— Да не пузырись ты, супермен, — презрительно сказал ему Игорь. — Не видишь разве, поломка у человека. Что ему, ночевать на дороге?

Он плавно остановил машину возле терпящего бедствие и, перегнувшись через Костырева, опустил стекло с его стороны.

— Мужики, е-н-ть, — горячо забубнил тот, просовывая в окошко голову, с которой обильно капало, — вот спасибо, что остановились! А у меня, вишь, движок заклинило к такой-то матери! Все, думаю, до утра, е-н-ть, загорать придется... Ох, молодцы, е-н-ть! Остались еще в Москве этой вашей русские люди.., мало, но остались, е-н-ть!

— Давай, — сказал Ладогин, — залезай, чего мокнешь-то? До метро подброшу, а дальше как знаешь, я не такси.

— Вот спасибо-то, — бормотал мужик, ворочаясь на заднем сиденье и бестолково хлопая дверцей, — вот выручили, ребята, молодцы вы мои...

Не прерывая бормотания, он вдруг сделал странный жест, словно одновременно забрасывал сразу две удочки, держа по одной в каждой руке, и тут же резко подался назад. Сидевший впереди него Костырев захрипел и забился, молотя ногами по полу и царапая горло скрюченными пальцами. Когда из-под перехватившей его шею проволочной удавки выступила кровь, Ладогин поспешно отвернулся и выбрался из машины, жадно глотая сырой ветер и борясь с подкатившей к горлу тошнотой. Он облокотился о верхний край дверцы, но машина позади него ходила ходуном, словно душили не Костырева, а ее самое, и дверца тоже беспорядочно дергалась вверх-вниз, и Ладогин отошел от машины на два шага. Тут его все-таки вывернуло наизнанку, и, когда он выпрямился, брезгливо отирая испачканный рот, все уже было кончено. С трудом переставляя непослушные ноги, он вернулся к машине и заглянул в салон.

Костырева он не разглядел: его загораживал новый пассажир, успевший уже, оказывается, перебраться за руль.

— Ничего, е-н-ть, — добродушно сказал убийца, — впервой многие травят. Я, например, тоже травил.

— Действуем, как договорились? — борясь с новым приступом тошноты, сдавленно спросил Ладогин.

— Ну натурально, — кивнул его собеседник. — Тачку я брошу на кольцевой вместе со жмуриком, а тебя Леха подвезет до самой ментовки, — он кивнул в сторону стоявшего с покинутым видом микроавтобуса. — Как пострадавшего, значит, е-н-ть... Только вы меня не забудьте подобрать, а то я вам потом яйца поотрываю, артистам.

Он снова запустил заглохший было двигатель — «шестерка» Ладогина в последнее время стала глохнуть на холостом ходу — и взялся за ручку дверцы.

— Погоди, — вспомнил Ладогин, — а телесные повреждения?

— Е-н-ть, — сказал киллер, — как же это я забыл?

Нагнись-ка. Да не бойся, е-н-ть, я аккуратно...

— Слушай, — сказал Ладогин, наклоняясь к открытой дверце, — ты, кроме «е-н-ть», какие-нибудь слова знаешь?

— Конечно, е-н-ть, — ответил киллер. — Но мне нравится это.

Он взмахнул рукой. В последний момент Ладогин испугался и попытался отскочить, но опоздал: голубоватое лезвие ножа, тускло блеснув, прошло через его горло, почти не задерживаясь, как сквозь мягкое масло, издав на выходе отвратительный чмокающий звук, Игорь Ладогин беззвучно повалился на мокрую землю обочины, два раза вздрогнул и затих.

— Вот тебе телесные повреждения, е-н-ть, — сказал убийца. — Ты меня еще поучи...

Он выбрался из машины, равнодушно перешагнул через труп и вразвалочку зашагал к микроавтобусу, который при его приближении, словно проснувшись, заурчал двигателем и выбросил из выхлопной трубы облачко дыма, казавшееся в свете фар «шестерки» густым и очень белым.

Глава 15

Примерно в течение пяти минут Стас Мурашов вел машину куда глаза глядят, все еще не в состоянии до конца поверить, что жив, что кривая вывезла и на этот раз и, несмотря на потери, он все-таки, похоже, добился своего — разумеется, в том случае, если подобранная им на газоне кассета окажется тем, чем, по его мнению, она была. Могло, конечно, случиться и так, что кассета не вывалилась из кейса Постышева, а была просто выброшена в окно кем-нибудь из жильцов дома — во время пьяного скандала, например. Чего только не швыряют люди в окна, выясняя отношения! Это может быть буквально все, что угодно: от кухонной утвари до мужчин и женщин включительно, причем сплошь и рядом все эти предметы вылетают наружу прямо сквозь стекло...

Некоторое время он размышлял на эту интересную тему, ведя машину пьяным зигзагом. Чувствовал он себя так, словно несколько минут назад на него свалилось все Северное полушарие небесной сферы, и не имел ни малейшего представления о том, куда он едет и что собирается делать дальше. Только когда позади раздался приглушенный расстоянием вой милицейской сирены, Мурашов встрепенулся и почти полностью пришел в себя. Да, подумал он, вот это приложили...

...Поднимаясь по лестнице в арьергарде своего небольшого отряда, он никак не ожидал, что люди, по следам которых они шли, рассчитывая ударить в тыл, ни с того ни с сего сломя голову бросятся навстречу, как обезумевшее стадо тяжеловооруженных мамонтов. Поднимавшийся первым профессионал, решив, по всей видимости, что дробно ссыпающиеся вниз по лестнице автоматчики идут по его душу, заученным движением вскинул пистолет и плавно спустил курок.

Передний автоматчик послушно сковырнулся со ступеней и, бренча железом, скатился к ногам своего убийцы. Профессионал выстрелил еще раз — Быстрый Стас видел облачко штукатурки, выбитое из стены пулей, — и наклонился, чтобы подобрать автомат, но сверху прогремела ответная очередь, и его отшвырнуло назад. Шедшие за ним посторонились, и профессионал — тот самый водитель, который сомневался в успешном исходе операции, — кувыркаясь, спустился на полпролета ниже.

В следующую секунду лестничная клетка превратилась в ад кромешный. Профессионалы Мурашова не были новичками в уличных боях и обладали численным превосходством — вместо шестерых противников по лестнице почему-то спускалось только трое, — но люди Багра имели подавляющую огневую мощь и более выгодную позицию. «Баш на баш», — подумал Мурашов, трижды быстро стреляя вверх из тяжелого армейского «кольта» и опять ныряя под прикрытие лестницы, чтобы уклониться от встречного огня. Очередь криво и страшно простучала по стене, коверкая штукатурку и наполняя воздух известковой пылью. Один из профессионалов Быстрого Стаса вдруг присел, схватившись за голову свободной рукой, между пальцами которой немедленно выступила кровь, но тут же выпрямился и с перекошенным болью и ненавистью лицом принялся бешено палить, держа пистолет в вытянутой вперед и вверх руке. У Мурашова отлегло от сердца: это была всего-навсего царапина, но следующая очередь переломила стрелка пополам и швырнула его тело на затоптанный кафель лестничной площадки возле трубы мусоропровода.

Последний из людей Мурашова исхитрился-таки добраться до валявшегося на ступеньках автомата, и дело пошло веселее, особенно после того, как одна из пуль разнесла плафон и на лестнице стало темно.

Лишь двумя этажами ниже и этажом выше продолжали гореть тусклые светильники, но здесь, на площадке между пятым и шестым этажом, царила кромешная тьма, освещаемая только оранжевыми вспышками выстрелов.

Меняя опустевшую обойму «кольта», Быстрый Стас задумался о причинах столь странного поведения противника, и тут его осенило. Подъезжая к дому, он, как всегда, внимательнейшим образом осмотрелся и среди прочего заметил пожарные лестницы, соединявшие лоджии этой построенной по устаревшему проекту девятиэтажки. Теперь ему все было ясно: тот, за кем охотился начальник охраны генерала Шарова, каким-то образом вывернулся и уходил пожарными лестницами, пока он, Стас Мурашов, бессмысленно палил в темноту, ориентируясь по вспышкам ответных выстрелов, Обойма со щелчком стала на место, но Мурашов и не думал возобновлять огонь: бесшумно скользнув вдоль стены, он нащупал ногой ступеньки и стал тихо спускаться вниз, с каждым шагом наращивая темп, пока его не отделили от места перестрелки два лестничных марша. Тогда он побежал, очень боясь опоздать, и почти не расслышал донесшегося сверху крика:

— Стас! Где ты, Стас? А-а-а, суки!

Автоматы загрохотали с новой силой, а когда Мурашов добежал наконец до двери подъезда, наверху глухо ахнуло: судя по звуку, это была «лимонка». Мурашов секунду постоял, держась за ручку двери, но стрельба не возобновилась — все было кончено.

Продравшись сквозь живую изгородь у подъезда, Быстрый Стас тенью заскользил вдоль стены. Ему почудились доносившиеся сверху, с одной из лоджий, голоса, и он рискнул выйти на газон, чтобы взглянуть туда. Отойдя на два метра от стены, Мурашов едва не упал, споткнувшись о распростертое на жухлой осенней траве тело, но ему показалось, что он заметил две тени, скользнувшие по пожарной лестнице в лоджию третьего этажа. Он вернулся под прикрытие стены, вжавшись в нее, почти сливаясь с нею, и вскоре к его ногам, глухо брякнув, упал автомат «Калашникова»...

...Мурашов посмотрел на часы и немного увеличил скорость. Он чувствовал, что добытую такой непомерно высокой ценой кассету следует немедленно просмотреть. Его внутренний таймер продолжал работать, неутомимо отсчитывая секунды, на душе было неспокойно, и он знал, что не успокоится, пока не узнает, что именно он добыл. Если все будет поставлено под угрозу из-за того, что он не сумеет вовремя найти видеомагнитофон, этого не простят. А уж если кассета окажется пустышкой, тогда... Тогда впору будет застрелиться, подумал Быстрый Стас.

— Щас, — сказал он в нарочито грубой манере и нарочно чересчур громко, — спешу и падаю. Просто сгораю от нетерпения. Дождетесь вы, чтобы я застрелился, мать вашу...

Он вырулил на проспект и, наращивая скорость, устремился к Каретному ряду. Это был рискованный шаг, но выбора у Мурашова, можно сказать, не было: он слишком давно покинул Москву и просто не знал, к кому еще обратиться. Не переться же с этой кассетой в видеосалон! И потом, решил он, Аркаша просто ничего не успеет предпринять: он придет к старому козлу, просмотрит кассету и уйдет прежде, чем тот сумеет вызвать своих мордоворотов. Правда, в свое время старик и сам был не промах, но когда это было...

Звонить в дверь на этот раз пришлось гораздо дольше, чем во время первого визита, что, впрочем, не вызывало удивления: на дворе стояла ночь, а Аркаша был уже далеко не молод и скорее всего давным-давно завалился спать, положив под бок вместо грелки одну из своих «племянниц». Наконец по ту сторону обманчиво ободранной двери зашаркали медленные шаги, заскрипели половицы, защелкали запоры, и дверь словно бы с неохотой распахнулась.

Аркаша на этот раз был одет в роскошный малиновый халат с какими-то невообразимыми золотыми кистями и шнурами, словно пошитый из украденного полкового знамени. Мурашов даже успел представить себе расположенные на спине этой любопытной одежонки герб Союза и номер войсковой части, но тут Аркаша повернулся к нему задом, и иллюзия развеялась: халат был как халат и спина как спина.

— Так и знал, что это ты, — заявил он, шаркая впереди Мурашова по коридору, на этот раз ярко освещенному и поражавшему воображение подчеркнутой нищетой, ветхостью и ненормальной высотой потолка. Эта полуобвалившаяся нора являла собой настолько резкий контраст с роскошной, хотя и старомодной обстановкой жилых комнат, что Мурашов в очередной раз подивился сложности и непредсказуемости человеческой психологии: старый скаред мог запросто купить весь этот здоровенный сталинский домище и в рекордно короткие сроки перестроить, превратив в роскошный дворец и не почувствовав при этом траты, но предпочитал прикидываться скромным пенсионером, проживающим последние сбережения.

— Аркаша, — спросил Мурашов, — у тебя дети есть?

Старик остановился, обернулся, и морщинистая рука с молодым проворством скользнула в карман халата, заметно оттянутый книзу каким-то тяжелым предметом. Только теперь до Мурашова дошло, что вопрос прозвучал, мягко говоря, двусмысленно.

— Ну-ну, — дружелюбно сказал он, — ты что это задумал? Я же ничего особенного не имел в виду, просто спросил.

Аркаша некоторое время испытующе разглядывал бывшего гэбиста, потом вынул руку из кармана и, снова повернувшись спиной, зашаркал по коридору.

— Откуда у меня дети? — сказал он. — Хотя, наверное, не без этого. В мое время, знаешь, гондоны по телевизору не рекламировали.., да и телевизора-то не было, так что известно, чем народ по вечерам занимался. А к чему это ты?

— Да так, — ответил Мурашов. — Просто вдруг стало интересно, зачем тебе деньги.

— А на предвыборную кампанию, — ответил старик. — Хочу, понимаешь, в президенты. Чем я хуже их всех?

Мурашов для разнообразия серьезно обдумал этот вопрос и искренне пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — По-моему, ничем.

Он не мог бы с уверенностью сказать, шутит этот старый подонок или говорит всерьез. В принципе, при желании он смог бы собрать достаточно голосов, чтобы зарегистрироваться как независимый кандидат.

Голоса — не проблема, когда есть деньги и братва.

Братва — это такие агитаторы, которые могут продать змеям ботинки, а рыбам — зонтики, с братвой не пропадешь...

«Ну и что, собственно? — неожиданно для себя самого с горькой язвительностью подумал Мурашов. — Это все смешно, конечно, но что изменилось бы, приди к власти такой вот Аркаша? Я знаю — что. Порядок бы он навел, вот что. Потому что он — вор в законе, а сейчас у власти стоят беспредельщики. Потому-то он и шутит. Попробуй заикнуться об этом всерьез, его так и похоронят в избирательной урне. И все-таки, зачем старому грибу деньги?»

Они вошли в гостиную, освещенную неярким светом накрытой плюшевым абажуром лампы, и уселись за круглый стол. Со стола уже успели убрать, и теперь на нем осталась лишь массивная хрустальная пепельница — пустая, но вся перепачканная пеплом изнутри. Поодаль стоял граненый стакан, в котором плавали Аркашины зубы, Мурашов брезгливо отвернулся от этого стакана и потащил из кармана куртки сигареты.

— Слушаю, — сказал Аркаша. — Что тебе понадобилось на этот раз?

— Во-первых, — ответил Мурашов, — расплатиться. — Он бросил на стол тугую обандероленную пачку — почти все, что у него осталось. — Ты ведь выполнил мою просьбу? — А ты что же, сомневался? — криво усмехнувшись беззубым ртом, спросил Аркаша. — Можешь пойти и проверить. Но ведь ты же не за этим пришел, правда? Кстати, где твои орлы?

— Орлы? — переспросил Мурашов. — В гостинице.

Притомились ребята, денек выдался хлопотливый.

— Ну-ну, — сказал Аркаша, откровенно разглядывая перепачканную землей и побелкой одежду гостя. — А тебе-то что не спится? Может, тебе сиротку одолжить?

— Одолжи мне телевизор, — сказал Мурашов, который слишком спешил для того, чтобы ходить вокруг да около. — А еще видак и наушники. Найдешь?

— Дело нехитрое, — сказал Аркаша. — Здесь будешь смотреть или с собой потащишь?

— Что я — грузчик? — устало возмутился Мурашов. — Ясное дело, здесь.

Аркаша встал и, прошаркав через всю комнату, опустил крышку массивного старого секретера, открыв экран японской видеодвойки. Порывшись в одном из ящиков, он вытащил наушники и воткнул штекер в гнездо на передней панели телевизора.

— Располагайся, — сказал он. — Выпить хочешь?

Опять не хочешь? Ну, тебе виднее. Как закончишь, крикни.

Он открыл дверь, которая вела в спальню, и, остановившись на пороге, сказал через плечо:

— Большое что-то ты затеял, Быстрый Стас. Что — не знаю, но чувствую, что большое. Смотри, не сверни себе шею.

— С чего вдруг такая забота? — спросил Мурашов, — Ну как же, — с улыбкой ответил старик, — все-таки старый друг.

Улыбка Мурашову не понравилась, и поэтому он сел так, чтобы видеть не только телевизор, но и обе двери. Тяжелый армейский «кольт» он положил на колени, после чего нацепил на голову наушники и стал смотреть кино.

Через час он отключил аппаратуру и усталым жестом стащил наушники. Аркаша не подавал признаков жизни, хотя Мурашов не сомневался, что старика снедает жестокое и небескорыстное любопытство. Некоторое время Быстрый Стас продолжал сидеть в кресле, пальцами левой руки потирая переносицу, а правой безотчетно поглаживая рукоятку пистолета. Он пытался просчитать ходы противника: ему и в голову не могло прийти то, что собрался выкинуть генерал-полковник Шаров.

...К тому времени как Мурашов закончил смотреть кассету, бледный от усталости и потери крови Багор с рукой на перевязи уже успел изложить хозяину все обстоятельства ночной стычки и теперь ждал решения своей участи. Он знал, что кое-кто считает Шарова просто свадебным генералом, этаким Санта-Клаусом в погонах, и поражался недальновидности этих людей.

Генерал-полковник умел продумывать ситуацию на сто ходов вперед и твердой дланью правил ходом событий.

Он умел жестоко карать, и Багор, прекрасно осведомленный об этом умении, вошел в кабинет хозяина не без внутренней дрожи. Бегать от Шарова не имело смысла: он мог достать человека даже из Австралии, а мог легким движением руки просто вымарать из списков живущих. Генерал-полковник Шаров был могущественным человеком и, как всякий могущественный человек, умел не только карать, но и миловать. Об этом Багор тоже знал и надеялся именно на это качество своего покровителя.

На сей раз его надеждам суждено было сбыться.

— Ерунда, Валера, — сказал генерал. — Не бери в голову. Что ты, честное слово, распереживался, как беременная баба? Под пулю вот подлез... Нам-то что?

Случайных людей нам бояться нечего. Ну придут они с этими кассетами в милицию, и что дальше? Через час все материалы будут у меня на столе, а наши друзья благополучно сгниют в зоне, а то и в земельке. Тебя что, судьба груза волнует? Так тут ничего не изменишь, груз уже в пути и вот-вот прибудет в Москву.

Деньги за него уже получены, и теперь наше дело — деньги эти сохранить, а сохранивши — приумножить, А друзья наши пусть сами разбираются, кто кого заложил, кто кого подставил и кому эти два вагона достанутся. По мне, так хоть бы и ментам.

Он провел пятерней по седым, но все еще густым и жестким вьющимся волосам, приглаживая их ото лба к затылку, и закурил. За окном кирпичного терема шумели сосны и тихо плескалось невидимое в темноте озеро.

— Отдохни, майор, — продолжал Шаров, — выспись как следует. А в понедельник возьмешь людей и поедешь на станцию. Очень мне хочется, чтобы к нам все-таки претензий не было. Понаблюдайте там как-нибудь понезаметнее, а если начнется заваруха, поддержите...

— Заказчика? — рискнул высказать свое предположение Багор.

— Может быть, и заказчика, — медленно произнес генерал, — а может быть, и нет. Посмотри по обстановке. Кто верх будет брать, тому и помогите. Тогда у заказчика при любом исходе не будет претензий.

Все понятно?

— Так точно, — по-военному отрапортовал Багор, стараясь не очень таращить при этом глаза: умел-таки хозяин удивить.

Знай Мурашов об этом разговоре, он сейчас чувствовал бы себя гораздо увереннее, но касательно планов генерала он оставался в неведении и потому планировал операцию с пятикратным запасом прочности.

При этом сильно хмурился: все происходило как-то уж очень второпях и со многими неизвестными, но отступать Быстрому Стасу было некуда.

Он распрощался с Аркашей и ушел, отклонив не слишком настойчивое предложение старика переночевать. Ему до зарезу нужно было позвонить, и он не сомневался, что у стен Аркашиной квартиры есть уши — такие же большие, волосатые и любопытные, как и у ее хозяина.

Поборов искушение позвонить из теплого и сухого салона джипа, в котором тоже могла оказаться записывающая аппаратура, Быстрый Стас настучал на мобильнике номер, стоя прямо под внезапно начавшимся моросящим дождем. Распорядившись насчет машин и людей, он спрятал телефон в карман и заторопился к джипу. Волосы у него намокли, с них текло за воротник, но Мурашов был доволен: все вроде бы налаживалось, и Аркаше так и не удалось выяснить, что же затеял его старый знакомый.

Садясь в кабину «чероки», на заднем сиденье которого все еще лежал небрежно прикрытый плащом одного из профессионалов автомат, Мурашов отыскал взглядом окна Аркашиной квартиры и показал им выставленный из кулака средний палец. Окна были темными, и он не заметил наблюдавшего за ним с улыбкой Аркашу, точно так же как до этого не заметил торчавшую в воротнике его куртки булавку-микрофон.

Продолжая улыбаться, Аркаша положил на подоконник наушник приемного устройства и зашаркал шлепанцами, направляясь к телефону: ему тоже нужно было позвонить.

* * *

Пожилой толстяк в больших квадратных очках, придававших глазам какое-то странное, беззащитное выражение, долго молчал, заполняя паузу всевозможными ненужными движениями: протиранием сначала очков, а потом и большой, обильно потеющей лысины клетчатым носовым платком, трубным сморканием в другой носовой платок, тоже клетчатый, стряхиванием несуществующих пылинок с лацканов строгого пиджака, раскуриванием сигареты и другими действиями, предназначенными для того, чтобы тянуть время.

В конце концов он, перебрав, как видно, все известные ему трюки, поднес к уху массивные часы в золотом корпусе и стал внимательно прислушиваться к тому, что происходило внутри.

— Стетоскоп принести? — не выдержав, спросил Комбат. — Тут поликлиника недалеко, я мигом...

Подберезский от души пнул его под столом ногой и сделал укоризненное лицо: что ты, мол, Иваныч, не видишь разве — человек думает...

— А что? — с самым простодушным видом удивился Комбат. — Я разве что-нибудь не то сказал? Мучается же человек, грех не помочь.

Толстяк тяжело, протяжно вздохнул и сел прямо, всем своим видом давая понять, что закончил валять дурака и готов к разговору, хотя разговор этот ему активно не нравится.

— Вы сказали, что кассет было две, — сказал он, обращаясь к Подберезскому.

— Одну мы где-то потеряли, — ответил тот. — Наверное, возле дома.

— Скорее всего, — добавил Комбат. — И боюсь, ее подобрал тот тип, который за ней охотился.

— Это плохо, — сказал толстяк. — А впрочем, какая разница...

— Вот и я то же самое говорю, — поддержал его Борис Иванович. — Одной хватит за глаза. Тем более что есть еще накладные и дискета.

— Да, — снова поднося к уху часы, протянул толстяк.

Перехватив взгляд Рублева, он спохватился и опустил руку. — Люблю это тиканье, — с извиняющейся улыбкой пояснил он. — Успокаивает. Скажите, Андрей, — снова обратился он к Подберезскому, — а вам не приходило в голову просто выбросить этот.., гм.., этот чемодан?

— Поздно, Антон Антонович, — негромко сказал Подберезский.

— Поздно... — повторил адвокат с таким видом, словно только что подтвердились его самые мрачные прогнозы. — Поздно. Поздно-поздно-поздно... И теперь, конечно, либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— В целом верно, — осторожно сказал Комбат, которому очень не понравился тон адвоката.

— Хорошо. — Антон Антонович горестно покивал, всем своим видом показывая, что на самом деле ничего хорошего во всем этом нет и быть не может. — Ну а ко мне-то вы зачем пришли? Я, знаете ли, не кавалерист, а адвокат. Меня даже в армию не взяли — из-за зрения. Вам в милицию надо. Впрочем, о чем это я... Милицию вы оскорбили действием. Так ей и надо, конечно, но... И с чекистами вы, насколько я понимаю, подрались... Честно говоря, я не вижу никакого выхода из сложившейся ситуации — ни для вас, ни для себя.

— А вы-то здесь при чем? — грубовато спросил Комбат.

Все было ясно, и продолжение этого разговора казалось ему бессмысленным.

— Молодой человек, — не без яда сказал толстяк, — я вижу, что активно вам не нравлюсь, но дела это не меняет: в этом кейсе — смерть для каждого, кто с ним хоть как-то соприкасается. А вы притащили его ко мне в контору и спрашиваете, чем я недоволен. Мы с вами уже умерли, все трое, и наш разговор — не более чем иллюзия, мимолетный сон освобожденного от пут материи сознания...

— Да вы поэт, Антон Антонович, — заметил Подберезский.

— Я труп, — отрезал адвокат, — а вы — два донкихотствующих идиота. Я понимаю, что армейская служба способствует становлению мужского характера и сильно укрепляет кости черепа, но бывают стены, которые не проломить никакой головой, будь она хоть сплошь костяной, хоть чугунной.

— А в обход? — спросил Подберезский. — Вы же специалист, это ваша работа — искать обходные пути.

Если вас волнуют вопросы оплаты...

— Да! — неожиданно выкрикнул толстяк. — Волнуют! Меня волнует, например, такой вопрос, имеющий отношение к оплате: зачем покойнику деньги? Или вот еще: как один покойник может оплатить юридические услуги другому покойнику? И давайте постараемся впредь обходиться без личных оскорблений, — начиная остывать, закончил он.

— Что ж, — вставая, сказал Подберезский, — извините, что отняли у вас столько времени...

— Сядьте, мальчишка, — резко приказал толстяк, и Подберезский послушно сел. Комбат удивленно шевельнул бровями. — Еще раз повторяю: вы отняли у меня не время, а жизнь. Теперь надо подумать, как мне эту жизнь вернуть...

— О, — сказал Комбат, — это я понимаю.

— Закройте рот, — немедленно среагировал ядовитый толстяк, — ворона залетит.

— Гм, — сказал Борис Иванович.

— И не мычите, вы не на плацу!

Комбат усмехнулся в усы и промолчал, но его усилия пошли прахом.

— И нечего скалиться, как чучело рыси в зоологическом музее! — нанес последний удар Антон Антонович и вдруг улыбнулся. — С детства мечтал стать офицером, — неожиданно признался он. — Командный голос отрабатывал... Правда, получается?

— В общем, да, — неуверенно сказал Борис Иванович. — Только у вас какое-то превратное представление о.., гм.., о командах. И вообще об армии, если уж на то пошло.

— Ну-ну, командир, — вступился за адвоката Андрей. — Ты просто себя не слышал. Во время утреннего развода, например, а особенно тогда, когда в казарме дольше трех дней сидеть приходилось.

— Стоп, — вскинул обе руки ладонями вперед адвокат. — Не надо армейских воспоминаний, иначе вы сейчас побежите за бутылкой, а потом возьмете штурмом Кремль и провозгласите Российскую Дембельскую Республику, она же царство добра и справедливости...

Дайте мне немного подумать.

Он закатил глаза к потолку, потом вовсе закрыл, сцепил пальцы рук на объемистом животе и стал думать.

Воспользовавшись этим, Комбат кивнул в его сторону и сделал уважительное лицо, и Подберезский энергично закивал в ответ: будь спок! Через пару минут, когда Антон Антонович все еще возлежал на спинке кресла с закрытыми глазами и соединенными в замок на округлом, туго обтянутом белой рубашкой животе руками, Борис Иванович начал беспокоиться: а не заснул ли ненароком хваленый адвокат Подберезского? В тот самый миг, когда волнение Комбата достигло апогея, Антон Антонович открыл глаза, расцепил руки и сел прямо.

— Что ж, — сказал он, — я все хорошенько обдумал, Он снова помолчал, опять сцепил руки в замок и вертя большими пальцами.

— Чертова Испания, — неожиданно сказал он. — Надо же, как не вовремя все получилось... Тремя бы днями раньше, пока все это еще не набрало обороты... — Он махнул рукой и подался вперед, поставив локти на черную крышку стола. — Значит, так. Все эти ваши побоища, все эти ваши оскорбления действием — чушь и ерунда на постном масле. Главное — портфель. Честно говоря, меня несколько удивляет тот факт, что вы оба до сих пор живы.

— Сами удивляемся, — с виноватым видом ввернул Комбат, не любивший долгих хождений вокруг да около. — Как проснемся, пересчитаем друг дружку, так и удивимся.

— Один из героев этого вашего, с позволения сказать, фильма — генерал-полковник Шаров, мужчина очень серьезный и широко известный в определенных кругах, — как ни в чем ни бывало продолжал Антон Антонович, проигнорировав реплику Комбата. — Основная сложность заключается в том, что все его связи неизвестны, пожалуй, никому, кроме него самого.

То есть можно с уверенностью утверждать, что он активно вращается в верхах и знает там буквально всех; встречается, беседует, выпивает, решает какие-то служебные и внеслужебные дела... То есть знаком он со всеми, вопрос только в том, какова, так сказать, степень этого знакомства.

— Ну и что? — спросил Борис Иванович.

— Говоря простым языком, — с прежними ядовитыми нотками в голосе пояснил адвокат, — совершенно непонятно, к кому в этой ситуации обратиться. Как угадать, кто из высших чинов ФСБ даст этой информации ход, а кто прямо побежит к Шарову? Чем чреват этот последний вариант, вы, надеюсь, понимаете.

— А если попробовать снизу? — осторожно предложил Подберезский.

— Такая информация все равно пойдет наверх, прежде чем кто-то станет что-то делать, — ответил адвокат. — Причем мы с вами уже не будем знать, каким же путем она идет и на каком из этапов этого движения произойдет утечка.., фатальная утечка, если можно так выразиться. И потом — время. Ведь груз, насколько я понимаю, прибывает в Москву сегодня?

На некоторое время в кабинете зависло молчание, тягостное, как визит к зубному врачу. Комбат вдруг завозился на своем стуле и тяжело вздохнул.

— Да, Андрюха, — сказал он. — Дурак я все-таки, что тебя не послушал...

Подберезский удивленно вскинул на него глаза: неужели Борис Иванович жалеет о содеянном? Да, с горечью подумал Андрей, Афган Афганом, а наши, московские, кого хочешь укатают...

— Ну, командир, — осторожно сказал он, — что ж теперь... Сразу надо было этот чемодан выкинуть, а теперь поздно.

— Да я не про чемодан, — отмахнулся Рублев, — я про автомат. Зря я тебя заставил автомат выбросить, вот что.

Подберезский с облегчением рассмеялся, хотя в ситуации не было ничего смешного. Все-таки Комбат оставался Комбатом, и это радовало Андрея: хоть что-то в этом странном мире не менялось под разрушающим воздействием времени и обстоятельств.

— Кстати, об автомате, — снова заговорил Антон Антонович. — Вы навели меня на мысль. Вы говорите, что потерянную кассету мог подобрать человек, который охотился за кейсом?

— Ну, на нем не написано, кто он и за чем охотится, — ответил Борис Иванович, — но похоже, что да, — Жаль, что аудиокассеты тоже нет, — вздохнул адвокат. — Но ситуация в целом ясна: этот бородатый кавказец — заказчик, генерал-майор — поставщик, а Шаров выступает в роли посредника. И есть еще кто-то, кому погибший в аэропорту эфэсбэшник намеревался слить информацию об этой сделке. Видимо, кому-то до зарезу нужна эта партия оружия, а денег не хватает. Не дождавшись курьера, этот человек прилетает в Москву, чтобы самому получить информацию из первых рук...

— Точно! — воскликнул Подберезский. — Он ее получил — пускай не всю, но вполне достаточно, чтобы понять, когда прибудет груз. Значит, сегодня на Москве-Сортировочной ..

— В районе шестнадцати часов, — значительно подняв кверху пухлый розовый палец, вставил Антон Антонович.

— ..в районе шестнадцати часов... — подхватил Подберезский, — будет большая заварушка...

— ..и вам вовсе незачем участвовать в ней лично, — закончил адвокат. — Достаточно осторожно проинформировать компетентные органы о том, что на станции ожидается крупная разборка со стрельбой.

— Вы же сами говорили, что компетентные органы у этого вашего Шарова в кармане, — возразил Борис Иванович.

— Это не мой Шаров, — оскорбился толстяк, — это ваш Шаров. И потом, при чем тут Шаров? Откуда компетентным органам знать, что Шаров связан с предстоящей бандитской разборкой? Мало ли что могли не поделить, к примеру, любера с замоскворецкими? Шаров нашим компетентным органам и в голову не придет, и информировать они его о предстоящей операции, конечно же, не станут.

— Слушайте, — осененный новой идеей, воскликнул Андрей, — а пускай бы они задержали груз в пути! Представляете, приходят эти гаврики на станцию, встречают свои вагоны, а оттуда — спецназ...

— А вот эта информация может до Шарова дойти, — с сожалением покачал головой толстяк. — Шутка ли — два вагона! Вообразите, какой поднимется шум: откуда, что, почему... Нет, это не годится, хотя и жаль. Информация должна выглядеть вполне невинно: разборка, и все. Крупная, конечно, но не Куликовекая битва и не Бородино... А потом, когда главный вопрос решится, можно будет подумать о том, кому и как подсунуть эти материалы.

О деле они больше не говорили. Антон Антонович угостил визитеров своим фирменным кофе, который Комбат выхлебал безо всякого удовольствия, предпочитая любым безалкогольным напиткам крепко заваренный чай, а Подберезский со знанием дела просмаковал и горячо похвалил. За кофе они всесторонне обсудили погоду, посетовали по поводу приближающейся зимы и сложной политической обстановки в стране, и наконец Борис Иванович, совершенно истомленный говорильней, получил возможность вежливо распрощаться и выйти на улицу.

Над Москвой зависли серые, как долго пролежавшая в грязной воде вата, и такие же мокрые тучи, с неба сеялся мелкий и уже по-настоящему холодный дождь — осень наконец взялась за город всерьез, и машины, пролетая по бульвару, издавали характерный шипящий звук. Подберезский немедленно поставил торчком воротник куртки и сразу сделался похожим на бежавшего из-под ареста мелкого уголовника, скрывающегося от милиции. Впечатление усиливалось черневшей на его подбородке щетиной и уже начавшей подживать ссадиной на левой скуле.

— Бр-ррр, — сказал Комбат, посмотрев на него. — Ну и рожа у тебя, Андрюха.

Подберезский открыл рот, чтобы отпустить ответный комплимент, но осекся: Рублев был, как обычно, бодр, свеж, прям, как флагшток, и даже чисто выбрит.

Мистика какая-то, подумал Андрей. Он же все время был у меня на глазах!

Они прошагали под дождем больше двух кварталов, прежде чем на глаза им попался исправный таксофон.

Когда хихикавшая в трубку девушка освободила наконец кабинку, Подберезский поспешно нырнул внутрь и снял трубку с рычага.

— Ты что, мобильник потерял? — спросил Рублев.

— Я голову не потерял, — ответил Подберезский. — Не хватало еще, чтобы они нас засекли.

— Да, — сказал Комбат, — это я того...

— По ночам спать надо, — наставительно сказал Андрей, — а не бороду по волоску выщипывать.

— Разгильдяй, — проворчал Комбат. — Ты только долго с ними не любезничай, а то как бы они нас и тут не накрыли. Я пока не стреме постою.

Он остановился возле кабинки и стал с рассеянным видом глазеть по сторонам, слушая, как Подберезский набирает номер. Андрей начал говорить почти сразу — видимо, трубку на том конце провода сняли быстро.

— Дежурный? Записывайте: сегодня, в понедельник, приблизительно с четырнадцати до восемнадцати часов ожидается крупная бандитская разборка на запасных путях станции Москва-Сортировочная... Говорит кто?

Конь в пальто. Не валяйте дурака, подполковник. Лучше пошлите побольше людей, возможна стрельба. Да, и уберите оттуда штатских... Вам все ясно? Тогда целую.

Он повесил трубку и вышел из кабинки.

— Типичное телефонное хулиганство, — сказал Борис Иванович, широко шагая рядом с ним вдоль бульвара, — Теперь этот подполковник решит, что это какой-нибудь гомик развлекается, плюнет и не станет ничего делать.

— Ничего он не решит, — ответил Подберезский. — У него работа такая: к каждому стуку прислушиваться. Представляешь, что будет, если, к примеру, ему позвонит какой-нибудь первоклассник и, хихикая, сообщит, что заминировал школу, он пошлет сопляка подальше, а школа возьмет и взлетит на воздух?

— Прощайте, звезды, — сказал Комбат. — Да, трудная работа у наших чекистов. Народ у нас веселый, с фантазией, скучать не даст. А все-таки думаю, что еще разок позвонить не помешает. Просто для верности, чтобы у них была перекрестная информация.

— Не переборщить бы, — с сомнением сказал Подберезский, ежась под усилившимся дождем. Он увидел напротив вывеску ресторана и потянул Комбата за рукав. — Пойдем обсохнем. Да и перекусить не мешало бы.

— Перекусить? — хитро скосив на него понимающий глаз, переспросил Борис Иванович.

— Н-ну, — замялся Андрей. — Конечно, перекусить... Я же говорю: сыро, елки-палки! Так и воспаление легких схватить недолго.

— В самом деле, — с улыбкой согласился Рублев. — Для профилактики не помешает. Только по чуть-чуть. У нас еще дела.

— Какие дела? — сразу погрустнев, спросил Подберезский. — Командир, ты же не собираешься...

— Вот именно, — сказал Борис Иванович, — собираюсь. Ну что ты смотришь? Пошли в твой кабак, тут и вправду сыро.

Глава 16

Они прибыли на место задолго до назначенного срока и неторопливо углубились в лабиринт подъездных путей и стрелок, тесно заставленный бесконечными рядами мокро поблескивающих товарных вагонов и цистерн. Под ногами хрустела крупная, черная от мазута щебенка, и пахло здесь мазутом, каменным углем, дымом и мокрым железом — железной дорогой. Где-то лязгали буфера и басовито перекликались маневровые тепловозы, и время от времени из укрепленных на столбах громкоговорителей доносились неразборчивые из-за реверберации переговоры персонала.

— А здорово здесь, — сказал Подберезский.

— Что — здорово? — не понял Борис Иванович.

— Совсем другой мир. Всего много, и ничего не понять. Как на другой планете. Помню, пацанами мы специально сюда приезжали. Кто-то сказал, что из этой щебенки здорово искры высекать, так мы, бывало, полные карманы наберем и едем с этим мусором домой...

А если ее на рельсы положить перед тепловозом, она взрывается, прямо как петарда.

— Кто?

— Да щебенка же... А еще, помню, мы любили по этим матюгальникам анекдоты рассказывать. Похабные, само собой... Расскажем и ржем, как идиоты...

— Идиоты и есть, — сказал Борис Иванович.

— Не спорю, — ответил Андрей. — Но я же больше этим не занимаюсь.

— Тогда ладно, — смягчился Комбат. — Тогда живи. Родителям, так и быть, сообщать не буду.

— Вот спасибо, дяденька, — обрадовался Андрей. — Век буду Бога молить. Ноги мыть и воду пить...

Он споткнулся о какую-то железяку и с трудом удержался на ногах.

— Кар-рова, — сказал Комбат. — Все, кончай трепаться. Надо подумать, где нам засесть.

— Лучше всего сидится дома, — прыгая на одной ноге и держась за ушибленный носок, с болезненной гримасой ответил Подберезский. — На чистой кухне, с бутылочкой, а еще лучше — с двумя...

— Нога болит? — спросил Борис Иванович.

— Ага. Железо — оно такое твердое...

— Смотри, как бы шея не заболела, — предупредил Комбат.

— Черный армейский юмор, — уныло констатировал Подберезский, вслед за командиром карабкаясь по выступавшим из торцовой стенки вагона скобам на покатую крышу. — Парня в горы тяни, рискни... Здесь вам не равнины, мать их за ногу...

— Что-то ты разговорился, — оглядываясь на него через плечо, задумчиво сказал Комбат. — Никак, штаны замочил?

— Ну вот, — сказал Подберезский, — ничего от вас Не скроешь, гражданин начальник. Кстати, что мы потеряли на крыше?

— Приятный вид на окрестности, — ответил Комбат, скрываясь из виду.

Оказавшись на скользкой от дождя покатой крыше вагона, он огляделся. Неподалеку маячила застекленная вышка дежурного по станции, и он на всякий случай присел на корточки, подумав, что было бы неплохо захватить эту вышку, и сразу же отказавшись от этой мысли. Уговорить дежурного потесниться было бы несложно, но что делать со спецназовцами, которые тоже обожают удобные наблюдательные пункты?

Борис Иванович поежился, чувствуя себя таким же беззащитным, как застуканный посреди обеденного стола таракан, и вдруг увидел за три вагона от себя открытый вагон-бункер, до верху наполненный белым формовочным песком. , — Слезай, — сказал он Подберезскому, чья голова как раз появилась над краем крыши.

— Это что, учебная тревога? — недовольно проворчал тот и послушно полез обратно.

Взобравшись на облюбованный вагон и перевалившись через край бункера, Борис Иванович обнаружил, что им повезло: овальная тарелка укрепленного на столбе семафора полностью скрывала их от глаз тех, кто мог наблюдать за ними с вышки.

— Оч хор, — оценил он выбранную позицию. — Окапываемся.

— Екалэмэнэ, — расстроился Подберезский. — Оно же сырое!

— А вот влепят по тебе из автомата, — пообещал Комбат, — сразу будет мокрое.

Кряхтя и тихо матерясь, Подберезский стал закапываться в песок.

— О, — негромко сказал у него над ухом Борис Иванович, — гости начинают съезжаться. Не пропали даром наши звонки.

Выставив над краем бункера любопытные головы, они с интересом понаблюдали за сложным и почти незаметным для непосвященного процессом замены одних людей, одетых в замасленные оранжевые жилеты, другими, одетыми точно так же, но гораздо более рослыми и плечистыми. Вновь прибывшие начали с самым деловым видом по одному и целыми группами расходиться во все стороны. Некоторые волокли под мышкой какие-то завернутые в мешковину продолговатые свертки.

— Инструменты, — с умным видом сказал Подберезский, кивая на эти свертки. — Бережливый нынче пошел дорожный рабочий. Ты посмотри, как они свои кувалды от дождя прячут.

— Двадцать первый век на пороге, — ответил Комбат. — Пора уже.

Они замолчали и поспешно спрятали головы, потому что прямо под ними неторопливо прошла пара «дорожных рабочих», направляясь к вышке.

— Обалдеть можно, — сказал Андрей, когда они скрылись. — Как будто и не в Москве вовсе, а гораздо юго-восточнее, и не сегодня, а лет этак пятнадцать назад... ;

— И не говори, — подковырнул его Комбат. — Другая планета.

— Тьфу, — сказал Подберезский.

На свободный путь с грохотом и лязгом подали грузовой состав. Комбат посмотрел на часы. Без пятнадцати четыре.

— Он? — спросил Андрей.

Комбат пожал плечами и жестом предложил смотреть. Подберезский вдруг толкнул локтем и одними глазами указал куда-то влево. Вглядевшись, Борис Иванович увидел остановившийся поодаль знакомый автомобиль, и у него сразу заныли икры ног: эта машина ассоциировалась с бесконечной беготней по темным дворам и подворотням в кромешной темноте.

— Эх, — сказал он и в сердцах ударил кулаком по песку, — неудачно-то как! Взять бы этого кренделя, разобрались бы безо всяких чекистов,.. Может, рискнуть?

Впрочем, рисковать было уже поздно: к остановившемуся составу подкатил неизвестно откуда взявшийся крытый трейлер, из которого посыпались угрюмо-сосредоточенные бородатые люди. Один из них сразу же занял место за рулем уныло мокнувшего поодаль автопогрузчика, а другие уже вовсю трудились, сбивая пломбы с двух товарных вагонов, расположенных в центре состава. Хорошенько поискав глазами, Комбат обнаружил еще три фуры, затаившихся поодаль и ожидавших своей очереди.

— Мать твою, — сказал Подберезский, — ну и наглецы!

Комбат ухмыльнулся в усы. Погрузчик вынимал из вагона стопки сине-белых, с желтыми пятнами ящиков. и отвозил к трейлеру.

— Гляди, Андрюха, — сказал Борис Иванович, — бананы. И чего мы, спрашивается, сюда приперлись?

— Ну, наглецы, — повторил Подберезский.

Работа продвигалась быстро, и, когда на станции появились новые участники праздника, трейлер был загружен почти до верху. Они возникли словно бы ниоткуда, и Комбат уважительно приподнял брови, наблюдая сверху за слаженными, будто бы тщательно отрепетированными, действиями. Половина бородачей умерла сразу, не успев издать ни звука, под точными ударами ножей и монтировок, но эти дети гор тоже были мастерами партизанской войны, и через десять секунд после начала нападения над станцией Москва-Сортировочная прокатился звук первого выстрела.

Человек в линялых джинсах и кожаной куртке, угрожавший пистолетом водителю трейлера, прогнулся, словно собираясь сделать «ласточку», и мешком упал с подножки.

— Началось, — глядеть. сказал Комбат. — Любо-дорого но главное, самому ничего не надо делать, прямо как в кино. Бородатые сыны Кавказа оборонялись стойко, но нападавшие сильно превосходили их числом, и угрюмые бородачи один за другим падали на черную от мазута щебенку. Их противник тоже нес потери, но исход дела, казалось, был ясен: со своего места Комбат отчетливо видел, что порожние трейлеры уже перешли в руки нападающих, а возле вагонов все должно было закончиться в считанные минуты. Наблюдая за ходом перестрелки, Борис Иванович недоумевал: почему медлит ночной знакомый?

Наконец Багор решил, что пора вмешаться, и вышел из машины. Немедленно, как из-под земли, рядом с ним возникло не меньше десятка вооруженных людей. Они неторопливо двинулись к месту перестрелки, и Подберезский, пребывая в состоянии неуместного щенячьего восторга, показал Комбату большой палец: он искренне считал, что чем больше всевозможной сволочи останется здесь, на этой грязной щебенке и испещренных масляными пятнами бетонных шпалах, тем лучше будет климат в родном городе.

Судя по всему, тот, кто управляет людскими судьбами, был в данном случае согласен с бывшим десантником Подберезским: из-за пакгаузов вдруг вылетели четыре иномарки, из которых горохом посыпались автоматчики в штатском. Не теряя понапрасну драгоценного времени, боевики Аркаши внесли свой весомый вклад в начавшую уже было выдыхаться перестрелку, ожесточенно паля во все стороны и совершенно не жалея патронов. Над Москвой-Сортировочной повисла настоящая канонада.

— Это что за дивное явление? — озадаченно спросил Комбат, никак не ожидавший подобного оборота событий.

— Все смешалось в доме Облонских, — доложил ему начитанный Подберезский.

— Тогда пошли, — сказал Комбат, выбираясь из укрытия и нащупывая ногой скобы лестницы, Внизу наперерез ему бросился человек в замасленном оранжевом жилете. В одной руке у «железнодорожника» был пистолет «Макарова», а в другой — резиновая дубинка. Комбат нырнул под безобидно свистнувшую у него над головой дубинку и свалил спецназовца ударом в челюсть. Немедленно на его спину обрушился тяжелый удар. Борис Иванович сказал короткое неприличное слово и обернулся, но второй спецназовец уже лежал на щебенке, а деловитый Подберезский выворачивал из его пальцев пистолет.

— У меня был знакомый, — сказал он Комбату, — так он очень любил ходить на всякие митинги и демонстрации. Ну и, натурально, как-то раз схлопотал «демократизатором» по хребту. Я его потом спрашивал, как ему это понравилось, а он мне и говорит: ничего, мол, терпеть можно, вот только очень хочется бежать. Похоже?

— В общих чертах, — тоже завладевая пистолетом, сказал Комбат. — Побежали, умник.

Оранжевые жилеты стягивались вокруг места перестрелки плотным кольцом, и среди них тут и там уже начали мелькать камуфляжные комбинезоны и каски с прозрачными лицевыми щитками. На столбах ожили громкоговорители, предлагая всем без исключения сдаться и не валять дурака. Умный Багор, раньше других заметивший опасность, ухитрился отстать от своих людей и нырнуть под вагон, затаившись между рельсов. Убедившись, что все пропало, он ужом пополз под вагонами туда, где осталась его машина. Он знал, что уйдет, как бы ни складывались обстоятельства, — таково было его кредо, и до сих пор майору Багрянцеву всегда воздавалось по вере его. Он был слишком умен и ловок, чтобы попасться, как мелкий уголовник, в заброшенный ментами частый бредень, и ему, как всегда, удалось уйти. Правда, в тот самый момент, когда он уже собирался покинуть свое убежище и напрямую броситься к машине, до которой оставалось не более двадцати метров, в поле его зрения вдруг возникли ноги, одетые в камуфляжные брюки и высокие армейские ботинки, а в следующее мгновение рядом с ногами появилось побагровевшее от прилива крови широкое, немолодое уже лицо и плечо с выглядывавшим из-под края бронежилета подполковничьим погоном.

Выцветшие, с розоватыми белками глаза начальственно взглянули на него сквозь прозрачное забрало, выпяченные губы шевельнулись, но слово не успело родиться, потому что Багор всадил пулю прямо в середину прозрачного лицевого щитка. Забрало треснуло, и на нем появилось оплывающее красное пятно, как будто подполковник обильно срыгнул свекольным соком. Хлопок выстрела бесследно растворился в постепенно затухающей трескотне идущей на убыль перестрелки, а подполковник ничком разлегся на щебенке, повернув к Багру потерявшую прозрачность лицевую пластину шлема.

— Гондон штопаный, — хрипло сказал ему Багор и выскользнул из-под вагона.

Его все-таки заметили, и, когда он боком упал за руль своей машины, тонированный триплекс лобовика вдруг сделался непрозрачным и словно взорвался, окатив салон дождем мелких стеклянных призм. Лежа на боку, Багор врубил заднюю передачу и с места дал полный газ, с треском вломившись задним бампером в какой-то гнилой дощатый забор. Забор медленно, со странным достоинством завалился, Багор тормознул и, вынырнув из-под приборного щитка, выстрелил навскидку. Настырный автоматчик, со всех ног бежавший к машине в расчете на легкую добычу, остановился как вкопанный, уронил автомат и упал на спину, В следующее мгновение автомобиль Багра, дважды тяжело подпрыгнув, перевалил через тело, круто развернулся и устремился прочь от места перестрелки.

— Поднажми, — сказал позади Багра полузнакомый голос. — Видишь, оружие увозят.

Багор вздрогнул и попытался обернуться, но холодный ствол пистолета уперся ему в щеку и вернул его голову в исходное положение.

— На дорогу смотри, — посоветовали сзади. — Не хватало еще, чтобы ты нас перевернул, недотыкомка.

Багор бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и увидел две физиономии, знакомые ему еще с позапрошлой ночи.

— На дорогу, морда, — повторил молодой и опять ткнул его пистолетом.

— Козлы, — упавшим голосом произнес Багор и стал смотреть на дорогу. Он увидел, что метрах в пятидесяти впереди него, тяжело мотаясь на ухабах, с бешеной скоростью мчится так и не догруженный до конца трейлер. Незакрепленный брезент хлопал на ветру, и всякий раз, когда он задирался кверху, в глубине кузова можно было рассмотреть скачущие вверх-вниз сине-белые ящики из-под бананов.

— Наддай, родимый, — сказал Подберезский. — Плачу три счетчика! Видишь, уходит.

— А мне-то что? — кривя рот, спросил Вагор. — Пусть за ним менты гоняются,.

— Послушай, приятель... — начал Подберезский, но Комбат жестом велел ему помолчать и, кряхтя, с трудом перебрался на переднее сиденье. Багор бросил на него косой взгляд, но Комбат не стал ничего говорить: он просто поставил свою ногу поверх стоявшей на педали газа ноги Багра и сильно надавил, прижимая педаль к полу. Мощный двигатель взревел, и расстояние между ними и трейлером стало быстро сокращаться.

— Вот таким примерно образом, — спокойно сказал Борис Иванович. — А будешь дергаться, выброшу из машины. Незаменимых людей, сам знаешь, не бывает.

Багор промолчал, бешено вертя баранку и пряча лицо от встречного ветра пополам с дождем.

— Черт, — сказал сзади Подберезский. — Не успеваем, Иваныч. Выскочим на проспект — таких дров наломаем...

Комбат оглянулся. Милицейские сирены азартно улюлюкали далеко позади, а впереди, совсем недалеко, уже мигал светофор, за которым шумел оживленный проспект. Неразборчиво ругнувшись в усы, Борис Иванович поднял пистолет и открыл прицельный огонь по задним скатам улепетывавшего трейлера. Обе машины немилосердно трясло и мотало, и попасть ему удалось только с пятого раза. Пробитое колесо лопнуло со звуком, похожим на выстрел, и бешено захлопало по корявому мокрому асфальту отставшим клоком резины. Трейлер круто повело влево, потом вправо, он заметно осел на левый борт и резко снизил скорость. Машина Багра поравнялась сначала с его задним бортом, а потом и с кабиной.

— Я пошел, — сказал Комбат и открыл дверцу.

Улучив момент, он прыгнул на подножку грузовика, уцепившись за ручку дверцы и сразу же без предисловий рванув на себя. Грузовик качнуло, Комбат потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватился за края дверного проема руками, выпустив при этом пистолет. Сидевший за рулем грузовика Мурашов, борясь с непослушной машиной, покосился на него диким, налитым кровью глазом и попытался лягнуть непрошеного попутчика ногой. Комбат увернулся, снова едва не сорвавшись под бешено вращающиеся колеса.

— Ах, мать твою! — в сердцах выкрикнул Подберезский.

Багор покосился на него в зеркальце и, поняв, что лучшего момента уже не будет, коротким ударом по тормозам сбросил скорость. Легковушка сразу отстала, поравнявшись с задними колесами полуприцепа, и тогда Багор, направив машину прямо под эти колеса, толчком распахнул дверцу и выпрыгнул на дорогу.

Он прокатился несколько метров, царапая лицо и руки и разрывая в клочья одежду, но сразу же вскочил и прихрамывая бросился наутек, все еще слыша, как позади него тяжелый грузовик с ужасным хрустом и скрежетом, плюща и сминая, тащит по асфальту бренные останки его дорогой иномарки. Потом глухо фыркнул, загораясь, бензин, сзади послышался кашляющий звук, и Багра настигла тугая волна раскаленного воздуха.

Над его головой, медленно вращаясь, пролетел исковерканный кусок железа и с дребезжанием упал впереди на дорогу, все еще продолжая дымиться.

Тогда Багор оглянулся. Грузовик стоял завалившись на левый борт, косо перегородив проезжую часть, и возле его задних колес чадно полыхал огромный костер. На глазах у Багра дымно и весело загорелся тент, и через несколько секунд глухо ахнул, взорвавшись, топливный бак трейлера. Багор прикрыл лицо исцарапанной рукой, заслоняясь от нестерпимого жара, криво усмехнулся и, сильно хромая, пошел прочь.

— Козлы вонючие, — сказал он, уходя проходными дворами. — Жареные козлы.

* * *

Когда позади раздался глухой удар, хруст и скрежет сминаемого металла, грузовик косо развернуло почти поперек дороги, и он, ударившись правой задней колесной парой о фонарный столб, остановился. Пальцы Комбата сорвались с гладкого металла, и он навзничь упал на дорогу, больно ударившись затылком, Удар мог бы получиться гораздо более сильным, а может быть, и смертельным, но Борис Иванович успел сгруппироваться и потому отделался ушибами.

Мурашова швырнуло на руль, но он тут же выпрямился и, схватив лежавший на соседнем сиденье пистолет, выскочил из кабины. Его противник лежал на спине и едва успел открыть глаза. Быстрый Стас мимоходом подумал, что ему предоставлена великолепная возможность свести счеты с человеком, спутавшим все его планы, и коротким уверенным движением передернул ствол пистолета.

Скользящий металлический щелчок словно что-то включил в теле Комбата. Он увидел глядящий прямо ему в лоб зрачок пистолетного ствола и стал действовать не размышляя, как хорошо запрограммированный автомат. Четким, раз и навсегда отточенным движением он ударил Мурашова ногой, целясь повыше колена, другой ногой одновременно зацепив лодыжку противника. Быстрый Стас качнулся, теряя равновесие, и спустил курок, но пуля ушла в затянутое плотными серыми тучами низкое небо, а сам он, нелепо взмахнув руками в поисках опоры, упал на спину.

В ответ на выстрел дождь вдруг усилился, словно пуля пробила в тучах дыру, заставив небо заплакать от боли. Этот поэтический образ молнией промелькнул в мозгу Быстрого Стаса, в юности грешившего стихами.

Не вовремя, как обычно, на задворках сознания зашевелились слова, складываясь в строки, но Мурашов отключился от всего лишнего, потому что противник уже был на ногах, да и сам он, как оказалось, уже стоял на колене, очень неудачно опираясь о землю рукой, в которой был зажат пистолет. Он быстро исправил ошибку, вскинув руку с пистолетом, но широкоплечий усач в просторной кожанке предвидел, оказывается, это его движение и дважды коротко ударил Мурашова ногой: сначала по запястью, так что пистолет, кувыркаясь, улетел куда-то в пространство, а потом в грудь, снова опрокинув Быстрого Стаса на спину.

Рыча от боли и ярости, Мурашов снова вскочил — для того лишь, чтобы нарваться на прямой и страшный удар в лицо. Он отлетел назад, ударился спиной о ребро распахнутой дверцы и боком упал на асфальт возле переднего колеса. Бывший капитан ФСБ завозился, подбирая под себя ноги.

— Не стоит, — сказал ему Комбат. — Побереги здоровье.

В этот момент взорвался бензобак легковушки.

Оглушенный, брошенный на землю взрывной волной, опаленный нестерпимым на таком расстоянии жаром Борис Иванович непонимающим взглядом смотрел на столб пламени, поднимавшийся над исковерканными останками машины, — той самой машины, в которой остался Подберезский.

— Мразь, — прохрипел Комбат, медленно переводя взгляд на Мурашова, — ах ты, мразь!

Не тратя времени даже на то, чтобы подняться на ноги, он на коленях метнулся к Мурашову. Тот попытался лягнуть ногой в лицо, но Борис Иванович уже вцепился одной рукой за горло, занеся для удара сжатый кулак. Комбат знал, чувствовал, что этот удар убьет Мурашова наверняка, как если бы в руке у него была зажата рукоятка пудовой кувалды, и испытывал от этого горькое удовольствие: ему хотелось не просто сломать этому мерзавцу нос или раскроить череп, — нет, этого было бы мало. Рублев просто мечтал пробить это ненавистное, искаженное страхом смерти лицо насквозь, так, чтобы кулак вышел наружу, проломив затылок и расплескав по асфальту зловонные, прокисшие, отравленные мозги, и Мурашов это понял. Он не раз смотрел в лицо смерти, но сами эти слова — «смотреть смерти в лицо» — до сегодняшнего дня были для него пустым звуком, более или менее красивым оборотом речи. «Какой дурак придумал, что лицо смерти — это череп? — бессвязно подумал он, ощущая на своих щеках жар близкого пламени и ледяные капли дождя. — У смерти злое усатое лицо с оскаленными зубами и сощуренными от ярости и жара глазами, — вот это самое лицо и есть лицо смерти, и даже не оно, а зависший в сером небе огромный костистый кулак... Убьет, — подумал Мурашов, глядя на этот кулак и чувствуя, что не может отвести от него глаз. — Развалит черепушку надвое, как старый глобус, и даже руку не отшибет... Прибьет, как шелудивого пса, и сделать уже ничего нельзя — ровным счетом ничего...»