утра никто не видал ни тебя, ни Ивона, ни солдат ваших; мы не понимали, что это значит.