— Я тут собираю мозговую кашицу, меня волки окружают и жаждут уложить в ряды с остальными останками, а ты придираешься к моей прическе?! Что ты тут делаешь?
Борис Иванович вздохнул. Ну вот, подумал он, опять двадцать пять. Сопляк и хам, прыщавая морда — видно, не больше года как из армии. Безнаказанный хам. Жалобу написать в автопарк? Чихать он хотел на эти жалобы. Что ему сделают? Ну премии лишат... Так он за смену четыре таких премии накалымит, что ему премия... Дать ему по ушам? Что у него там, под сиденьем, — монтировка, отвертка? Да хоть бы и пулемет...
Его отеческая забота раздражала меня.
Этак вы, Борис Иванович, далеко зайдете, прав был тот красавчик-генерал. Нельзя распускаться, особенно когда так устал и зол на весь белый свет.
— Почему ты вообще здесь?
Морщины на его лице углубились. Такие прекрасные морщины! Каждая там где и положено быть.
— Ну, чего вылупился? — спросил таксист. — Деньги давай, как договорились, а то сейчас живо милицию позову. Вон она, рация...
— Бертран был в самолете.
— Жан?
— Конечно, подумал Комбат. Вон она, рация. Хамство у нас преступлением не считается, а вот мордобой — это да, это уже уголовно наказуемо. Доказывай потом пьяным сержантам, что этот придурок просто вывел тебя из равновесия. А сержанты при этом будут тебе не только хамить — могут ведь и дать разок-другой по плечам, и вся карусель завертится по новой. Пропади оно все пропадом...
Пассажирский список. Бертран. Это было распространенное имя, так что, я бы никогда не подумала о напарнике Райана.
— Держи, дружок, — сказал Борис Иванович, протягивая таксисту деньги. — Береги себя.
— Он сопровождал заключенного.
— Пить надо меньше, — проворчал таксист и оттолкнул Бориса Ивановича от машины, чтобы захлопнуть дверцу.
Райан шумно втянул воздух носом и выдохнул.
— Они пересели с Air Canada в Далласе.
— А ну, стой, сопляк! — взорвался Комбат и ухватился за дверцу.
— О, боже! О, господи боже! Мне так жаль!
Мы молча стояли, не зная что сказать, пока тишину не разорвал жуткий, дрожащий звук, сопровождаемый серией высоких выкриков. Кажется нас уже ищут?
Таксист рванул с места, Рублев покачнулся, теряя равновесие, и в этот самый момент засевший на крыше соседнего здания Багор спустил курок.
Райан произнес:
— Нам лучше вернутся.
Багор всегда стрелял без промаху, позиция была выбрана удачно, а уж таксист и вовсе остановил машину так, словно состоял у генерала Шарова на жалованье: прямо под фонарем, так что Багру даже не пригодился прихваченный на всякий случай инфракрасный прицел.
— Не возражаю.
Райан расстегнул молнию на своем костюме парашютиста, отстегнул фонарик от пояса, щелкнул выключателем, и поднял это до уровня плеча.
Некоторое время майор Багрянцев разглядывал своего врага сквозь перекрестие, постепенно проникаясь ощущением собственного всемогущества и правоты, — тем самым ощущением, которое возникало в нем всегда, когда он смотрел через прицел на человека, который должен был вот-вот перестать жить. Это было одно из самых любимых удовольствий Багра, и сейчас он мог без помех насладиться им. Это как секс, подумал он вдруг.
— После вас.
— Подожди. Дай фонарик.
Как хороший, правильный, грамотный секс. В сексе нельзя торопиться, и здесь тоже. Даже вечер, проведенный на сырой, крытой битумом крыше, является необходимым условием получения настоящего удовольствия: ожидание секса порой так же, если не более, приятно, как сам процесс совокупления.
Он вручил его мне. Я пошла к месту где увидела волка.
Сейчас, подумал Багор, лаская пальцем в перчатке спусковой крючок. Ощущение всемогущества достигло своего пика, распирая майора изнутри, делая огромным и неуязвимым. Сейчас он казался себе Юпитером, занесшим любовно отточенную молнию над головой слишком возомнившего смертного. А смертный-то, дурак, думает, что будет жить вечно... Сейчас, мысленно сказал Багор Комбату, я тебе засажу промеж глаз.
За мной двинулся Райан.
По самое некуда засажу... С шофером только расплатись, шофер здесь совершенно ни при чем...
— Если ты ищешь грибы, то сейчас не лучшее время.
У него мелькнула соблазнительная мысль: а не пристрелить ли заодно и водителя? Пока прибудет милиция, можно расстрелять всю обойму, и даже не одну, а потом спокойно уйти, сесть в машину и вернуться домой. Он часто грешил подобными фантазиями, представляя, как сидит в засаде, расстреливая прохожих и автомобили или, наоборот, строчит из тяжелого пулемета, поливая свинцом улицу из окна мчащейся с бешеной скоростью машины. Багор обожал оружие и отлично понимал, что его желания мало чем отличаются от сексуальных фантазий стареющего полового маньяка. Когда-то ему приходилось очень много стрелять, теперь же он постоянно ощущал что-то вроде ломки, как у наркомана. Там, на станции, была отличная возможность вдоволь пострелять, а вот возможности уцелеть, ввязавшись в перестрелку, не было: это уже получилась бы сильная передозировка, А виноват во всем был этот усатый амбал, чтоб он сдох.
Он остановился когда увидел что лежало на земле.
Сейчас, успокоил себя Багор. Не надо нервничать, сейчас он сдохнет.
Нога выглядела жутко в желтом луче фонарика — плоть выше лодыжки была разорвана.
Прямо сейчас.
Тени плясали на глубоких порезах, оставленных зубами хищника.
Он спустил курок и увидел, как, пошатнувшись, упал Комбат, а яично-желтая, яркая, как игрушка, «волга» рванула с места и на сумасшедшей скорости скрылась за углом. Он был уверен, что попал, да и то, что он увидел, снова заглянув в окуляр прицела, подтверждало его уверенность: его враг лицом вниз лежал на асфальте, и через мощную оптику прицела была отчетливо видна медленно растекавшаяся из-под головы кровавая лужа.
Вытащив чистые перчатки из кармана я натянула одну и подняла ступню. Затем я обозначила место другой перчаткой и придавила ее камнем.
* * *
— Разве не надо это место указать на карте?
— Мы не знаем где стая нашла ногу. И к тому же, если мы оставим это здесь, то щенки ее съедят.
Борис Иванович открыл глаза и шевельнул рукой, Пальцы ощутили крахмальную жесткость свежей простыни — он лежал в постели. «Все правильно, — подумал он, — я и собирался в постель. Однако долго же я спал! В комнате-то совсем светло!»
— Тебе решать.
Борис Иванович снова закрыл глаза. Затылок ломило со страшной силой, и он решил, что вчера не выдержал-таки и напился, поддавшись на уговоры Подберезского.., а впрочем, вполне возможно, что и в одиночку.
Мы с Райаном пошли из леса. Я несла ногу на вытянутой руке.
Настроение, помнится, было самое то. Да еще этот сопляк-таксист...
Когда мы вернулись к центру, Райан пошел в трейлер NTSB, а я понесла свою находку в морг.
Вспомнив про таксиста, он удивился: между этим юным наглецом и его собственным пробуждением лежала пропасть, в которой не было ничего, кроме полной темноты. Вот это я дал, с неловкостью подумал он.
После моих объяснений о том, где и как я это нашла, ребята из приемки присвоили ноге номер, упаковали и отослали ее в холодильник. А я снова вернулась к работе.
Черт знает из чего нынче делают водку. Как в том анекдоте про мужика, который скандалил в магазине, утверждая, что ему продали несвежую водку; выпил, мол, пять бутылок, а потом всю ночь тошнило...
--------------
Пару часов спустя Эрл передал мне записку: «Приезжай в морг в 7 вечера. Л.Т.»
Голова болела неимоверно. Ну чему же тут удивляться, с философским смирением, присущим по утрам большинству русских людей, подумал он и, морщась, дотронулся до головы. Пальцы наткнулись на толстый слой марли. Борис Иванович открыл глаза и резко сел на кровати. Его качнуло, мир перед глазами сделался расплывчатым, но Комбат не дал ему ускользнуть, крепко вцепившись руками в матрас.
Он назвал мне адрес и сказал что сегодня я уже свободна. Ничто не помогло его переубедить.
— Очнулся, герой? — сказала пожилая женщина в белом халате и такой же шапочке. — К тебе гости.
В трейлере дезактивации я долго простояла под горячим душем и переоделась в свежее. Я вышла из трейлера распаренная, зато хоть от запаха избавилась.
Она вышла из палаты, и Рублев сообразил наконец, где он: это была больница. Он попытался припомнить, каким ветром его сюда занесло, но не смог. Вспоминалось только, что он собирался оборвать таксисту уши.
Усталая как никогда, я спустилась по ступенькам и увидела в десяти футах дальше по дороге Райана разговаривающего с Люси Кроу. Он стоял, облокотившись на джип.
— Ты выглядишь усталой, — сказала Кроу, когда я приблизилась к ним.
«Неужели это он меня так отделал? — ужаснулся Комбат. — Да быть такого не может!»
— Я в норме. Меня Эрл заставил уйти.
В палату, пряча беспокойство за широкой улыбкой, вошел Подберезский. В руке он держал туго набитый полиэтиленовый пакет.
— Как там продвигаются дела?
— Продвигаются.
— Ну что, командир, достали они тебя все-таки? — спросил он, придвигая к кровати стул и усаживаясь.
Рядом с ними я чувствовала себя как лилипут. Оба, и Райан и Кроу были шести футов ростом, правда она была пошире в плечах чем Райан. Он выглядел как футбольный защитник, а она как нападающий.
— Да кто достал-то? — не в силах ничего понять, спросил Комбат. — Таксисты?
Будучи не в настроении продолжать разговор, я извинилась и спросила у Кроу куда мне идти.
Подберезский нахмурился и озабоченно посмотрел на него.
— Держись, Брэннан.
— Черт, — сказал он. — А врач обещал, что все будет в порядке... Какие таксисты?
Райан меня догнал и я посмотрела на него с выражением «не начинай!». Не хотелось мне говорить о волках.
— Ни хрена не помню, — признался Борис Иванович. — Ехал домой, поругался с таксистом.., нет, не помню.
Пока мы шли я вспоминала о Жане Бертране — о его стильных костюмах и галстуках в тон, о его серьезном лице. Бертран был таким что казалось он всегда старается переусердствовать — слушает внимательней всех, изучает малейшие детали боясь пропустить какой-нибудь нюанс. Я мысленно слышала как он говорит, быстро перескакивая с французского на английский на каком-то своем суржике; как он сам же хохочет над своими шутками, словно не замечая что окружающие его шутки не понимают.
Я вспомнила как в первый раз встретилась с Бертраном. Почти сразу после приезда в Монреаль я попала на рождественскую вечеринку, устроенную убойным отделом.
— Где ж тебе вспомнить, — сказал Подберезский. — Подстрелили тебя. Засадили в затылок, как я понимаю, с соседней крыши. Из снайперской винтовки, наверное.
Бертран там был — выпивший новый напарник Эндрю Райана. Отчаянный детектив уже был чем-то вроде легенды, так что почитание Бертрана бросалось в глаза. К концу вечера такое почитание героя уже стало обременительным для всех. Особенно для Райана.
— И убили наповал, — подхватил Комбат. — Или пуля отскочила? Что ты плетешь-то, Андрюха?
— Сколько ему было лет? — без предисловий спросила я.
— Пуля прошла по касательной, — ответил Подберезский, деловито выкладывая из пакета оранжевые апельсины и крепкие антоновские яблоки — как раз такие, как любил Комбат.
— Тридцать семь, — Райан словно читал мои мысли.
— А это что такое? — спросил Борис Иванович.
— Господи!
— Витамины, — ответил Андрей.
Мы дошли до дороги графства и направились в гору.
— Кого он сопровождал?
— Да пошел ты со своими витаминами! Штаны мне принеси, вот что. Нечего мне здесь делать. Уеду к чертовой матери в какую-нибудь Ялту, буду лежать в гостинице и пить водку. Может, еще успею в море окунуться. Здесь все равно жизни не дадут. Надоело, пропади оно все пропадом!
— Не понял, — сказал Подберезский.
— Рэми Петричелли, по кличке Перец.
— Зато я понял. Ну чего мы, спрашивается, корячились? Бегали, прыгали, стреляли — зачем? Я думал, ты в машине сгорел, ты думал, что мне башку прострелили, — сплошная нервотрепка, а чего ради? Нет, Андрюха, это не по мне. Сам в это дерьмо больше не полезу, и тебе запрещаю. Не суйся, понял? Узнаю, что ты к этому Шарову на пушечный выстрел подошел, — башку отвинчу. Так что давай неси штаны и все остальное. Мы ведь с тобой выпить собирались, забыл?
Это имя я знала. Петричелли был важной шишкой в Квебекских Дьявольских Ангелах, которые, как считают, имели связи с организованной преступностью. Канадские и американские власти гонялись за ним в течение многих лет.
Вот и посидим, ребят позовем...
— Что Перец делал в Джорджии?
— Извини, Иваныч, — каким-то сразу почужевшим голосом сказал Подберезский. — С выпивкой придется повременить. Я тебя другим знал, мне к тебе теперь долго привыкать придется. Да и привыкну ли еще...
— Приблизительно два месяца назад мелкий торговец по имени Жак Фонтана закончил жизнь головешкой в багажнике одной «субару». Когда все ниточки привели к Перцу, он решил испытать на гостеприимность своих братьев в Дикси. Длинная история становится короткой — Перца засекли в баре Атланты, местные его прижали, и на прошлой неделе Джорджия согласилась его выдать. Бертран вывозил этого козла назад в Квебек.
Мы добрались до моей машины. На смотровой площадке в пятне прожектора можно было видеть человека с микрофоном в руке, которому гример пудрил лицо.
Он закончил выкладывать на тумбочку продукты и встал.
— Что, собственно и привлекает всех шакалов, — голос Райана стал холодным.
— Поправляйся, Иваныч, — сказал он, — Даст Бог, увидимся.
— То есть?
— Ну и хер с тобой, — напутствовал его Комбат. — Смотрите, какой правильный...
— У Перца была власть. Если бы он пошел на сделку с полицией, то многие его дружки оказались бы по уши в дерьме.
— Не улавливаю связи.
— Некоторые власть имущие хотели бы видеть Перца мертвым.
Подберезский не ответил. Держась очень прямо, он подошел к двери, взялся за ручку и немного помедлил.
— До такой степени чтобы желать смерти еще 78 людям?
— А знаешь, Иваныч, — не оборачиваясь, сказал он, — они Антона Антоновича убили. Он в машину сел, ключ повернул, ну и...
— Без проблем.
— Но это был самолет полный детей!
— Эти ребята не добрые самаритяне.
Я была слишком шокирована чтобы ответить.
Комбат, кряхтя, сбросил ноги на пол и встал, для верности придерживаясь за спинку кровати. Он выбрал из лежавшей на тумбочке кучки яблоко, с хрустом откусил и пожевал, не ощущая никакого вкуса.
Увидев мое выражение Райан сменил тему:
— Что ты мне принес? — ворчливо спросил он, почти не слыша собственного голоса. — Не яблоки, а какая-то вата. Не дали полежать, сволочи. Ничего у меня не вышло, Андрюха, — пожаловался он.
— Голодна?
— Что у тебя не вышло? — через плечо спросил Подберезский, все еще держась за дверную ручку.
— Хочу спать.
— Тебе надо поесть.
— Что надо, то и не вышло, — огрызнулся Комбат. — Не твое дело. Штаны мне принеси.
— Я перекусила бутербродом, — солгала я.
Райан пропустил меня к машине, и я уехала, слишком уставшая и очень грустная чтобы прощаться.
Подберезский повернулся всем корпусом.
---------------
— Погоди, — сказал он, внимательно всматриваясь в Бориса Ивановича, — погоди-ка... Это что же получается — ты меня купил, что ли?
Так как все доступные помещения были отданы прессе и людям из NTSB, мне достался номер в мотеле на окраине Брайсон-Сити. Прежде чем до него добраться я довольно много поплутала по этим дорогам.
— Больно ты мне нужен, — буркнул Борис Иванович и отвернулся.
Оправдывая свое название «Хай-Ридж Хаус»
[11] мотель стоял на вершине холма в конце длинного переулка. Это было белое двухэтажное здание в стиле сельского дома с запутанным рисунком на деревянных дверях и окнах, колоннах и перилах, огибающих веранду вокруг здания. В свете фонаря у входя я могла разглядеть деревянные кресла-качалки, плетеные кашпо, папоротник. Очень викторианский дом.
— Точно, купил, — упавшим голосом сказал Подберезский. — Решил, значит, мое молодое здоровье поберечь. Супермен, Рэмбо хренов, Терминатор с Москва-реки... Опять за свое?
Я поставила свою машину среди нескольких других на маленькой как почтовая марка стоянке слева от здания, и прошла по дорожке выложенной плиткой, между рядами металлических садовых стульев. Когда я открыла входную дверь зазвенел колокольчик.
— За какое такое свое? — по-прежнему старательно отводя глаза, проворчал Комбат. — Я правду говорю: нечего тебе в это дело путаться. Хватит, наигрался. А будешь на старших обзываться, дам по шее и выкину в окошко. Тут какой этаж?
Внутри пахло полировкой, чистящими средствами и тушеным ягненком.
— Шестой.
Тушеная баранина с луком и картофелем мое любимое блюдо. И снова мне вспомнилась бабушка. Дважды за два дня? Наверное старушка наблюдала за мной сверху.
— Вот с шестого и выкину. Штаны неси, черт бы тебя подрал, не могу же я в трусах по городу бегать!
Через секунду ко мне подошла женщина. Она была среднего возраста, около пяти футов роста, без макияжа и со странной гулей седых волос на голове. На ней была длинная джинсовая юбка и красная кофта с надписью \"Славьте Господа\" на груди.
Подберезский молча полез в свой пакет и бросил на кровать джинсы, свитер и десантный тельник. Ботинки с засунутыми в них носками он поставил под кровать.
Не успела я и слова сказать как женщина схватила меня в обьятия. Удивленная, я стояла растопырив руки, в надежде не задеть ее своим чемоданом или ноутбуком.
После этого женщина отступила и стала вглядываться в меня словно теннисист при подаче.
— Куртка в машине, — сказал он. — Ты куда, собственно, собрался?
— Доктор Брэннан.
— Тэмпи.
— К генералу, — ответил Борис Иванович, натягивая джинсы. — К Ивану моему Андреевичу. Очень мне хочется узнать, отчего у адвокатов машины сами собой взрываются. Еще хочу спросить, как это вышло, что после нашей с ним встречи какой-то мазила пытался фейерверк из моих мозгов устроить.
— То что вы делаете для этих бедных мертвых детей — богоугодное дело.
— Не стоит, — сказал Андрей. — Я у него уже был.
Я кивнула.
Ничего он тебе не скажет.
— «ДорогА в очах Господних смерть святых Его!» Он говорит нам это в своей Книге Псалмов.
— Скажет, — зловещим тоном пообещал Комбат, просовывая голову в тельник. — Мне — скажет.
Вот это да!
— Не скажет, — повторил Подберезский и твердо посмотрел ему в глаза.
— Я Руби Макриди. Для меня честь принимать вас в «Хай-Ридж Хаус». Я забочусь обо всех здесь.
Мне стало интересно сколько же здесь жильцов, но я промолчала. Вскоре я и сама это узнаю.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
— Спасибо, Руби.
Потом Комбат легонько пожал плечами и одернул тельник.
— Позвольте, — сказала она и протянула руку за моим чемоданом. — Я покажу вашу комнату.
— А, — довольно равнодушно сказал он, — ясно.
Хозяйка повела меня через гостиную, столовую и вверх по лестнице с резными деревянными перилами, затем по коридору с множеством закрытых дверей с нарисованными вручную табличками. В конце этого длинного коридора мы свернули и остановились у единственной в этом углу двери с табличкой «Магнолия» на ней.
Но тебе-то сказал?
— Так как вы — единственная леди, я поселила вас в \"Магнолию\".
— Мне сказал. Я к нему подход нашел.
И хотя мы были одни, Руби заговорщически зашептала:
— Долго искал? — спросил Борис Иванович, снова садясь на кровать и завязывая шнурки.
— Это единственный номер с отдельной туалетной комнатой. Я подумала вы оцените уединение.
— Не, — мотнул головой Подберезский. Он взял с тумбочки надкушенное Комбатом яблоко и тоже отхватил от него изрядный кусок. — Пошел к себе в тир и сразу нашел. Точнее, мы вместе пошли... Чем тебе яблоки не понравились? Нормальные яблоки... Он мне еще одно классное курортное местечко присоветовал. Заповедник, сосны, березы, озеро... У Шарова там дача, а он, сам понимаешь, где попало дачу строить не станет.
Туалетная комната? Они что, до сих пор называют ванную туалетной?
Руби провела меня внутрь, положила рюкзак на кровать, принялась взбивать подушки и приспускать шторы как заправская горничная из \"Ритца\".
Они пошли по коридору, стараясь ступать как можно тише и занимать как можно меньше места. Коридор был пуст, но дверь сестринского поста оказалась распахнутой настежь. Борис Иванович, всю жизнь робевший перед медиками, попытался спрятаться за широкими плечами Подберезского, который шел мимо двери, как древнеегипетский земледелец с фрески времен правления Рамзеса II, то есть развернув плечи параллельно ступням. Это не помогло: Комбата заметили, и выскочившая в коридор сестра принялась пронзительно кричать:
Обои и покрывала объясняли название номера. Шторы на окнах, скатерти на столиках — все поверхности в номере были задрапированы. Кресло-качалка из клена и кровать были закиданы подушками, а стеклянный буфет был наполнен, наверное, миллионом статуэток. Выше всех находились керамические статуэтки Маленькой Сиротки Энни с собачкой Сэнди, Ширли Тэмпл одетой как Хэйди, с собакой колли, судя по всему — Лесси.
— Рублев! Рублев, куда вы? Вернитесь, Рублев, вы же лежачий!
Мне по вкусу более простая обстановка. Хотя меня никогда заботила простота и строгость модерна — дайте мне антикварный стульчик Хеплвайт
[12] и я буду несказанно счастлива, и наоборот — поместите меня в хаос и я заскучаю.
Комбат рефлекторно втянул забинтованную голову в плечи и ускорил шаг.
— Очень мило, — произнесла я.
— Я вернусь, — пообещал он, обернувшись. — Вот сходим с приятелем в одно место, и я сразу же вернусь, договорились?
— Теперь я вас покину. Ужин в 6.00, а так как вы опоздали, я оставила вам подогретой тушеной баранины Не хотите тарелочку?
* * *
— Нет, спасибо. Я собираюсь спать.
— Вы уже ужинали?
Дождя не было, но здесь, на самой середине озера, дул очень неприятный ветер. Он морщил серую воду и гнал по озеру мелкую злую волну, которая беспорядочно плескалась у борта лодки и мешала наблюдать за поплавками. Ветер топорщил воротники желтых рыбацких курток и теребил клапаны, безуспешно пытаясь проникнуть под одежду. Багор закурил, пряча огонек зажигалки в сложенных трубочкой ладонях, и с тоской покосился на далекий берег. В доме было тепло и сухо, над баней поднимался растрепанный ветром белый дымок, а новички из охраны наверняка украдкой потягивали хозяйскую водку и под руководством более опытных коллег постигали тонкости проведения личного досмотра. Багор никогда не был любителем рыбалки, хотя, создавая для отвода глаз имидж завзятого рыбака, проштудировал несколько справочников, основательно изучив вопрос. Он не любил воду, особенно когда ее было много и она была так неприветлива, как сегодня. И еще это прозрачное дно... Завел себе игрушку, подумал он про хозяина. Как будто здесь Кипр — катайся и смотри на кораллы и медуз. Какие уж тут медузы...
— Я не очень голодна…
Он посмотрел под ноги и вздрогнул: ему показалось, что там, внизу, на огромной глубине, под прозрачным дном медленно дрейфующей лодки проплыли резиновые подошвы яловых сапог прапорщика Уварова. «Так, наверное, и стоит вверх ногами, — передернувшись от омерзения, подумал Багор. — А может, уже и нет...» Он отвел глаза от воды. Конечно, разглядеть Михеича на такой глубине было невозможно: это, действительно, не Кипр.
— Да вы на себя посмотрите! Вы худы как бродяжка-беспризорник. Вы не сможете работать на пустой желудок.
Ну почему все вокруг уверены что знают как именно мне надо питаться?
Он насторожился и снова посмотрел на берег. Ему показалось, что он что-то услышал, но ветер дул в сторону генеральской дачи, относя все звуки прочь, к Москве.
— Я принесу вам поднос.
— Спасибо, Руби.
— Ну чего ты вертишься? — ворчливо спросил хозяин. — На поплавок смотри, рыбак.
— Не стоит благодарности. И еще одно. Мы тут в «Хай-Ридж Хаус» не закрываем двери, так что вы можете уходить и приходить в любое время.
— Там стреляли или мне почудилось? — отозвался Багор, продолжая прислушиваться. — Вот опять. Вы не слышали?
Несмотря на то что я приняла душ на месте аварии, я все равно распаковала несколько новых вещей и долго пролежала в горячей ванне. Как многие жертвы насилия, люди работающие на местах катастроф, часто с ожесточением моются, словно желая очистить и разум и тело. Я вышла из ванной и меня ожидала тушеная баранина, черный хлеб и кувшин молока. Как только я воткнула вилку в кусочек репы, мой телефон зазвонил.
— Не слышал, — ответил генерал. — Вода плещет, чудится тебе. А может, твои орлы опять затеяли по жестянкам палить. Да что ты дергаешься, не пойму?
Боясь, что звонок прервется я подскочила к своей сумке и не долго думая вывалила все ее содержимое на кровать и стала рыться в вещах — лак для волос, кошелек, паспорт, ежедневник, солнечные очки, ключи и косметика. Наконец я нашла телефон и молясь про себя чтобы это была Кэти, ответила на звонок.
Ты же мне доложил, что все в порядке. Лично доложил, всего три часа назад. Или опять наврал?
Это была она. Голос моей дочери так подействовал на меня что мне с трудом удалось сдержать рыдания.
— Да нет, все действительно в порядке. Просто нервы, наверное. Извините.
Невзирая на то что она не сказала где она, голос ее звучал довольно радостно. Я дала ей номер телефона в гостинице. Она рассказала мне что она с другом и вернется в Шарлоттсвиль вечером в воскресенье. Я не спрашивала, а она не упомянула, о том друг с ней или подруга.
— Ишь ты, — протянул генерал, — нервы...
Вода и мыло, плюс долгожданный звонок от дочери сделали свое дело — выдохнув с облегчением я поняла насколько голодна. Я успокоилась и прикончив баранину Руби, упала в кровать.
Он замолчал и сосредоточился на своей удочке.
Кажется этот Ситцевый Дом не так уж и плох.
---------------
Ну что я, в самом деле, подумал Багор. Как барышня. Нервы какие-то приплел... Ведь все действительно в порядке. Я же все сделал сам, лично, никому не доверил. Почему же за душу-то тянет? Неужто совесть пресловутая проснулась? Чепуха, откуда она у меня, эта ваша совесть? Совесть — это страх наказания или, как минимум, неодобрения окружающих, вот и вся совесть.
Утром я встала в 6, надела новый костюм цвета хаки, почистила зубы, подкрасилась и убрала волосы под кепкой. Теперь я готова. Спустилась по ступеням, с намерением спросить Руби о стирке моих вещей.
А мы бояться не приучены, работа у нас такая.
За длинным сосновым столом в гостиной сидел Эндрю Райан.
Я села напротив него, ответила на «Доброе утро» Руби и подождала пока она нальет мне кофе.
Нет, точно стреляют. Совсем обнаглели, недоумки, палят в белый свет, как будто патроны на деревьях растут. Детский сад: за всеми глаз нужен, а их у меня всего-навсего две штуки, и оба, что обидно, на одной голове.
Заговорила я только когда дверь кухни за ней закрылась.
— Ты что здесь делаешь?
Ветер вдруг стих, и с берега отчетливо долетела приглушенная автоматная очередь, и сразу же — еще одна, вдвое длиннее. Почти неслышно захлопали пистолетные выстрелы, и их снова перекрыла автоматная очередь. Багор, больше не скрывая тревоги, начал подниматься со скамьи, и тут над озером прокатился глухой, какой-то очень плотный, физически ощутимый, почти осязаемый звук: на берегу взорвалась граната, и Багор ясно увидел взлетевшее неподалеку от причала облачко сизого дыма.
— Ты всегда будешь меня об этом спрашивать?
— Обалдели, — сказал генерал, отрывая взгляд от поплавка. — Распустил ты их, Валера.
Я молча ждала.
— Шериф порекомендовала мне этот отель.
Багор не ответил. Он уже стоял во весь рост, напряженно вглядываясь в видневшиеся на берегу постройки и едва различимую полоску дощатого причала. Забытая сигарета быстро тлела, прилипнув к его нижней губе. Багор слушал, но ничего не слышал: на берегу было тихо, стрельба прекратилась. Головы поотрываю недоумкам, подумал он, садясь, но тревога не ушла. Генералу что, рассуждал Багор, автоматически выдергивая из воды голый крючок и насаживая на него извивающегося червя. Генералу наплевать, ему волноваться по чину не положено. Он мне затем и платит, чтобы я за него волновался. Вот я и волнуюсь...
— Другие не в счет, да?
— Мне здесь нравится, — заявил он, оглядывая гостиную. — Прелестное местечко.
Сквозь порывы возобновившегося ветра и неумолчный плеск мелкой волны до него долетел новый звук.
Он указал свей кружкой на надпись «Господь — есть Любовь», вырезанную в сосне и покрытую лаком.
— Как ты узнал что я здесь?
Поначалу он никак не мог определить, что это, но звук усиливался, и Багор понял, что слышит шум работающего на предельных оборотах лодочного мотора, а вскоре он смог различить и лодку, которая, подскакивая на волнах и высоко задирая нос, мчалась к ним от причала.
— Цинизм приводит к преждевременным морщинам.
— Ну что там у них? — недовольно проворчал генерал, тоже разглядевший приближавшееся суденышко.
— Это не верно. Так кто сказал тебе?
— Не знаю, — ответил Багор, не спуская глаз с лодки.
— Кроу.
Вид знакомого плавсредства сегодня почему-то вызывал у него сильнейшее беспокойство. У него вдруг возникло острое желание поднять якорь, завести мотор и на максимальной скорости податься к противоположному берегу. Чепуха, подумал он. Опять нервы. Тем более что все равно не успеешь...
— Почему не \"Комфорт-Инн\"?
Вторая лодка наконец приблизилась, описав широкий полукруг, ее мотор заглох, нос лег на воду, и она по инерции заскользила вперед. Теперь было видно, что в лодке сидят двое, и у одного из них забинтована голова. Когда лодка подошла еще ближе, Багор разглядел лица ее пассажиров и вскочил, выхватывая запутавшийся в складках широкой куртки пистолет.
— Переполнена.
Человек с забинтованной головой ждал ровно столько времени, сколько понадобилось Багру на то, чтобы передернуть затвор и вскинуть оружие. Потом над водои прокатилось эхо выстрела, и майор Багрянцев головой вперед упал в озеро, словно решил и в самом деле посмотреть, как там Михеич.
— Кто еще здесь?
— Пара ребят из NTSB наверху и еще спецагент из ФБР. Интересно что их делает «специальными»?
— Что вам нужно, черт подери?! — перекрикивая ветер и плеск волн, спросил генерал-полковник Шаров.
Шутку я проигнорировала.
— Я жду когда ванная освободится. Два других где-то на первом этаже. И еще я слышал что некоторым журналистам удалось выбить комнатку в подвале.
Люди во второй лодке молчали. Лодки неумолимо сближались, и в тот момент, когда они с глухим стуком ударились бортами, генерал-полковник, движимый отчаянием, бросился вперед, выхватив широкий охотничий нож: сдаваться людям, которые стреляли, даже не вступая в переговоры, было бессмысленно, и он решил умереть как солдат.
— Ты-то как получил комнату?
Его голубые глаза викинга превратились в невинные глазки младенца.
Увы, его намерению не суждено было сбыться: оступившись, он с плеском упал в щель между двумя бортами. Когда он, фыркая и хватая воздух широко открытым ртом, вынырнул на поверхность, лодки уже были далеко друг от друга. Генерал вдруг с ужасом понял, что они далеко не только друг от друга, но и от него. Когда-то он плавал очень неплохо и даже имел разряд, но вода была осенняя, цель далека, а теплая одежда, прорезиненная куртка и утепленные резиновые сапоги тянули на дно. Генерал понял, что тонет, и хрипло закричал, зовя на помощь. Никто не ответил.
— Должно быть мне чертовски повезло. Или может Кроу подсуетилась.
Он погрузился с головой, вынырнул, погрузился снова и больше не всплывал.
— Даже не думай о моей ванной!
— Ну вот, — сказал Борис Иванович, швыряя в озеро пистолет, — а ты говорил, что дерьмо не тонет.
— Как ты цинична!
— Так то дерьмо, — ответил Подберезский, запуская двигатель. — Все-таки удобрение.
Вернулась Руби с яйцами, ветчиной, жареной картошкой и тостами. Хотя обычно я завтракаю кашей и кофе, сейчас я набросилась на еду словно оголодавший турист.
Снова описав широкий полукруг, лодка развернулась и пошла к причалу, волоча длинные пенные усы.
Мы ели в тишине, и я задумалась о таких вещах — почему присутсвие Райана меня раздражает? Все дело в его необычайной самоуверенности? Его опекунское отношение ко мне? Его вторжение в мою сферу влияния? Или же меня смущает тот факт что всего год назад он предпочел работу мне, исчез из моей жизни надолго? Или то, что он появился именно тогда когда я особо нуждалась в помощи?
Когда я потянулась за тостом мне пришло в голову что он так ничего и не сказал о своем расследовании под прикрытием. Жутковато. Ладно, еще расскажет.
— Подай джем, пожалуйста.
Он передал мне баночку.
Райан застал меня в неприятной ситуации.
Я намазала тост черным как лава джемом.
Волки не его вина. Так же как и авиакатастрофа.
Руби снова наполнила чашки.
И, боже, он ведь только что потерял напарника!
Сострадание немного сняло раздражение.
— Спасибо тебе за то, что отпугнул волков.
— Это были не волки.
— Что? — раздражение вернулось.
— Это были не волки.
— Я тоже подумала что это стайка кокер-спаниелей.
— В Северной Каролине нет волков.
— Помощник Кроу говорил о волках.
— Парень наверное вомбату
[13] от карибу
[14] не отличит.