— С чего вы взяли? — вопросом на вопрос ответил Коллин.

— Как-нибудь… Ну что, Саша. Послушала историю? Понравилось?

— Это единственный пистолет, название которого я знаю.

— «Вальтера ППК» у меня нет, — ответил профессор. — Это для меня слишком буднично. — Помедлив, он забрал у Бродки пистолет, положил его на место и холодно заметил: — Хотя для убийства он подходит как нельзя лучше.

— Не скажу, чтобы очень. — Я сделала вид, что не заметила последнего выпада. Пусть злится, имеет право. — Хочу тебя обрадовать: наш поселок уже обследовали. Самым тщательным образом. И у меня есть причины сомневаться, что споки сюда вернутся.

Бродке стало не по себе. Он не знал, что и думать. Разве он мог представить, что у Коллина в подвале дома хранится такой арсенал оружия и что хозяин столь охотно будет показывать ему свою коллекцию? И почему Жюльетт никогда об этом не рассказывала?

После того как мужчины вышли из подвала, Жюльетт пригласила их к столу, подав основное блюдо — жаркое из косули с краснокочанной капустой и каштановым муссом. Если закуски они ели под довольно оживленный разговор, то сам ужин прошел почти в полном молчании.

— Что за причины?

Бродка задавался вопросом, знает ли профессор об их отношениях с Жюльетт? Внезапно он засомневался в неведении Коллина. Наверняка муж Жюльетт не просто подозревал, он знал намного больше. Может быть, это Коллин в него стрелял? Или поручил кому-то стрелять?..

Ножи и вилки позвякивали в тишине. Бродка, чувствуя напряженность обстановки, задумчиво ковырял краснокочанную капусту, выделявшуюся на тарелке пурпурно-фиолетовым пятном. Опять тот самый ненавистный цвет, который доставляет ему такой дискомфорт.

— Поселок. В лесу. Двадцать восемь домов по две парадные. Изолированный. Не охраняемый.

— Тебе не нравится? — нарушила неловкое молчание Жюльетт и улыбнулась Александру. Не успела она произнести вопрос, как улыбка исчезла с ее лица.

От Бродки тоже не укрылось, что она обратилась к нему на «ты». Поэтому он чересчур быстро ответил:

— И что?

— О нет, еда превосходна, уважаемая госпожа. Просто я, как правило, ем молча и вдумчиво, поверьте. — Довольно глупый ответ, но ничего лучше ему в голову не пришло.

— Действительно превосходно, — согласился профессор и лукаво ухмыльнулся, переведя взгляд с Жюльетт на гостя.

— Вы что, даже не видели табличку у въезда? Здесь реабилитационный комплекс пен-рит. Слышал такое слово? Здесь в каждом домике по две квартиры, в каждой квартире по одному человеку. По одной прямоходящей особи, которая учится жить человеческой жизнью под недремлющим оком мудрого и терпеливого куратора. И если кто-нибудь из них и не догадается донести о вас в СПК, то уж точно догадается куратор, которому будет доложено наверняка. И все твои хваленые преследователи прекрасно знают, как обстоят дела, и ни один из них сюда не сунется повторно по доброй воле хотя бы из чувства брезгливости.

Бродка отчаянно пытался истолковать поведение Коллина. Он всегда был уверен, что является неплохим знатоком людей и способен по мимике человека узнать о его намерениях. Но как бы пристально он ни вглядывался в лицо собеседника, ответа на свой вопрос не находил. Понять, заметил ли Коллин оговорку Жюльетт, было просто невозможно.

— Саша, ты…

Ужин закончился в полном молчании. Пока Жюльетт убирала со стола, Коллин пригласил гостя в свой рабочий кабинет, представлявший собой мрачную комнату с темной мебелью периода грюндерства. В ней было холодно и неуютно. Профессор предложил гостю коньяк, но Бродка, поблагодарив, отказался. То же самое произошло, когда Коллин достал из отполированного до блеска ящичка красного дерева сигару и протянул ее Бродке.

Я прикусила губу. Не привыкла рассказывать о себе. Не хочу. Не сейчас, потому что если ты сейчас спросишь, я не буду врать, а сложить два и два не такое трудное дело. Пожалуйста, не спрашивай. Окажись недогадливым тупицей, подумай, что это не твое дело, промолчи. Ну, зачем я все утро пыталась шутить о смерти. Почему я не догадалась, что разговор может свернуть на эту дорожку?

— Знаете, — сказал Коллин, неторопливо раскуривая сигару. — Жюльетт — замечательная женщина. Она умна, хорошо выглядит и в состоянии сама зарабатывать деньги… кстати, против моей воли. Короче говоря, она та женщина, которую не так-то просто найти. Я очень люблю ее. Я бы наложил на себя руки, если бы она ушла от меня к другому. Но прежде я убил бы того, другого.

Хотя Коллин говорил достаточно спокойно, его слова звучали в ушах Бродки как обличительное нравоучение бродячего проповедника. Александр так и не понял, случайно ли замечание профессора или он давно знает об их отношениях и играет с ними, словно кошка с мышью. Этот человек казался ему слишком странным, даже зловещим, который мог вынуть из кармана пистолет, прицелиться и нажать на курок.

— Прости идиота, — услышала я совсем не то, чего ожидала. И не успела ничего сообразить. Он как-то очень осторожно меня обнял, словно я — младшая сестренка, которую обидели на дворе. Словно живую.

Но пока еще оставалась искра надежды, что все это только кажется и что Коллин даже не подозревает о том, что жена обманывает его. Поэтому Бродка упрямо ждал, что будет дальше. В нос ему ударил неприятный дым лежавшей в пепельнице сигары. Он не смотрел на Коллина, притворяясь, что с интересом разглядывает старые напольные часы, маятник которых раскачивался туда-сюда в ритме секундной стрелки.

Ну вот, Саня. Смотри, ты еще, оказывается, не совсем скончалась. Слезы и сопли. Прекрати немедленно, дуреха. Прекрати, что люди подумают!

Бродка молчал. Он молчал с упорством пойманного мальчишки, который покорно ждет наказания, но втайне уже приготовил ответ. Да, если вдруг Коллин потребует от него признания, он ответит ему. Такая женщина, как Жюльетт, скажет он профессору, имеет право на мужчину, который не напивается до смерти и удовлетворяет ее сексуальные потребности. Роскошной виллой, престижным положением в обществе и прочими проявлениями богатства, а также заботой мужа все это не компенсировать. Как он представляет себе их дальнейшее будущее, спросит он Коллина. Не лучше ли согласиться на развод?

Бродка удивился охватившему его приливу мужества, но на эти вопросы все равно когда-то придется отвечать. Почему бы не здесь и не сейчас?

Стоим на кухне обнявшись, вцепившись друг в дружку, а каждый хватается за свою соломинку. Что было бы, если бы я их вчера выставила?

— Ты чего извиняешься, — выдавила я, наконец, хоть одну членораздельную фразу.

— Потому что и в самом деле идиот: свои беды на первом плане. А что вокруг происходит…

— У тебя температура.

Поскольку молчание стало просто невыносимым, Бродка поднялся, откашлялся и начал:

— Знаю.

— Ну хорошо, профессор. Давайте не будем ходить вокруг да около. Мы — взрослые люди, и вы, очевидно, в курсе, что мы с вашей женой…

Внезапно он замолк.

— Я не могу отсюда заказать тебе лекарства и одежду. Напиши, что нужно. Ты же врач. Слетаю в город, привезу.

И едва громко не расхохотался.

Коллин спал.

Он ничего не ответил, но выразительно посмотрел на костыли.

Пока тут решается его и их будущее, этот человек спит, как младенец. Очки сползли на кончик носа, из воротничка вывалился двойной подбородок. Похоже, профессор придавал этой ситуации гораздо меньше значения, чем Бродка. Так, может, он действительно не знает об их связи? Человек, который засыпает во время разговора с мужчиной, который увел у него жену, кажется не только странным. Он просто смешон!

Бродка тушил тлеющую сигару, когда услышал у себя за спиной шепот Жюльетт:

— Ничего. Я иногда совершаю такие вылазки. В моем положении хуже всего, что из дому особенно никуда не выйдешь. Так что, давай, пиши бумажку за вас двоих…

— Это его время. Гинрих всегда засыпает около одиннадцати, и не важно, пьян он или трезв. — Она подошла к Бродке, вывела его из неуютной комнаты и прикрыла дверь.

— А я как раз собирался все ему выложить, — покачав головой, тихо сказал Александр. — Знаешь, у меня возникло ощущение, что ему все известно.

Жюльетт зло взглянула на него.

— Саша, раз уж ты решила лететь. В городе есть дело поважней моих таблеток. Я обещал Ючи отыскать ее отца. Она знает адрес и номер терминала. Но раз ты говоришь, что девочка в списке погибших, то, боюсь, справиться с этой задачей будет трудновато.

— Да ты с ума сошел! Гинрих ничего не знает. Вообще ничего! Ты представляешь, какие последствия могло бы вызвать твое «признание»? — Ее глаза сверкали.

Бродка сжал ладонь Жюльетт двумя руками.

— Давай проверим. Но сначала я поговорю с куратором. Скоро плановый сеанс, но мы же не будем дожидаться, пока милейший Гилоис решит связаться со мной сам?

— Не нужно волноваться, — мягко произнес он. — Ничего же не произошло. Хотя все выглядит несколько странно. Твой муж говорил и вел себя так, словно смеялся надо мной и нашими тайнами. А когда он показывал мне свое оружие — во время ужина, черт побери! — я расценил это как угрозу. Почему ты никогда не говорила мне, что он помешан на оружии?



— А почему я должна была тебе об этом рассказывать? Я знала, что это обеспокоит тебя. Кроме того, он никому еще не показывал свою коллекцию. По крайней мере, я такого не припомню. Это скорее жест доверия, чем угроза. Не сходи с ума, Бродка. Не переживай, мой муж ничего не знает. Даже не догадывается.

В кабинете Ючи сидела, забравшись с ногами в кресло, и тихонько размазывала по щекам слезы. Видно, вместо чтоб играть, она пыталась связаться с отцом. Игорь попытался ее расспросить, и стало понятно, что моя догадка верна.

— Твоими бы устами да мед пить, — пробормотал Александр.



— Его нет дома. И рабочий номер не отвечает. И ком тоже.

Когда он садился в машину, пошел дождь.

Улицы блестели, как зеркало, и Бродка не сразу заметил фары машины, которая, казалось, преследовала его. «Не начинай снова, — велел он себе, — выбрось эти мысли из головы. Ты слишком много ошибался за последние дни и зря сходил с ума».

Я распорядилась, чтобы гости пересели к окошку и вели себя тихо, пока я буду говорить с куратором.

Бродка оправился от ужаса, который нагнал на него этот вечер, быстрее, чем он сам ожидал.



Гилоис отозвался сразу и очень удивился, увидев меня.

На следующий день рана на лодыжке уже почти не болела, поэтому он решил еще раз осмотреть квартиру матери.

Честно говоря, ему было не по себе, он казался себе шпиком, которого прошлое матери совершенно не касалось. Тем не менее Александр понимал, что рано или поздно ему придется заняться наследством этой женщины.

— Привет, Саша, — сказал, — что-то ты сама решила со мной поговорить. В то, что соскучилась со вчерашнего дня — не верю, так что рассказывай.

На этот раз он припарковал машину в двух кварталах от дома, на одной из боковых улиц. Затем, подняв повыше воротник пальто, незамеченным — по крайней мере, он на это надеялся — пробрался в дом на Принцрегентштрассе.

Войдя в квартиру, Александр сразу же заметил, что, как и в прошлый раз, в комнате горел свет. Бродка пробежал через прихожую, проверил все комнаты, обыскал даже кладовую рядом с гостиной, на которую раньше не обратил внимания. Сейчас он уже не сомневался, что горящий свет — это какой-то знак.

— Ничего срочного. Я собралась слетать в город, поэтому меня не будет дома некоторое время. Вот, предупреждаю, чтобы вы не волновались. Но ком у меня с собой.

Он опустился в кресло и с минуту осматривался. Взгляд его остановился на секретере. Он не знал, нужно ли открывать его, поскольку смутно догадывался, что обнаружит в нем. Наконец он поднялся, подошел к секретеру и распахнул дверцу, словно вор, для которого важна каждая секунда.

Пистолет исчез.

Куратор потер седины, ему не нравится, когда я покидаю поселок.

Он в ужасе отпрянул, как будто ожидал, что на него будет направлен заряженный пистолет, но обнаружил только пустоту. Перед его глазами все исчезло, как фата моргана, и прошло немало времени, прежде чем Бродка осознал, что ему страшно. Его обуревало смешанное чувство бессильной ярости, беспомощности и страха; он боялся, как ребенок, и ему очень хотелось убежать от этого кошмара, сделать так, чтобы событий последних дней никогда не происходило.

После его возвращения из Америки слишком много всего случилось — так много, что это выбило из колеи даже такого уравновешенного мужчину, как Бродка.

— А что ты вдруг решила? Это связано с теми запросами, которые ты делала вчера ночью?

Спустя некоторое время он пришел в себя и принялся бесцельно копаться в ящичках и коробках. Никаких документов, никаких писем. Казалось, в жизни его матери имели значение только выписки из банковских счетов и банковские операции. Бегло просмотрев бумаги, Бродка обнаружил счета более чем на миллион. Но еще больше его смутила другая находка — ключ с двойной бородкой, какой используется для абонентных сейфов.

Александр с любопытством рассмотрел его и сунул в карман. Затем потушил свет и вышел из загадочной квартиры.

— По большей части. Вчера я наткнулась на сообщение о своей безвременной смерти в пен-рит центре, и подумала, что если покопаться, то, возможно, отыщу товарищей по несчастью.

Банк, в котором мать хранила сбережения, как выяснилось из документов, находился неподалеку, на той же улице. Директор банка, молодой карьерист в безупречном антрацитовом двубортном костюме (вероятно, даже аттестатном), тщательно проверил документы Бродки. Именно он подтвердил, что у Клер Бродки в банке было несколько счетов и один абонентный сейф. Из разговора об имущественном положении его матери Бродка узнал, что дом, в котором находилась ее квартира, принадлежал ей самой и каждый месяц приносил двадцать тысяч марок. Он единственный наследник? Когда Бродка ответил утвердительно, двубортный счел себя обязанным поздравить его и выразил надежду, что налоговая инспекция не обойдется с ним слишком сурово. Несмотря на чересчур показную вежливость, банкир решительно отклонил просьбу Бродки открыть абонентный сейф. Для этого — а также для доступа ко всем счетам — ему сначала нужно увидеть документ, подтверждающий права Александра Бродки на наследство. Впрочем, добавил директор банка, эту бумагу быстро и без проблем ему выдаст суд по наследственным делам.

— Но ты же понимаешь, что…



«Быстро и без проблем» превратилось в процедуру, которая длилась целый день. С документом в кармане Бродка на следующее утро снова пришел в банк на Принцрегентштрассе.

— Да, я убедилась, что мое предположение — сущий бред. Но мне захотелось поговорить с кем-нибудь из наших. Просто поговорить, не пугайтесь.

Сколько денег он предполагает снять, поинтересовался услужливый директор банка, который не скрывал своего удивления, когда Бродка ответил, что вообще не собирается снимать деньги. Это, заявил изумленный директор, весьма необычно для подобного случая. Вероятно, большинство наследников, с которыми он встречался, для начала снимали немало средств.

Нет, ответил Бродка, ему просто хочется проверить содержимое абонентного сейфа, ничего более. При этом он делал вид, будто знает, что находится в сейфе.

— О чем?

Они вместе спустились в полуподвальный этаж, где директор банка отпер решетку и проводил Бродку к железной стене с множеством абонентных сейфов. Перед номером 747, расположенным на уровне груди, он остановился, вставил ключ в замок и открыл дверцу. Затем банкир тактично удалился в комнату перед решеткой, где присел за пустой письменный стол и, отвернувшись, стал ждать.

— Не знаю. О погоде. Я устала от одиночества, Гилоис. Может, слетаю на вокзал. Вы должны понимать, что другого раза у меня может и не быть. Ну, как, добро?

Бродка вынул из ящика кассету и открыл крышку своим ключом. Он чувствовал, как у него дрожат руки. Он не имел ни малейшего понятия о том, что могла держать мать под замком. Возможно, украшения — из страха перед ворами — или какие-нибудь документы, которые никто не должен был видеть?

— А если я попробую тебе запретить, ты послушаешь?

Но он был разочарован. В кассете лежала только старая фотография размером с открытку, пожелтевшая и потертая. На фотографии была его мать, нежно обнимавшаяся с мужчиной. Что касается Клер Бродки, то на фотографии ей было около двадцати лет, мужчина выглядел немного старше.

Мужчину Бродка не знал, никогда не видел, но не сомневался в том, что он был его отцом. Александру показалось, что мужчина выглядит не очень хорошо, но фотография, сделанная, очевидно, в пятидесятых годах, была сильно потерта. Какое-либо сходство уловить было трудно.

— Мудрое рассуждение. Пока. — Я отключилась.

Почему же, ради всего святого, спрашивал себя Бродка, мать хранила эту фотографию в сейфе? Он внезапно почувствовал, что банкир, по-прежнему сидевший за письменным столом, наблюдает за ним, и попытался скрыть свою взволнованность. Положив фотографию обратно в кассету, Бродка запер ее и подал знак директору банка, что он закончил.



Пришло время поискать для Ючи ее папу.

Последующие дни Бродка занимался тем, что пытался пролить свет на свое прошлое — прошлое, которое до сих пор мало интересовало его. Наоборот, он постоянно гнал от себя мысли о своем происхождении, словно думать об этом было чем-то грязным и запретным. По крайней мере, мать культивировала в нем именно такое ощущение. Но чем дольше Александр размышлял о своем детстве, которое прошло по большей части в интернате, тем яснее понимал, как же плохо он знал свою мать. Вместе с тем он осознавал, что попытки выяснить хоть что-нибудь о том времени просто-напросто обречены на неудачу.

Все эти годы он обходился без прошлого. Он рано понял, в чем заключается его талант, и уже в четырнадцать лет четко знал, чего хочет. Теперь он достиг всего, несмотря на то что ему никто не помогал. И вдруг ни с того ни с сего неизвестное прошлое настигло его. Безразличие и беспечность Бродки сразу же превратились в противоположности. Казалось, что он преследует сам себя, словно пытается поймать собственную тень.

Конечно, нельзя сказать, что значительное состояние его матери пришлось некстати. Деньги — это свобода. А для Бродки свобода заключалась в том, чтобы не браться за любой заказ, не быть вынужденным зарабатывать деньги, а иметь возможность их заработать. Он мог бы делать только те фоторепортажи, которые его интересуют, — не важно, найдется ли журнал, который захочет их опубликовать. И все же он охотно отказался бы от этой вновь обретенной свободы, лишь бы не было жутких событий последних нескольких дней.

Бродка уже не чувствовал себя в безопасности в своей расположенной высоко над крышами города квартире, где за все эти годы скопилось немало различной мебели. Даже прекрасный вид на Альпы, открывающийся с террасы на плоской крыше, теперь казался ему мрачным. Он знал, что кто-то в его отсутствие пробрался в квартиру и стер записи на автоответчике. Понимая, что этот кто-то вторгся в его интимную сферу, Бродка как будто потерял контроль над своей жизнью. Он сменил замок, но сказать, что после этого стал чувствовать себя увереннее, не мог. Его пугал даже телефон.

Когда же ему позвонил Дорн, главный редактор «Ньюс», и предложил сделать репортаж в Вене, Бродка согласился. Заказ его порадовал, ибо в нем он увидел возможность хотя бы на несколько дней вырваться из чертовой круговерти, в которой, как ему казалось, он очутился.

Ну, малышка, как его зовут? Садмаи Ламиэни? А где он работает? Не знаешь? Ничего! Адрес? Отлично! Сейчас посмотрим. Так, охранная система не отключалась четыре дня. А родня у вас есть где-нибудь в поселках? Или в санатории? Нет? А твоя мама? Умерла в прошлом году. А может, у тебя бабушка есть? Что за планета такая. Нормально инфосеть настроить не можем… так. Думаем, куда может податься человек, узнавший, что его единственная любимая дочь погибла на пожаре? Кстати, Ючи, а ты не знаешь, чего он тебя вообще в этот интернат отдал? Куда уезжал в командировку? Так, уже лучше. Посмотрим… нет, на ремзаводе в Агии он не появлялся. Что еще?

— Саш, а может, он вообще решил улететь? Пространство большое, мало ли, что придет человеку в голову в такой ситуации.

Космопорт, списки пассажиров… а ты гений, друг мой эмигрант! Сейчас посмотрим. Все рейсы с прошлого четверга. На сервисную два рейса, в списках нет. На планеты этой же системы… пусто во всех трех пассажирских… на станцию переброски… опа!

— Смотрите, вот он. Есть в списках.

Глава 3

Значит, все-таки космос. Как же плохо! Он ведь может и не узнать, что Ючи не было на том пожаре.

Есть города, которые нуждаются в совершенно определенном времени года, чтобы показать свою красоту. Риму нужна весна, летом город отвратителен. Зато Лондон раскрывает всю свою прелесть только летом. В Праге красивее всего осенью, а в Каире — зимой.

Игорь легонько коснулся моего плеча.

И только Вена хороша в любое время года, даже промозглой осенью и холодной зимой, когда торжествует морбидо этого города.

Каждый из этих городов Бродка знал довольно неплохо, но Вену любил больше всех остальных. Такси, которое везло его из аэропорта Швехат в «Гранд-отель», у Дунайского канала попало в пробку, и водитель то и дело давал компетентные комментарии, сводившиеся к одному:

— Смотри, рейс сегодня вечером. Может, он еще не на борту.

— Неудивительно, что стоим, ведь все улицы постоянно забиты.

Для таксиста, как и для всех австрийцев, даже малейшее страдание было способом разнообразить свою жизнь, в то время как немцам в основном приходилось бороться с манией величия или комплексом неполноценности.

Надо спешить. Как же противно зависеть от костылей! Как мерзко торопиться так вот медленно, к лестнице, по лестнице…

Было четыре часа, почти темно, и моросящий дождик, придававший этому городу особое очарование, перешел в снег. Бродка отрешенно кивал в ответ на все дальнейшие разглагольствования шофера. Мысленно он уже занимался полученным заказом — историей успеха автогонщика, который после окончания своей спортивной карьеры основал авиакомпанию. Два дня были забиты полностью: съемки в аэропорту, в концертном зале и на вилле экс-спортсмена за городом. Привычное дело для Бродки.

Игорь сорвался помочь как-то, поддержать, но лестница узкая, вдвоем разве пройдешь. Кое-как, зажевав губу до крови, спустилась.

У моста Асперн такси повернуло налево и поехало вдоль Рингштрассе. Фасад отеля, расположенного неподалеку от оперы, архитектурной жемчужины Рингштрассе, был ярко освещен. Бродка не впервые останавливался в этом отеле, и, когда он вошел через стеклянную вращающуюся дверь в залитый светом холл, портье издалека приветствовал его профессиональной улыбкой, как это делают портье всех отелей мира. Но этот служащий, имя которого Бродка забыл, но внешность хорошо помнил, казалось, был одним целым с отелем, как плод и дерево. Он выглядел как сам кайзер Франц-Иосиф, и, если бы не был услужливым вездесущим портье, его можно было бы принять за актера, который просто играет здесь свою роль.

Уговариваю себя: «дыши, Сашка, ровнее, дыши, чтобы никто не смел даже заподозрить, что тебе плохо. Тебе хорошо! Ты умница, ты выдержишь. Первый раз, что ли. Давай!».

Вскоре Бродка узнал, что портье не желает, чтобы к нему обращались «господин Франц», «господин Иосиф» и уж тем более не «господин Франц-Иосиф», и что зовут его просто господин Эрих, что совершенно не мешало его эпохальной внешности.

Несмотря на изысканный вид, портье не побрезговал пристально осмотреть одежду клиента, причем уделил наибольшее внимание «ролексу» Бродки. Господин Эрих разделял постояльцев отеля — как и всех людей — на две категории: люди со вкусом и люди без него. Он утверждал, что по-настоящему вкус человека можно определить исключительно по его часам. В любом случае он презирал людей, цеплявших на запястье эти штуки на батарейках. Он расценивал это как падение нравов. Конечно же, только в частном разговоре, на службе господин Эрих никогда бы не отважился высказываться о постояльцах.

Очень прямо, почти не опираясь на дурацкие ходули, иду к дверям. Нормально. Видите, я улыбаюсь. Я отлично себя чувствую. Ждете, что свалюсь прохожим на потеху? Нате вам!

Заполнив регистрационную форму, Бродка поднялся на лифте в свой номер на пятом этаже и переоделся.

Из отеля он вышел, подняв воротник пальто. Снег прекратился, и Бродка пошел пешком по Академштрассе в направлении собора Святого Стефана. Затем он повернул налево, в одну из боковых улиц. Его внимание привлекла светившаяся зеленым вывеска ресторана. Бродка съел гуляш из длинноволокнистой говядины и яичницу, запив все это кружечкой пива, и вернулся в отель.

— Саша, давай, я съезжу, — озабочено говорит Игорь, который меня догнал, а я не заметила.

Совсем недавно пробило девять, спать не хотелось. Поразмыслив, Бродка отправился в бар, расположенный на промежуточном этаже отеля, сел у окна в середине зала под люстрой, заказал себе виски и стал смотреть на двери, словно ожидая кого-то. На самом деле взгляд его был устремлен в никуда. Он снова задумался о том, как справиться с ситуацией, в которой он оказался, и, конечно же, ни к какому результату не пришел.

На заднем фоне пианист со скучающим видом привычно наигрывал «Night and Day». За соседним столом трое японцев, возраст которых трудно было определить, предавались радостям жизни, позабыв о строгом этикете, принятом на их родине. Пожилая супружеская пара торжественно праздновала шампанским свой очередной юбилей — судя по виду обоих, золотую свадьбу. За ними неотрывно следила богатая вдова, сидевшая за одним из соседних столиков. Богатые вдовы в барах отелей — это что-то страшное.

— До первого поста с проверкой документов.

Бродка равнодушно наблюдал за деловой женщиной, которая, улыбаясь, вошла в зал. На ней был черный костюм и черные чулки, а также бесстыдно привлекательная уверенность в себе. Хотя, как заметил Бродка немного позже, свободными были еще два маленьких столика, она вежливо поинтересовалась, склонив голову набок, разрешит ли он присесть.

— Подожди.

В таких случаях Бродка обычно отвечал вопросом на вопрос: «Что?» Но эта женщина была слишком красива, чтобы он мог отреагировать подобным образом, да и риск, что через минуту к нему подсядет какой-нибудь болтун, тоже нельзя было исключать.

Поэтому Александр поднялся, приветливо кивнул и пододвинул незнакомой женщине кресло. Она заказала «Манхэттен», закинула ногу на ногу, прикурила сигарету и после того, как дышать стало почти нечем, спросила:

Останавливаемся у самой двери. Ну, чего молчишь? Что ты еще забыл мне сказать?

— Вы не возражаете?

На подобные вопросы Бродка отвечал просто: «Возражаю». Он ненавидел сигаретный дым и никогда не курил. Но этот случай казался особенным, и он, решив сделать исключение, дабы не прогнать зарождавшуюся симпатию, сказал:

Или ты ждешь, что я тебе что-то скажу?

— Пожалуйста!

Но прежде чем он это сделал, красавица взяла едва прикуренную сигарету, затушила ее в пепельнице и, глядя Бродке прямо в глаза, произнесла:

Скажу.

— Вы совершенно правы. Курение — полнейшая чушь. Честно говоря, я курю исключительно из смущения.

Так завязался приятный разговор, во время которого каждый пытался приподнять завесу над жизнью другого, и через час Бродка уже знал ее имя, профессию, семейное положение. Что касается возраста, то его можно было угадать: вероятно, ей было лет тридцать пять, не больше. О себе он рассказал столько же. Ее звали Нора Мольнар, она работала пиар-агентом в фирме, выпускающей спортивную одежду, и была разведена. Ее короткие каштановые волосы, которые она зачесывала на лоб, восхищали Бродку почти так же, как ее большая грудь и родинка на верхней губе. Короче говоря, встреча произвела на Бродку довольно сильное впечатление, и, когда выяснилось, что оба будут в отеле на следующий день, они договорились встретиться вечером в то же время и на том же месте.

— Ложись в постель. Отдыхайте. Если заорет терминал, выключи его просто, а лучше вообще не обращайте внимания. Я постараюсь не долго.

В некоторой степени Нора походила на Жюльетт, но не внешне — у невысокой ростом Жюльетт были длинные черные волосы. Их схожесть касалась сердечности и открытости.

Даже во время работы с бывшим автогонщиком и авиапредпринимателем у Бродки не шла из головы неожиданная встреча, состоявшаяся прошлым вечером.

— Хорошо, я запомнил.

В условленное время, незадолго до того как пробило девять, Бродка вошел в бар отеля и заказал у бармена виски. Александр хотел было сесть за тот же стол, что и накануне, как вдруг в дальней части зала, у сине-зеленого гобелена с пышным ландшафтом, он увидел Нору, которую, правда, узнал с трудом.

Она пришла немного раньше, пояснила новая знакомая, так как у нее сорвалась деловая встреча. Но ее это нисколько не огорчило, поскольку она с нетерпением ждала сегодняшнего вечера.

Потрепал меня по плечу, смешной человек. Спасибо.

Бродка с удивлением и восхищением смотрел на изменившуюся внешность Норы. Она была накрашена ярче, чем вчера. Ее каштановые волосы были уложены с помощью геля в необычную прическу наподобие шлема, прилегавшего к голове. Ее губы, вчера нежно-розовые, теперь вызывающе блестели ярко-алой помадой. А то, что вчера Нора скрывала под черным пиджаком — ее захватывающий дух бюст, — сегодня было подчеркнуто обтягивающей шелковой блузкой, которая, хотя и была застегнута на все пуговицы, ничего не скрывала.

Вид Норы смутил Александра и возбудил его фантазию. Как и все мужчины в такой ситуации, он начал рассказывать о своей жизни, стараясь выставить себя в наилучшем свете. Нора казалась очень заинтересованной, задавала все новые и новые вопросы, то и дело восхищенно восклицая. А Бродка говорил и говорил: о своей профессии, о своих удачах и планах.

Закрыла за собой дверь. Флаер вызывается с кнопки у порога. Я просила куратора, чтобы помог приобрести свой, но он, как девочке, очень ласково объяснил, почему это нельзя и почему это не хорошо. Тяжела доля пен-рит.

В Норе Александр нашел очень внимательную слушательницу, но еще больше, как он догадался, ей нравилось выступать в роли кокетки. Беспокойно, даже напряженно прислушиваясь к его словам, Нора то и дело доверительно склонялась к нему, с улыбкой откидывалась назад, ерзала, устраиваясь поудобнее, так что ее груди колыхались, закидывала ногу на ногу или же расставляла их совершенно не по-женски, насколько позволяла ее узкая юбка. Рассказывая под шампанское о своей жизни, Бродка лихорадочно размышлял, как бы сделать так, чтобы затащить эту фривольную дамочку к себе в постель.

Он знал, что большинство женщин испытывают отвращение к пошлым предложениям и все же откровенный вопрос «Вы не хотите со мной переспать?» считают просто сногсшибательным. Тем не менее в каждом третьем случае этот вопрос заканчивается пощечиной и все усилия идут прахом.

Управляемый флаер прибыл через считанные минуты, завис у входа.

Пока Бродка, чувствуя, что его желание, растет как на дрожжах, ломал себе голову над тем, как заполучить Нору, женщина опустила руку под стол, протянула ему кончики пальцев правой руки и многозначительно улыбнулась.

Мрачный водитель посмотрел на меня сквозь стекло, спросил о месте назначения, по глазам видно, без всякой надежды, что ему ответят.

Неужели они думают сейчас об одном и том же, спросил ее Бродка с осторожностью опытного мужчины. Вообще-то, Норе даже не понадобилось отвечать, потому что она схватила Бродку за руку и так крепко сжала ее, что дальнейшие подтверждения были бы излишними. И все же она довольно громко, так что было слышно за соседним столом, ответила:

— Если тебе не терпится узнать, хочу ли я тебя, то — да.

— В город, пожалуйста. Центральный сквер, возле фонтана.

В этот миг Бродке было наплевать на все: на многозначительные взгляды сидящих за соседним столиком посетителей, на ухмылки бармена, который наверняка отпустит в его адрес острое словцо, если они сейчас встанут и уйдут, на то, что подумает господин Эрих, портье, когда его постоялец прошествует через холл с незнакомой красоткой.

Сейчас Бродка думал об одном: он во что бы то ни стало должен обладать этой женщиной.

— Фонтан не работает.

Перед лифтом к Бродке и его спутнице подошел вездесущий господин Эрих. Услужливо извинившись, что помешал, он заявил, что у него важное сообщение для господина Бродки.

Александра это совершенно не устраивало.

Он, наверное, решил что, узнав об этом печальном обстоятельстве, я тут же поменяю место назначения или вовсе откажусь от поездки. Я ж тебя сейчас…

— Неужели нельзя подождать до завтра? — набросился он на портье. — Я хочу, чтобы сегодня меня оставили в покое.

— Тогда вы полетаете над площадью, а я буду птичек кормить.

Господин Эрих недовольно пожал плечами и удалился.

Номер Бродки был выдержан в цветах охры и зелени резеды, как и большинство номеров «Гранд-отеля». Над широкой французской кроватью висела гравюра с видом Вены, на ореховых ночных столиках по обе стороны кровати горели лампы с желтыми шелковыми абажурами. В углу — письменный стол. Рядом с ним — обращенный к окну мягкий уголок. Плотный ковер на полу с узором из ромбов, в котором утопали шаги. Настоящий люкс.

Глаза у господина во флаере не то, чтобы из орбит повылазили, но укрупнились ощутимо:

Бродка бросил пальто Норы на стул. Нора раскинула руки, словно в танце. Казалось, она хотела обнять весь мир — и в первую очередь его, Бродку. Затем она остановилась, запрокинула голову и закрыла глаза. Бродка подошел к ней и обнял за талию. Нора прижалась к нему бедрами и так страстно начала об него тереться, что Бродка охотнее всего овладел бы ею тут же, не сходя с места и не дожидаясь, когда она разденется.

Как будто немного стесняясь, Нора, не открывая глаз, стала медленно расстегивать пуговицы на блузке. Бродка почувствовал, что его дыхание участилось. Ему еще никогда не доводилось видеть столь совершенных грудей, больших, крепких и вызывающих. Он схватил их обеими руками, стал страстно мять и поглаживать. Когда он наклонился, чтобы поласкать языком заострившийся сосок, Нора вырвалась, издав стон, в котором слышались страсть и нетерпение.

— Вам придется оплатить все то время, что вы будете кормить птичек, — не очень уверенно изрек он.

Она красиво выскользнула из своей юбки и, когда та упала на пол, правой ногой отбросила ее в сторону. Теперь она стояла перед ним обнаженная, не считая белых чулок без подтяжек и туфель на высоком каблуке. Ее фигура была безупречной, кожа — слегка смуглой. Бродка расстегнул брюки.

— Тогда давайте поменяемся местами. Я буду вас катать, а вы — кормить.

Нора бесстыдно расхохоталась. Не говоря ни слова, она нежно поглаживала его пенис одной рукой, а другой указывала на дверь ванной комнаты. В глазах женщины читалась просьба: подожди немного. В следующее мгновение она исчезла в ванной.

— Вы в своем уме?

Бродка не знал, откуда доносится шум, который он слышал, — из душа или же изнутри его затуманенного сознания. Ему казалось, что время тянется бесконечно долго. Он стянул брюки и опустился в кресло рядом с пальто Норы. Краем глаза он увидел торчащий из кармана пальто уголок то ли конверта, то ли фотографии. Александр потянулся за ним и… ужаснулся. На фотографии был он.

В первую минуту Бродка ничего не мог понять. Он бездумно переводил взгляд с двери в ванную на фотографию. Она была сделана при помощи телеобъектива; фон был размыт, так что он не смог понять, где именно его сфотографировали.

— Может, мне другой флаер вызвать? Или вы имеете что-то против неработающих фонтанов?

Итак, его знакомство с Норой не было случайным. И уж точно ни о какой взаимной симпатии не может быть и речи. Нору подослали. Но почему? С какой целью? Кто?

Бродка лихорадочно размышлял. Заставить Нору разговориться? Или, может, лучше притвориться, сделав вид, что он ничего не знает, и ввести Нору в заблуждение? Возможно, тогда ему удастся раскусить ее… Но прежде чем Бродка успел принять решение, из ванной, обольстительно улыбаясь, вышла обнаженная Нора.

Наконец до водителя дошло, что это вроде как шутка была, и он соизволил открыть для меня дверцу.

Застывшее лицо Бродки, казалось, смутило ее. Она поглядела на него, склонив голову набок, и коротко спросила:

— Что?

— С этими пен-рит одни неприятности, — услышала я с переднего сиденья. И подумала: ты, друг мой, даже не догадываешься, какие!

Бродка протянул ей фотографию.

Нора задыхалась, словно выброшенная на берег рыба, затем выхватила у него фотографию из рук, собрала свои вещи и поспешно оделась. Не успел он опомниться, как она вылетела из номера, не сказав ни слова.

Полуголый, в одной рубашке, Бродка встал, но потом снова рухнул в кресло. Он чувствовал себя невероятно подавленным. Что же, во имя всего святого, происходит? Сначала в Мюнхене, теперь в Вене. Кто преследует его и зачем? Он должен был выяснить, кто эта женщина.

Влезла, втянула следом костыли. До смерти захотелось и вправду выкинуть его из-за пульта, устроиться там самой. Нет, ну какая свинская судьба, сдохнуть на какой-то там планете, в таком вот волчьем углу, и даже не полетать напоследок. А что, угнать со стоянки флаер. Благо, они не охраняются. И летать над лесами, пока энергия не кончится. А кончится она — упасть среди серебряных листьев, и пусть хоть одна сволочь назовет меня после этого пен-рит. Пен-рит не угоняют флаеров, они вообще существа тихие и законопослушные, не то, что мы, люди.

Бродка оделся и спустился на лифте в холл. Для начала он хотел выпить, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы, а также забрать важное известие, о котором говорил ему портье.

Фонтан и вправду не работал. Как же туго вылезать из уютного нутра хорошей, ухоженной машины. Но день будет долгим и придется провести его на ногах. Можно взять машину в прокат. Денег у меня много, пособие большое, а в поселке я почти не трачу. Но кто доверит технику явно выраженной трансформированной? Мы же от природы идиоты.

Когда Бродка обратился к господину Эриху, тот, явно уязвленный, какое-то время молчал. Казалось, портье подыскивал слова и только после продолжительной паузы наконец заговорил — обстоятельно, как водится у венских портье:

— Знаете ли, господин, мне неловко, да и, собственно говоря, меня это вообще не касается, но когда я увидел вас в обществе дамы…

Куда сначала? За вещами? Ну, нет. Потом таскай все это на себе неизвестно сколько времени. Боль сегодня стала сильней. Она живет под кожей и прокатывается волнами, не давая твердо стоять на ногах.

— Да ладно, — перебил его Бродка, изо всех сил стараясь выбросить из головы воспоминания о встрече с Норой, — это всего лишь мимолетное знакомство.

— Ну хорошо, — сказал портье и принялся перебирать свои бумаги и канцелярские принадлежности, при этом понимающе кивая.

Значит, старый порт и очередь в телепортатор. Очень хорошо. Не зря я попросила высадить меня у фонтана. Отсюда до ворот к зданию внешнего вокзала всего сорок семь шагов. Моих, улиточьих.

— Вы знаете ту даму? — спросил Бродка.

— Что значит «знаю», господин? Как бы так выразиться… Она у нас иногда появляется, понимаете?

Вокзал на площади — красивое здание, словно из одного большого изумрудного кристалла, вплавленного снизу в кусочек неровной сахарно-белой породы. В породе — арка входа, за которой затененный коридор с переливчатыми стенами. Если к стене прикоснуться, полосы света под прозрачной пленкой будут двигаться интенсивней, поменяют цвет. В прошлой жизни мне нравился этот коридор. Я вообще любила темные, плотно закрытые помещения, в которых живут огни. Пульт управления «Корунда» был мне домом и великой радостью.

Хотя Бродка не совсем понимал, он все же догадывался, на что намекает портье.

— Нет. Как прикажете понимать вас, господин Эрих?

Теперь наплевать. Главное, выяснить, попал ли уже на борт отец Ючи, или придется ждать его здесь до самого старта.

Портье, переступив с ноги на ногу, несколько раз смущенно развел руками.

Зал ожидания. Пустой, высокий, гулкий. Все они таковы.

— Мы — крупный отель, видите ли. У нас останавливаются многие бизнесмены, господа, которым иногда нужно с дамой… ну, вы понимаете. Не в наших правилах следить за моралью. Иногда кто-то подходит и спрашивает женщину на ночь. — Он полез в деревянный ящичек с картотекой и вынул пару визиток. — В таких случаях у нас есть адреса…

Мне нужен свободный переговорник, и я сразу же нахожу требуемое у ближайшей стены. Кабинка свободна.

Бродка в ярости сжал губы, так что они побелели. Надо же, он запал на самую обыкновенную шлюху!

Казалось, господин Эрих прочитал его мысли, потому что поспешно добавил:

Слабо, Сашка, по памяти набрать код здешнего системника? Он ведь тут один, лайнер, курсирующий от обитаемых планет к станции переброски. Раньше я все коды помнила. Сейчас… нет, все же слабо. Спросим у информатория. Сразу предлагает связаться? Ну, отлично.

— Хочу подчеркнуть, что все это дамы особого уровня, не какие-нибудь дешевки… — Он замолчал и откашлялся.

Бродка кивнул.

— В вашей картотеке есть некая Нора Мольнар?

Господин Эрих просмотрел визитки, словно карточную колоду, и пробормотал:

— Мольнар, Мольнар… нет, мне очень жаль. Дамы с таким именем нет. Но это еще ничего не значит. Эти дамы меняют имена так же часто, как и свои… знакомства.

Бродке было все равно, что подумает о нем господин Эрих. Он переписал все имена и телефоны на листок бумаги и вернулся в номер. Он должен найти эту Нору и заставить ее заговорить, чего бы это ни стоило. С него довольно загадок и неприятных сюрпризов!

— Здравствуйте. Вас приветствует информационный модуль линейного корабля космических линий системы…

В общей сложности у Бродки насчитывалось двенадцать телефонных номеров. После двенадцати звонков он узнал, что цена за ночь с такой дамой, как называл их господин Эрих, составляет десять тысяч шиллингов и что ни одна из них не занимается своим ремеслом под настоящим именем. Две дамы утверждали, что слышали пару раз о Норе Мольнар; одна даже знала, что Нора предпочитает проводить время в отеле «Оксидент», заведении, расположенном на Грабен, неподалеку от собора Святого Стефана.



— Связь с дежурным, пожалуйста.

По окончании фоторепортажа, с которым Бродка справился без особого воодушевления, у него наконец появилось время, чтобы заняться поисками Норы и ее работодателей.

Отель «Оксидент» на Грабен оказался заведением с именем. Его можно было бы назвать «лав-отелем», если бы все это не попахивало грязным сексом и не отдавало вульгарностью и криминалом. «Оксидент» выглядел как серьезное, почти приличное заведение. В нем насчитывалось двадцать шесть номеров, причем администрация уверяла, что даже при почасовом съеме номера никто не станет смотреть на клиента косо. И поскольку специфические услуги отеля не предполагали сезонных колебаний, «Оксидент» был единственным отелем Вены, где зимой и летом цены были одинаковыми.

— Наберите комбинацию цифр четыре, восемь, ноль.

Хозяйка отеля, по вечерам исполнявшая обязанности портье, сообщила Бродке, что постоялицы по имени Нора Мольнар она не знает. Разумеется, это не удивило Александра, поскольку подобные заведения живут за счет сохранения тайны. Но секретность — первый враг кошелька. Так что, когда банкнота в тысячу шиллингов сменила владельца, смущенная блондинка сообщила Бродке, что Нору Мольнар по-настоящему зовут Маркович и что каждую среду с 23.00 до полуночи она находится в двадцать четвертом номере, который из-за узора на обоях еще называют «сиреневой комнатой». Нора приходит туда, чтобы скоротать вечер с состоятельным господином «извне», который имеет абонемент в опере — кстати, уже около года, исключая театральные каникулы.

Выполнено.

Была среда, поздний вечер, то есть вполне подходящий момент. Бродка увидел такси, остановившееся на углу, сел в него и дал водителю щедрые чаевые, попутно пояснив, что ему нужно кое-кого подождать. Оттуда он и стал наблюдать за входом в «Оксидент».

— Дежурный слушает.

Ровно в одиннадцать в отель вошла Нора, после того как незадолго до нее в дверях скрылся богато одетый мужчина. Ровно час спустя она покинула заведение и, перейдя улицу, стала ловить такси. Когда Нора села в автомобиль, Бродка велел шоферу следовать за ним. Такси поехало на юг, пересекло кольцо, миновало выставочный зал Сецессиона[1] и Венский театр на Линке Винцайле, продолжая двигаться в юго-восточном направлении. Здесь, неподалеку от Нашмаркт,[2] выстроились в ряд массивные, похожие на стадо слонов жилые дома, многие из которых в последние годы были красиво отреставрированы.

Приятный женский голос. Молодой. Кто ты? Стюардесса? Или у вас тоже недокомплект, и ты, допустим, инженер-программист? Или пилот, как я?

Такси остановилось перед поворотом, сразу за вереницей домов. Когда Нора вышла из машины, Бродка, стараясь сохранять безопасное расстояние, последовал за ней.

За поворотом он увидел запущенное шестиэтажное здание со съемными квартирами и примыкающий к нему слабоосвещенный внутренний двор. Из фасада торчали железные балконы, большей частью использовавшиеся в качестве кладовых, отчего создавалось впечатление, что они вот-вот рухнут.

— Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста. В списках ваших пассажиров числится Садмаи Ламиэни. Он уже на борту?

Бродка, толкнув дверь — высокое деревянное чудище, замок на котором уже давно отслужил свое, — незаметно вошел вслед за Норой в подъезд дома. Он услышал, как на втором этаже открылись и закрылись двери, и поднялся по лестнице.

На двери справа было написано: «Маркович». Когда Бродка нажал на звонок, раздалось отвратительное дребезжание. Однако Нора, похоже, и не думала открывать, поэтому Бродка, обозлившись, начал тарабанить в двери.

Наконец раздался голос:

— Сейчас посмотрю. Да, только что зарегистрировался.

— Кто там?

— Бродка! — громко ответил он.

О, черт.

Несколько секунд стояла тишина, но затем Александр услышал, как в замке повернулся ключ. Нора слегка приоткрыла дверь, и в щелке появилось ее ярко накрашенное лицо.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Убирайтесь! — прошипела она. — Не то я вызову полицию.

— Вам нужен приватный канал связи, или…

Бродка просунул в щель ногу, оттолкнул Нору в сторону и оказался в квартире, состоявшей из одной-единственной большой комнаты, разделенной на две части старой громоздкой мебелью.

— Я вызову полицию! — возмущенно повторила Нора. На лице женщины явно читался страх. Она успела наполовину раздеться — на ней был только пурпурно-фиолетовый корсаж, из которого едва не вываливались груди.

— Достаточно просто, если вы позволите ему воспользоваться вашим терминалом.

«Пурпурный! — подумал Бродка. — Именно пурпурный!» На угрозы Норы он не отреагировал и вместо этого стал осматривать довольно обшарпанную комнату.

Внезапно в Норе проснулась стеснительность, и она запахнулась в цветастый халатик. Выудив из кармана сигарету и зажигалку, она хотела было прикурить, но Бродка выбил сигарету из ее рук.

Может, не все потеряно?

— Что это значит? Что вам нужно? — закричала Нора, делая шаг к телефону, стоявшему на маленьком столике возле дивана. Но Бродка опередил ее, вырвал аппарат из рук и разбил об пол.

— Скорее вопрос стоит так: что тебе было нужно от меня? — Бродка, не сдержавшись, толкнул Нору на диван с такой силой, что та вскрикнула и, защищаясь, закрыла голову руками.

— Как вас представить?

Бродка угрожающе возвышался над ней.

— Итак, что тебе было нужно от меня? — повторил он. — Кто тебя нанял? Давай выкладывай!

Как меня представить? Как, чтобы он захотел со мной хотя бы поговорить?

Когда Нора отняла руки от лица, Александр увидел потекшую тушь, растрепанные волосы. От ее привлекательности не осталось и следа. Бродка спрашивал себя, как эта женщина смогла так сильно вскружить ему голову.

Нора что-то пробормотала о больших деньгах, за которые она взялась выполнить поручение, деньгах, которые ей так сильно нужны. Он же видит, как она живет.

— Он меня не знает. Скажите, что дело касается его дочери.

— И кто дал тебе деньги?

— Двое мужчин. Имен я не знаю. Это было при посредничестве мадам…

Минута. Снова голос стюардессы, немного виноватый.

— Мадам?

— Да, хозяйка «Оксидента». Если кто-то хочет подработать, как я, не связываясь с сутенером, оставляет номер телефона мадам. А мужчины, которым нужно какое-либо особое удовольствие, тоже идут к ней. В Вене все это знают.

— Он не желает ни с кем разговаривать. Он предложил мне убраться.

— И эти двое мужчин дали тебе деньги? За что?

Как все плохо, как все безнадежно.

— Я должна была разузнать о вас как можно больше. Всю вашу жизнь, все подробности, все о вашем прошлом. Мужчины дали мне двадцать тысяч шиллингов задатка. Завтра я должна была получить еще двадцать, если бы рассказала то, что узнала о вас. Но теперь об этом, наверное, можно забыть.

— Девушка, дело жизни и смерти, я не шучу. Скажите ему…

— Но ты же должна знать, как зовут этих мужчин.