Теперь ему никто не был нужен. Он сам закопает ненадолго эти ящики. Закопает без свидетелей, так вернее. Ящик не заменит гроб, чужая земля не сравнится со своей. Поэтому нет нужды рыть глубокую яму. Это не захоронение – только временная остановка по пути домой, к российскому кладбищу с крестами и красными звездами.
Главное – аккуратно все заровнять, не оставить даже намека. Сам-то он найдет это место даже с завязанными глазами.
Глава 4
Комбат вернулся на свалку, как и обещал. Поспел раньше противника. Сколько еще осталось: пять минут, час? Надо использовать время, чтобы ясней представить себе топографию этого материка.
Забравшись на высокий, пружинящий под ногами гребень горы, он огляделся по сторонам. Вон трасса, вон узкий проезд, по которому только что подгоняли поближе грузовик. А там, справа? Кладбище техники: трактора, краны, автомобильные кузова без начинки. Яркими вспышками стреляют осколки стекла, кое-где еще застрявшие на своем месте в ржавых дверцах.
Впереди и сзади – однообразный пейзаж: россыпи мелкого мусора, птичьи стаи. Комбат не рассчитывал дать здесь настоящий бой. Он надеялся на другое – получить наконец основательную зацепку, разглядеть кого-то или что-то на будущее.
Еще четверть часа он исследовал свалку – ничтожный срок для такой обширной территории. Потом вдруг перестали ворчать самосвалы. Кто-то перекрыл им подъезд?
Маячить больше нельзя. Пригнувшись, он сделал несколько шагов вверх по склону и залег, погасив в себе брезгливость. Это было не так и сложно – ежедневный зной уравнивал все: кости, огрызки, корки, рваные пакеты, бумагу всех видов. Быстро иссохнув, все теряло запах и цвет, превращалось в нечто блеклое, легковесное, распадающееся на части или даже рассыпающееся в пыль.
С этой позиции Комбат не мог ничего различить и перебрался на другую. Отсюда он увидел один “Урал” и два микроавтобуса, фигурки с автоматами, разворачивающиеся в цепь. Ну что ж, он давно ждал этой минуты.
Цепь растягивалась, интервалы между отдельными фигурками росли. Надо будет как-нибудь дать знать о своем существовании, чтобы не убрались слишком быстро. Да и санитара жалко – ему не простят.
Зацепили одного из “золотоискателей”, интересуются. Слишком далеко, даже по жестам не разберешь, что он им говорит. Экипированы отлично, у каждого по рации короткого радиуса действия.
Конечно, это рядовые боевики, свора, которую спускают охотники. Вот до охотников ему и нужно добраться. Удовлетворятся они периодическими докладами с места действия или явятся сами? Должны явиться рано или поздно, если ход дела не будет их устраивать.
Теперь Комбат пробирался между машинами. На некоторых еще сохранились следы краски, но большинство было расцвечено ржавчиной разных оттенков – от темно-коричневого до оранжевого. Ржавые гусеницы, болты, кузова, дверцы. Вот автобус со смятым боком. Там, что ли, устроиться?
Водительского кресла на месте не оказалось, руль тоже вырвали с корнем. Комбат сел на рыжее дно кабины, прислонившись спиной к задней стенке. Обратился в слух. Здесь уже шаги слышны – то железка звякнет, то хрустнет под толстой подошвой битое стекло.
Один уже идет, не торопясь, оружие, конечно, на взводе. Машины здесь стоят тесно, наверняка он выпал на время из поля зрения соседей. Но есть рация, по рации они держат связь – не для того даже, чтобы сообщить нечто новое, а просто подтвердить: “со мной пока все в порядке”.
Приближаясь, шаги становились все медленнее, все осторожнее. Чеченец словно догадался, что противник засел здесь, в автобусе, и теперь выбирал, как именно прошить кузов очередью. Комбат хорошо знал это чувство. Его испытывает всякий, притаившийся в засаде. Кажется, что замысел твой раскрыт, надо срочно менять место, чтобы не быть застреленным или разорванным гранатой. На самом деле надо потерпеть еще чуть-чуть.
Наконец боевик поравнялся с кабиной. Передние колеса автобуса были спущены, но стояли на сплющенном кузове легковушки. Когда Рублев резко распахнул дверь, нижний ее край ударил чеченцу точно в висок. Тот рухнул вниз – спрыгнувшему Рублеву осталось подхватить автомат и рацию.
Он слышал, как на фоне легкого потрескивания разные голоса произносили отдельные слова по-вайнахски. Каждый называл свой номер. Очередная перекличка. Считать Комбат умел на добром десятке языков, по крайней мере до десяти. Дальше уже сложнее. Если повезет и номер “его” чеченца окажется меньше…
Седьмой.., восьмой.., девятый.., дальше пауза. Влезать или кто-то просто замешкался?
Пора.
– Десятый, – проговорил Комбат по-вайнахски.
Черт его знает, какой там голосок у этого бородача – по крайней мере не сопрано. Гадать бесполезно. Попал, значит попал. Мимо – ну что ж, рано или поздно придется обозначить свое присутствие.
То ли тембр выдал Комбата, то ли акцент чужака проявился даже в одном-единственном слове. Только он сразу понял по гортанным возгласам, что подмена раскрыта. Сейчас вся свора сбежится сюда.
Быстро забрав два запасных магазина, он резво сорвался с места. Насколько не спешил до сих пор, настолько теперь гнал вперед – протискивался, проползал, карабкался вверх и спрыгивал вниз. Кто-то заметил его, пустил очередь. Он не стал отстреливаться, отвечать.
Красиво, конечно, было бы занять оборону, вступить в схватку теперь, когда он обзавелся оружием. В двадцать с небольшим Рублев, наверное, поступил бы только так. Но теперь он уже знал цену геройству. За геройством кроется не правильный расчет, своя или чужая ошибка. Если это ошибка начальства и деваться уже некуда, тогда геройствуй – может, и медаль повесят… Если отвечаешь сам за себя, тогда подвигам не должно быть места.
\"Не ввязываться в драку, не огрызаться на лай из первого попавшегося ствола”, – таково было его кредо. Помнил, во имя чего он здесь.
* * *
Ворона с Аллой постепенно осваивались на чужой заброшенной даче. Она подмела мышиный помет, протерла пыль. Как только стемнело, он наносил воды из колодца, залил в емкость для летнего душа.
– Спасибо. Пойду сполоснусь.
– Завтра сходишь, когда согреется водичка.
– Нет уж, я до завтра не доживу.
– Обмылок я здесь нашел, а вот полотенце… – Вороне нравилось заботиться о женщине, лишь бы это только не вменяли ему в обязанность.
Алла задержалась, обсыхая на теплом ночном ветерке. Вернулась довольная, с влажными волосами и кожей.
– А ты не хочешь?
– Еще столько же таскать? Ну его на фиг. Она чувствовала себя легко и свободно с этим парнем в черных джинсах. Незаметно закурили, стали говорить “за жизнь”.
– Сразу не разберешься, где повезло, а где – нет, – философски заметил Ворона. – Вроде бы удача, большие бабки оторвал. Оказалось, это только начало. А дальше пошло, поехало.
– Большие – это сколько?
– Хватит, чтобы превратить эту лачугу в шикарную виллу.
Ворона не столько хотел скрыть свои достижения, сколько заинтриговать. Он хорошо знал, что женское любопытство, это уже влечение.
– У меня тоже случались такие варианты. Вроде думаешь все, попала в светлое будущее. А потом такой мрак начинается.
Стала ругать турецкого друга, соблазнившего ее уехать.
– Решил домработницу бесплатную заиметь. Они там уверены, что каждая баба из бывшего Союза готова трудиться день и ночь, как пчелка, ради права жить за бугром.
– Знаю, слыхал. За рубежом – за рупь ежом.
– Из-за вас, между прочим, мужиков недоделанных. Не можете нам здесь пристойную жизнь обеспечить.
– Легко сказать. Может, ты подскажешь?
– Это не для слабых умов, – отмахнулась Алла.
Свет обязались не зажигать, и она чувствовала себя непривычно: в темноте, наедине с мужчиной, но не в постели. Как будто вернулась в детство, в собственный двор, где высиживала на лестнице до последнего, когда остальных уже зазывали домой. Оставались вчетвером, потом втроем, вдвоем, рассказывали разные истории.
Вот и сейчас Ворона красочно описывал случаи из своей практики. Ее не волновало, чистая это правда или приукрашенная.
– С тобой опасно связываться, – сказала она, как сказала бы девочка Алла.
– Я самый безопасный человек на свете. Прихожу и ухожу тихонько, никого лишний раз не побеспокою.
За окном колыхались от ветра густые заросли сорняков, стрекотали кузнечики.
– В городе тишина другая, правда? Как по-твоему, долго нам здесь еще торчать?
– Без понятия. Мне пока еще не надоело. Подождем Бориса, посмотрим, какие есть варианты.
– Ты про него, наверное, больше моего знаешь. Чем он вообще занимается, что здесь потерял, в Баку?
– Со мной тоже не делился. Он вообще дядька серьезный, думаю и дела у него такие же серьезные. Не личный интерес.
– Я сперва ругала его про себя – какого хрена нужно было моим братом представляться? Теперь думаю: был бы у меня на самом деле такой старший брат…
– Разница в возрасте приличная. Для бати еще молод. Для брата староват.
– Еще поймала себя на мысли, что волнуюсь – как он сейчас? Разбирается с кем-то или с ним разбираются?
– Если я что-то в этом деле волоку, то опыта ему не занимать.
– Все в жизни – дело случая, тем более, когда начинают стрелять. Было бы здесь что пить, выпили бы за него, за удачу.
– Чисто, я уже все исследовал. Даже сорняки, думал, может, конопля найдется.
– На планохора ты не похож.
– “Ай спасибо, джана, за посылку. Ай, спасибо, джана, за мастырку. Этих мусоров ты обманула и кусочек плана мне вернула”, – тихонько напел Ворона и засмеялся.
– Помню. У нас пацаны во дворе пели под гитару.
– Ее уже лет сорок поют… Я не планохор, балуюсь только иногда по чуть-чуть, чтобы сердце не посадить.
– Ладно, не оправдывайся. Все мы хороши!
Глава 5
Комбат затих в обнимку с автоматом под колесами навсегда застывшего грейдера. Здесь внизу валялись кучей сотни больших и малых деталей, словно высыпавшиеся из чрева машины: винты, гайки, хомуты, прокладки, шарики и обоймы от подшипников. Все раскуроченное или насквозь проеденное ржавчиной – более или менее сохранившееся давно уже забрали “золотоискатели”.
Сбежавшиеся с разных концов свалки боевики бродили вокруг, переговаривались, проверяли все подряд. Иногда, опасаясь залезать внутрь той или другой машины, расстреливали ее из автоматов. Если даже они заглянут сюда, под грейдер, то увидят только гору мелочевки, больше ничего…
Опасность пока миновала, чеченцы прошли дальше. Комбат лежал и думал о том, что ему нужно подобраться поближе к транспорту, на котором явилась эта команда. Запомнить номера “Урала” и обоих микроавтобусов. Большого начальства пока нет. Если оно так и не явится, тогда вряд ли он что-то поимеет, кроме этих номеров.
Рацию он выкинул почти сразу. Было, конечно, искушение подержать ее немного у себя, послушать врагов. Но, во-первых, они вряд ли будут болтать лишнее, во-вторых, его познания в чужом языке непростительно слабы. В-третьих, одиночке лучше не иметь с собой никаких приборов, излучающих электромагнитные волны. Бандиты настропалились уже пользоваться последними достижениями техники. Может, в одной из машин есть устройство, отслеживающее по сигналу перемещение каждой из раций.
Сколько здесь всего боевиков? Человек пятнадцать он видел своими глазами. Откуда такое уважение, он ведь ничем себя не проявил? Или все дело в специфике материка, обильно населенного птицами – посчитали, что меньшим количеством его не прочесать.
Теперь, когда началась облава, свалка уже не казалась Комбату такой обширной. Теперь он предпочел бы, чтобы она была раза в три больше. Вылез из укрытия, огляделся по сторонам. По ошибке спикировавшая чайка легонько задела крылом по плечу. Море где-то недалеко. Здесь, на Апшероне, в какую сторону ни двинешься, окажешься на морском берегу.
Рублев снова направился к оконечности свалки, откуда пятился назад. Увидел машины на открытом месте. Далековато. Иметь бы сейчас винтовку с оптическим прицелом, мигом прочел бы номера. А теперь… Вон дежурит один, вон другой, открытое пространство легко простреливается.
Что, если попробовать отвлечь их, увести за собой. Комбат слегка обозначил себя на гребне мусорного холма и ушел в сторону. Одна, другая очередь. Нет, суки, даже шага не хотят сделать. Это уже не абреки, которые стараются перещеголять друг друга в лихости. Жизнь заставила привыкнуть к дисциплине.
Передали, наверное, по рации для тех, кто слишком далеко ушел и нечетко смог сориентироваться по звуку выстрелов. А сами сидят, нос не высовывают. Снова придется отходить.
Комбат перевел автомат на стрельбу одиночными. Дождался цели и свалил фигуру в камуфляже вниз с холма. Сам он тоже стал в маскировочной одежде – от белого цвета рубашки не осталось ничего, все скрылось под пятнами: рыжими отметинами ржавчины и черными – золы.
Ему бы ствол с глушителем, он бы разобрался с этой стаей. А так.., каждый выстрел гремит громом, перекрывая птичьи голоса. И сразу вокруг начинает затягиваться петля.
* * *
С какого-то момента боевики вдруг прекратили активные поиски и затаились. Свалка как будто совершенно обезлюдела – “золотоискатели”, напуганные видом вооруженных людей, попрятались еще раньше, уж они-то знали здесь самые укромные щели.
Комбат не сразу понял причину затишья. Неужели бандиты рассчитывают, что он утратит бдительность, поверит в их уход? Вряд ли. Или решили дождаться темноты? Скорей всего так. Надеются, что ночью русский попытается уйти и его удастся засечь приборами ночного видения.
С наступлением темноты станет еще хуже. Если он не ошибся по поводу приборов ночного видения, тогда чеченцы получат дополнительное преимущество.
В сложных ситуациях Рублев всегда вспоминал павших товарищей. Каждый из них как будто возложил на него свои обязанности, и этот груз не пригибал, а, наоборот, распрямлял, добавляя силы.
Сейчас Комбат вспомнил три обгорелых трупа. Двое незнакомых ему ребят точно так же ждали возвращения, как и Коля Красильников. Их он не знал по имени, ни разу не видел в лицо, но еще раз пообещал всем троим довести начатое до конца.
До наступления сумерек он прополз по извилистой линии не меньше километра. Хотел подобраться к машинам с другой стороны. И здесь нужно было как-то преодолеть широкий отрезок чистого от мусора и растительности пространства, кусок плоской, как стол, поверхности.
Часть отрезка он преодолел. Но его все время не покидало ощущение опасности. Его уже взяли на прицел и просто подпускают, чтобы не успел откатиться под прикрытие крайнего мусорного холма.
Он попятился обратно, чтобы проверить свое предположение. Пуля сразу же чиркнула в нескольких сантиметрах. Срочно назад – петляя, дергаясь то вправо, то влево, вскакивая на ноги, катясь кубарем. Длинная очередь петляла и дергалась вслед, но все-таки запаздывала на долю секунды. Вжавшись в спасительный мусор, Комбат отругал себя за неоправданный риск.
Темнота наступила очень быстро, как будто высоко, за матовым стеклом небосвода выключили лампочки. Ни одной звезды взамен, только желтая круглая дырка луны. Полуистлевших частиц, с которыми играет ветер, уже не видно, зато теперь слышно, как они шелестят, шепчутся над головой.
Боевики снова задвигались, у одного Комбат кое-как разглядел шлем с очками. Современная штука, не то что те допотопные приборы, которыми пользуются в российской армии до сих пор – здоровенный аккумулятор надо таскать за собой, проклиная все на свете…
* * *
– Не знаю как тебе, но мне здесь ничего хорошего не светит, – вздохнул Ворона. – Слава богу, контейнеры мне не нужны, чтобы импортную мебель вывозить. Могу вот так и слинять – в майке и джинсах.
– Я тоже, сам понимаешь, не жажду здесь оставаться. Только в России мне тоже ловить нечего.
– В Россию еще попасть надо! Это раньше вместо границы был проходной двор, а теперь все гораздо сложнее. Горными тропами ходить опасно – или пограничники по ошибке подстрелят или чечены заловят. По трассе на Ростов, говорят, шманают с ног до головы.
Не для того я здесь рисковал, чтобы у меня там баксы отобрали.
– А если поделиться заранее?
– Терпеть не могу тех, кто снимает бабки за одну только подпись на документе.
По отсвету на тутовом дереве стало понятно, что в соседнем доме за каменным забором кто-то зажег на веранде свет. В сортир, наверное, – отлить. Что еще среди ночи надо?
– А тебе еще не приспичило? Скажи – проведу.
– Зачем мне провожатый? – удивилась Алла.
– Темнота, заросли.
– Чего-чего, а темноты я давным-давно не боюсь. Я о другом беспокоюсь: могут нас выследить или нет? Какого черта этот свет там включился?
– Если за нами придут, то свет включать не станут, это я тебе гарантирую.
– За нами? За кем-то одним придут. У нас с тобой проблемы разные.
– Откуда ты знаешь, вдруг одна и та же фирма нами интересуется?
Отсвет на листьях дерева пропал, желтая луна снова осталась вне конкуренции.
– Черт его знает, кто решил меня караулить. Только сегодня я точно не засну.
– Отоспимся утром, делать все равно нечего.
– Тебе же поручили тут веревки какие-то по периметру натягивать.
– Смех один! Это у него рецидивы боевого прошлого. Забыл, где находится. Растяжки.., хорошо еще окопы рыть не заставил. Шум я и так услышу, не нужно мне никакой бутафории. Бегаешь быстро?
– Не знаю, давно не пробовала. Последние три месяца с дивана почти не слезала, подряд все фильмы смотрела по кабельному… Что за луна сегодня ночью, как будто насквозь просвечивает. Обними меня, а то неуютно как-то.
* * *
Терпение у противника лопнуло. Сначала Комбат услышал, как “Урал” куда-то отъехал и вернулся через минут сорок. Потом отчетливо запахло бензином. “Поджигать будут свалку, – понял Рублев и вспомнил про обитающую здесь братию. – Задохнутся ведь в своих щелях”.
Самые первые призрачно-белые облачка дыма поднялись вверх, а птицы уже встревожились, закружили на высоких скоростях, сбиваясь в стаи. Комбат поглядел вокруг – мусор как будто специально подготовлен, чтобы вспыхнуть без задержки. Наверняка здесь случаются пожары, даже без чьего-то намерения. Если производить раскопки, обязательно встретятся несколько слоев черноты.
Свалку подожгли со всех сторон. Запах дыма, разносимый ветром, начисто забил все другие запахи. Луна, и без того уже поблекшая в преддверии утра, замутилась окончательно. Зато вдали показалась цепочка огоньков. На самом деле пламя, продвигающееся с дальнего конца свалки, набрало в высоту половину человеческого роста.
Скоро здесь станет светло, как днем. Этому свету даже дым помехой не будет. Потихоньку горьковатый туман просачивался в легкие. Комбат откашлялся, сплюнул в тщетной попытке избавиться от хорошо знакомого привкуса.
Мимо пробежал, нелепо размахивая руками, человек в кургузом пиджачке и спортивных штанах до того истрепанных, что ниже колен они развевались лохмотьями. Возможно, в нем не заподозрят врага и беспрепятственно дадут выскочить из опасной зоны.
Кажется все, кольцо замкнулось. Теперь, когда практически все границы свалки охвачены огнем, можно распрямиться в полный рост. Здесь, внутри он полновластный хозяин, чеченцы убрались все до одного. Их замысел прост – растянуться вокруг свалки, на случай, если ему удастся прорваться сквозь пламя. Сколько все-таки у них людей – сейчас это особенно важно.
Сквозь треск и искры доносилось рычание “Урала” – то затихающее, то снова приближающееся. Значит, машина объезжает свалку, действует на подстраховке, на третьей линии.
Кто-то сзади истошно заголосил. Обернувшись, Комбат увидел лохматого типа с несколькими сумками, набитыми до отказа. На нем были надеты кое-как сразу несколько маек, куртка и плащ без единой пуговицы. Спина уже тлела. Где он успел подхватить искру? Замешкался с утильсырьем?
– Туда! – показал Комбат. – И кричи погромче, как сейчас. А то еще обознаются.
\"Золотоискатель” бессмысленно вытаращил глаза, но торопливо заковылял с сумками в указанном направлении.
\"Пора и мне определяться”, – подумал Комбат.
Дым уже валил густыми черно-белыми клубами, подсвеченными багровым. Ветер подгонял пламя, сокращая время на раздумья. Зато его напор иногда раздвигал дымовую завесу, даря несколько глотков свежего воздуха.
Комбат столько раз имел дело с огнем, что уже перестал рассматривать его как врага. Скорей как хорошего знакомого, который может иногда побуянить.
Наконец Комбат выбрал место для прорыва и ринулся вперед с автоматом наперевес, не пригибаясь и не петляя.
Вот она уже рядом – ослепительно яркая полоса. Сколько в ней метров – десять, двадцать? Накатывается, как волна, только чуть помедленнее. Хотя бы ведро воды – облиться с головы до ног. Комбат обмотался тряпками в несколько слоев. Руки и особенно ноги. Тряпки, конечно, вспыхнут, но по крайней мере огонь не сразу доберется до кожи, секунд пять уйдет, чтобы они прогорели. Автомат и два запасных рожка закутал еще бережней.
Глава 6
Багауддина не собирались привлекать к облаве, он вызвался сам. И теперь стоял, пристально вглядываясь в огонь, держа палец на спусковом крючке. Как ему хотелось, чтобы русский выскочил именно здесь. Он не стал бы его убивать ни в коем случае. Полоснул бы по ногам – и дело сделано. Пусть расстреливает хоть десять магазинов. Обездвиженный, на голой земле, он уже не боец.
Зачем здесь вообще собрали столько народа? Если бы дело поручили одному Багауддину, он давно бы приволок русского в наморднике и обошелся бы без всякого фейерверка. Но начальство не переубедишь. Они хотят гарантию, а в результате получают неразбериху.
Рано или поздно притащатся трое-четверо милицейских чинов – жирных, с лоснящимися щеками и высокими тульями фуражек. Станут притворно размахивать руками. И деньги, нужные для дела Ичкерии, пойдут на взятку этим ничтожествам, чтобы держали язык за зубами.
Багауддин стоял, опустившись на одно колено, в привычной позиции для стрельбы. Справа и слева он мог различить своих соседей, за исключением тех случаев, когда ветер, словно гоняющийся за своим хвостом, особенно сильно дул сюда, на них. Тогда дым стелился слишком низко.
Впрочем, направо и налево Багауддин не так часто поглядывал – все его внимание было обращено на “свой” сектор свалки. Глаза не уставали вглядываться в пламя, в надежде различить мчащийся силуэт. Огонь успел продвинуться вперед, оставив после себя узкую полоску сгоревшего дотла мусора.
Держа палец на спусковом крючке, Багауддин молился о добыче. И тут справа случилось что-то непонятное. Дымящийся клубок, совсем небольшой при взгляде отсюда, вылетел на открытое место между Багауддином и его удаленным метров на двести соседом, но гораздо ближе к последнему.
Клубок разложился в человека, на бегу стряхивающего с себя какие-то ошметки, а сосед, наоборот, сложился и повалился набок, не успев даже выстрелить.
Зато дал очередь Багауддин. Первая вышла слишком торопливой, он приготовился пустить вторую. Задержал дыхание, стиснул зубы и вдруг заметил “Урал”, совершающий очередной круг. Проклятье. Сейчас он перекроет видимость! Хоть бы они быстро сориентировались!
Багауддин побежал вперед, яростно пиная ботинками высохшую, закаменевшую почву. Мутное от дыма, озаренное светом пожара изображение подпрыгивало и дергалось перед глазами. Он увидел, как из машины открыли огонь, как русский выстрелил в ответ, а потом зацепился за борт. Увидел еще две фигуры моджахедов, бегущих вслед за автоматными очередями. Притормозив, он выпустил весь остаток магазина. На мгновение ему показалось, что он-таки ранил врага.
Но русский смог пробраться в кабину. “Урал” прибавил ходу, на повороте кто-то вылетел вниз головой – наверное, водитель. Не спуская глаз с машины, Багауддин привычным, почти неосознанным движением вставил новый рожок. Он ожидал, что траектория движения изменится – ничего подобного, русский продолжал мчать по прежней окружности. Сбил кого-то по пути. Заговоренный он, что ли? Даже пули не берут!
Русский все-таки развернулся прочь от свалки, попытался уйти. За “Уралом” бросились вдогонку на микроавтобусах. Мчали по бездорожью, по полю с торчащими нефтяными вышками, давно стоящими без дела, давно высосавшими из-под земли всю черную кровь. Здесь наконец “Урал” достали из гранатомета. Голубоватой вспышкой полыхнули в кузове несколько канистр с бензином, привезенные для “растопки” свалки и оказавшиеся лишними.
Вспыхнул не только “Урал”. Низко стелющиеся огоньки пробежали по земле, насквозь пропитанной горючим материалом. При старинном способе добычи часть нефти терялась, разливаясь возле вышки по земле. За столько десятилетий она никуда не испарилась и не просочилась в нижние слои. Она ждала своего часа.
Огоньки гурьбой подбежали к одной вышке, ко второй. Каждая осветилась до самой макушки, как новогодняя елка. Семимильными шагами голубые светлячки разбегались по старому нефтяному полю. От раздуваемого скоростью ветра “Урал” превратился в большой факел…
* * *
Ариф только что отвез иностранца в аэропорт Бина и вернулся к гостинице. Здесь стояло еще машин пять. Все свои, каждый таксист когда-то получил санкцию от Кямрана или от Ильяса. Шаин-мюэллим такой мелочевкой не занимается. И правильно: нельзя объять необъятное.
Пять машин многовато на ночь, не каждому достанется клиент. Тонкий ручеек просачивается из казино, под утро будет больше, человек двадцать. Но все на своих машинах или со своим водителем. Или иностранцы, которым вообще никуда не надо ехать, только спуститься на лифте в номер.
Ариф в полудреме слушал радио, и вдруг в приоткрытое окно ему послышался легкий свист. Обернулся – вроде бы никого. И только со второго взгляда различил фигуру недалеко от фонтана – уже не подсвеченного, пенящегося в темноте.
Кому свистят? Ощущение такое, будто ему, Арифу. Подъехать на всякий случай, поглядеть. К своему удивлению, он увидел русского, еле державшегося на ногах.
Вид Бориса ошарашил таксиста. Лицо и руки в саже, от одежды остались обгорелые клочья. Бережно, как ребенка, держит в руках какой-то предмет – обмотанный, запеленатый.
– Каскадером поработать пришлось. Есть у тебя подстелить что на сиденье? А то еще запачкаю.
– Где тебя угораздило так, начальник? Давай больница скорой помощи едем.
– Обойдемся, ничего серьезного. Забинтоваться только надо. Знаешь, где дежурная аптека?
– Сейчас одним мигом.
Занятый своим будничным делом, Ариф понятия не имел об истинном положении дел, считал, что русский по-прежнему работает на Шаина.
– Хочешь номере ложись, я привезу.
– Мне бы еще шмотки раздобыть. Или ты считаешь, что так я тоже неплохо смотрюсь? – слегка поморщившись, Комбат осторожно откинулся на спинку кресла – Совсем даже хорошо, – подтвердил вежливый Ариф. – Только переодеться лучше станет.
– Проблема в том, что смены под рукой нет.
– Можем домой ко мне заезжать, свой брюки-рубашка вынесу.
– К тебе заезжать не надо, зачем семейство будить? И одежду твою не надену, признают чья – пожалеешь, что одолжил. Вообще лучше помалкивай о нашей теперешней встрече. Даже во сне не вспоминай.
Ариф вернулся из аптеки с бинтами. Переместившись на заднее сиденье, Комбат сноровисто обматывал себе торс, потом ноги от щиколоток. Колени оставил свободными, чтобы перевязка не сковывала движения.
– Ничего я тебе не напоминаю? Как насчет египетской мумии – их, по-моему, тоже так пеленали.
– Зачем себя с мертвыми сравниваешь? – укоризненно произнес Ариф.
Он причмокнул губами и потянул себя за мочку уха, чтобы порча от неосторожного слова не заразила заодно и его.
– С одеждой я вопрос решу. Есть у меня другая задача, посложнее. Микроавтобус “Мерседес” вишневого цвета, номер ZLK 342C. Не подскажешь, как быстрее разведать, чей он? Через гаишников?
– Зачем, к Арифу обращайся. Ариф уже сколько лет по городу колесит. Цвет такой красный-красный?
– Вишневый, – терпеливо повторил Рублев.
– Красных микроавтобусов всего три “Мерседеса”, если только за последний время никто новый себе не пригонял. Один у директора Центрального рынка, другой у нефтяной компании, где нашего президента сын начальник. Третий.., третий магазин “Атлантик”. Помнишь я рассказал – самый дорогой в городе, одежда простой человек не по карману.
– Ты еще видел, как араб оттуда выходил.
– Из магазина? Да, конечно. Больше не видел, только один раз. И сюда в ресторан пока не заходит. Импортный машин здесь у нас много, а микроавтобус мало совсем. “Мерседес” вишневый только эти три – сто процентов. Если никто себе новый не пригонял.
* * *
За полчаса до открытия магазина Рублев стоял на крыше здания, возле отверстия неширокой крашеной трубы. Вентиляционная система. На каждый из просторных торговых залов потребовалось бы черт знает сколько кондиционеров. Здесь ограничились вентиляцией – для более эффективной тяги такие трубы обязательно выводятся вверх, на крышу.
Недалеко от выходного отверстия стоит стальная решетка. Установлена между отдельными секциями трубы, вмурована в кирпич. Если б стояла сверху, ее бы гораздо проще было выломать. А там, двумя метрами ниже, во что прикажете упереться – в гладкие стенки? Или встать ногами на решетку и вырывать ее вместе с самим собой?
Комбат соскользнул вниз, разобрал стяжки, соединяющие две секции вентиляционной трубы. Вылез обратно на крышу и стал осторожно вытягивать двухметровый кусок, чтобы не быть замеченным снизу. Вытягивал и одновременно сгибал – благо оцинкованная жесть легко поддавалась.
Теперь открылся неширокий проем в кирпичной кладке и это уже устраивало Комбата гораздо больше. Здесь ему было во что упереться. Вооружившись заранее заготовленным небольшим обрезком арматуры, он стал аккуратно расковыривать кладку возле решетки. Поднял наверх пять кирпичей, потом еще пять. Бережно достал решетку. Теперь вперед и вниз.
Главное, притормаживать, чтобы не разогнаться, как на аттракционе, и не вылететь случайно в торговый зал. Канал идет вертикально вниз, потом загибается. Как он проходит, над какими помещениями – заранее не угадаешь.
Рублев стал медленно, бесшумно опускаться, упираясь ладонями и босыми пятками в гладкую внутреннюю поверхность трубы, нащупывая стыки. Услышав голоса, он притормаживал, ждал. Потом двигался дальше.
Трудный вертикальный участок закончился, вентиляционный канал вышел на уровень зала и теперь приближался к нему по горизонтали. С черепашьей скоростью Рублев дополз почти до самого конца.
Здесь тоже вмурована решетка, но она пускай стоит: зал его интересует меньше всего. Торговля уже началась, слышны отголоски разговоров и шарканье ног. Теперь можно перевести дух, дать передохнуть подпаленной, ставшей чувствительной коже. Бинты, конечно, смягчают касание, но все равно все тело зудит. Саднит каждый участок кожи, даже те, которые не тронул огонь.
Из глухо доносящихся разговоров он мало что понимал. По тону можно догадаться – ничего особенно важного. За два часа лежания на животе и осторожного ползания взад-вперед, он уже различал действующих лиц по голосам и звуку шагов. Бойкий, скорее всего, менеджер. Немногословный, чьи шаги монотонно удаляются и возвращаются, похоже, охранник. Молодой женский голос, отвечающий на телефонные звонки может принадлежать секретарше или сотруднице низшего звена, дающей справки по телефону насчет товаров и услуг.
Звяканье чашки о блюдце, запах кофе. Имя Муса. Не такое уж редкое, но сейчас оно заставило насторожиться. Так звали человека, который контактировал с таможенниками по поводу контрабанды – то ли оружия, то ли боеприпасов.
Явился кто-то новый, с ним почтительно здороваются. Говорит медленно, с большим акцентом. Знакомый, черт возьми голос. Да это араб – один из тех двоих, чью беседу Комбат слышал за ресторанным столиком. Теплее, теплее…
Может, стоило и сюда вломиться, как в таможню? Нет, интуиция подсказывает, что здесь такое не пройдет. Надо потерпеть, не имея возможности ни кашлянуть, ни покурить.
\"Вот снова “друг” проследовал мимо – ты уже фиксируешь его походку. Неспроста ты обратил на него внимание. Удивительно, как судьба дает тебе в руки шанс. Только человек, как правило, оказывается не готовым его использовать. И приходится потом добиваться – потом, кровью. В горле першит от дыма, хочется выкашлять последние его остатки. А твой араб с кем-то разговаривает, перешел на родной язык. На этот раз уже собеседник запинается время от времени, поправляет сам себя”.
Узкая, шириной с лезвие ножа щель – стык между секциями трубы. Если прильнуть к ней глазом, кое-что можно разглядеть. Светло-зеленый цвет – цвет стены? Промелькнул темный и снова восстановился светло-зеленый. Нет ничего тяжелее ожидания, когда от тебя мало что зависит. Даже голову неудобно наклонить, чтобы взглянуть в прорезь под другим углом.
Чьи-то темные густые волосы на макушке. Ладонь, странно сморщенная, – все, ушла в сторону. Ладонь не старого человека, не морщинистая. Чем-то напоминает виденное на свалке – сплошные оболочки, все внутри иссушено и выпито солнцем. “Сморщенный как сухофрукт” – так, кажется говорила девушка-декларант. Если у этого типа и лицо такое же, значит она выразилась очень точно.
Проскочило новое имя – Иван. Это еще о ком? Кажется, разведку пора заканчивать. И переводить разговор на понятный язык.
Глава 7
Под утро летчик видел зарево пожара и дым – из-за переменного ветра он поднимался в небо отдельными седыми космами. Пожар не вызвал большого интереса, любая свалка загоралась раз в полгода.
Двумя часами раньше летчик посадил “винт” на идеальной площадке – горном лугу, укрытом со всех четырех сторон. Там, в царстве тени, трава уцелела во всем великолепии. Она была низкорослой, словно подстриженная газонокосилкой, не полегла от внезапного вихря, а только причесалась, будто гребешком. При свете луны она выглядела голубой.
Повалился на луг и долго катался вправо-влево. Потом уткнулся в траву лицом и застыл. Тикал внутренний счетчик, не глядя на часы, лежащий ничком человек мог сказать, что прошло пять с половиной минут после посадки.
Он мысленно проклял эту свою не так давно приобретенную способность, поставил будильник наручных часов на 2:30, чтобы не думать больше о времени.
Летчик скинул ботинки, сделал несколько шагов босиком и вдруг подумал, что насилует заповедный луг, как насилуют в темноте случайно встретившуюся на дороге женщину.
Жадно, второпях. Сам он никогда не брал женщину против ее воли, даже не представлял, как это делается, но именно такое сравнение пришло ему в голову.
Он присел на корточки, стал разглаживать траву ладонями, словно извиняясь за свой натиск. И впервые за многие месяцы ощутил смертельную усталость в каждой клетке…
Взлетев, сделал несколько кругов над лугом, уже потонувшим в темноте, словно опустившимся на дно. Безумно хотелось взять с собой в кабину пахучей травы, чтобы днем увидеть сон о детстве, о коротком и прохладном северном лете. Но он не посмел сорвать даже стебелек.
Через два часа после взлета добрался до огромного клюва Апшеронского полуострова. Слева по курсу заискрилась россыпь драгоценных бисеринок – фонари еще спящей окраины Баку. Справа космы дыма над свалкой напомнили войну, технику, горящую на жарких полях восьмидесятых годов.
Здесь это всего лишь мусорная свалка, здесь все сдано по доброй воле и сражаться не с кем. Его оставили в покое, считают чокнутым. Партия давно сыграна, а он вцепился в свои фишки и бегает кругами, чтобы не отняли…
* * *
Они лежали на одной подстилке, в зарослях сорняков. Солнце стояло высоко, и растения не мешали загорать.
– Простор! Не то что в городе. Давно я такого широкого неба не видела. Вроде бы опять привязана к месту и все равно чувствуешь себя на свободе. Кажется, ничего вокруг нет – ни заборов, ни дач.
– По кайфу. Мне тоже кажется, что я потом когда-нибудь вспомню этот момент. И скажу себе – вот тогда на самом деле было по кайфу.
– А что это значит – по кайфу? В твоем понимании.
Ворона пожал плечами.
– Хорошо. Даже больше, чем хорошо.
– Блин… – Алла отвернулась и стукнула кулаком по земле, сломав несколько сухих стеблей.
– Чего ты?
– Да ничего! Просто подумала, как мало мне за столько лет выпало хорошего.
– За столько лет? Скажешь тоже. Ты еще девочка!
– Для тебя так старовата. Не подумай, что на комплимент напрашиваюсь.
– Что значит, старовата? Женщина и должна быть старше. Тихо! – Ворона приподнялся и приложил палец к губам.
Алла обратилась в слух, но так ничего и не разобрала, кроме стрекотанья кузнечиков. Ворона слышал больше – это было написано у него на лице. Голый, как лежал, переместился ближе к забору, сделал ей знак рукой, чтобы оставалась на месте.
Почувствовав себя беззащитной, Алла застегнула лифчик. Зачем-то сняла с пальца и зажала в ладони кольцо с небольшим бриллиантиком. Наконец ей удалось расслышать женский визгливый голос. Слов все равно не разобрать. О чем там речь? Что могло растревожить Ворону?
Он вернулся бледный – даже загар сполз с лица.
– Ушли.
– Кто?
– Мусора. Спрашивали про нас с тобой у соседей.
– Не может быть!
– Я тоже ушам своим не поверил! Уже нащупали, гады, где искать. А мы тут с тобой загораем, расслабляемся.
– Что теперь делать? Бежать?
– Куда? Тут, наверное, уже вся округа в курсе наших примет. Если только ночью.
– А сюда не постучатся?
– Не должны. Соседка сказала, что здесь никто не живет.
– Вот как раз и заподозрят. В пустом доме сам Бог велел прятаться.
– Мелькнуло у них подозрение. Спрашивали, не видела ли света, не слышала ли голосов. Слава богу, мы с тобой отношения не выясняли.
– Давай внутрь, а то еще заглянут через забор.
– Обалдеют от нашей наглости. Они бегают по жаре высунув язык, а мы лежим себе, загораем.
– В первую секунду обалдеют, а потом… Хватит болтать. Молчим в тряпочку.
Оказавшись в доме, Ворона примостился у края окна, попытался вести наблюдение.
Но Алла оттащила его назад, покрутив у виска пальцем. Собственное ее сердце колотилось на всю округу.
Обняв Ворону, она прижалась к нему всем телом и поняла, что самым худшим было бы для нее сейчас потерять вот этого щуплого, узкоплечего парня с большим клювом и гибким позвоночником.
* * *
Комбат искал подходящее место, чтобы выбраться. На горизонтальном своем участке труба вентиляции почти везде проходила между железобетонной плитой перекрытия и навесным потолком, который не выдержал бы даже веса щуплого Вороны.
Прикусив от напряжения язык, Рублев раскрутил одними пальцами туго притянутые ключом гайки, даже те, что успели заржаветь. Ослабил стяжки. Наконец, дело было сделано – он начал медленно отгибать освободившийся конец секции, чтобы вылезти через брешь.
Снизу доносился разговор, к которому он уже перестал прислушиваться, иначе мозги бы закипели от тщетных попыток уловить смысл. Просунув голову и плечи наружу, в тусклый зазор между побеленной плитой и матовым, разбитым на квадраты потолком, он застыл, высматривая, за что зацепиться.
Времени на раздумья оставалось все меньше: вентиляционная труба с трудом выдерживала его вес. Потеряв связь со следующей секцией, нагруженный восьмьюдесятью пятью килограммами отросток прогибался все больше и больше.
Уцепиться не за что. Прыгать вниз? Но за дверью, в коридоре не должны слышать шум. Если рухнет половина потолка – все пойдет насмарку. Даже если вывалится вниз кусок стекла.
Один из матовых квадратов не закреплен на месте, а просто уложен сверху на рамку. Его можно вынуть без проблем, но как бы Комбат ни складывался, квадратный проем для него маловат.
Расслышав сверху отчетливый и близкий голос, двое в комнате окаменели. Потом как по команде подняли глаза и увидели дуло автомата, направленное вниз.
– Повторяю: всем тихо лечь на пол. Руки за голову.
Чеченец по имени Муса опустился на колени, потом растянулся посреди комнаты, сцепив на затылке костистые пальцы. Араб последовал его примеру. Тем временем Рублев просунул в проем правую руку, подбил снизу соседний кусок стекла. Вынул его быстро и аккуратно, затем сломал перегородку между двумя освободившимися гнездами – и спрыгнул с трехметровой высоты.
На счастье, пол был застлан ковром, иначе при всем желании Комбата его босые ноги произвели бы грохот. В следующую секунду он запер дверь изнутри и предупредил:
– Если спросят, ответите, чтобы подождали. Слишком важные вопросы. И без подвоха. При малейшей суете в коридоре – я не буду разбираться кто виноват.
Через две минуты Муса уже давал показания. Догадки Рублева по поводу гибели ребят подтвердились. Прошлое имело большое значение, но настоящее было куда важней. Кто знает, сколько времени ему отпущено на дознание?
Араб стал бормотать что-то на своем языке. Рублев ткнул его дулом в спину, но все равно не добился толку.
– По-русски не знает, – подтвердил Муса.
– Тогда будешь переводить!
Оба были в курсе всех подробностей ночной облавы на свалке, хоть и не присутствовали там лично. Оба были уверены, что русский, уцелев в одном пожаре, сгорел-таки в другом – на заброшенном нефтяном поле. И теперь, восставший из пепла, он казался им чуть ли не чертом – это добавило правдивости в их рассказы.
– Кто планировал операцию возле Насосной? Кто командовал?
– Я только грузом занимался, – говорил чеченец и его уши шевелились от страха. – Каждая поставка на моей шее висела.
– Кто должен был осуществлять приемку?
– Обычно это делал кто-то один из трех, – Муса назвал фамилии известных полевых командиров. – Когда пришли новости про русских, меня сняли с маршрута, поставили другого.
– Почему? – недоверчиво поинтересовался Комбат.
И тут же ногой придавил голову чеченца к полу – за дверью, в коридоре послышались тяжкие шаги. Кто-то проследовал дальше. Потом всплыл и потонул чей-то разговор с упоминанием французской фирмы – производителя модной одежды. Комбат вдруг обнаружил, что знает это название – реклама, на которую он не обращал никогда внимания, западала-таки в память.
– Давай дальше.
– Я занимаюсь таможней, документами, слежу за погрузкой. А нужен был человек с боевым опытом.
– Предположим. Откуда новости про русских пришли, откуда узнали сколько, когда, где?
– Откуда новости насчет русских приходят? Из Москвы. Подробностей не знаю, это тайна за семью печатями.
– Теперь я хочу послушать иностранца. Объясни ему, что мне тоже нужны конкретные координаты. Я не журналист, чтобы материал собирать, у меня другая профессия. И ухо тонкое, как у настройщика роялей, сразу почувствую фальшивый тон.
Глава 8
В гражданском аэропорту вдруг отложили рейсы до специального объявления. Пообещали, что на час, но пассажирам с трудом в это верилось. Закрытие аэропорта при идеальных погодных условиях послужило поводом для самых разных слухов. Одни говорили, что ждут важных персон, другие – что в одном из воздушных лайнеров обнаружилась при осмотре серьезная, чреватая катастрофой неисправность и теперь будут тщательно проверять все подряд. Третьи шептались об анонимном звонке: служба безопасности якобы получила предупреждение о группе террористов.
Последнюю версию подтверждали два БТРа, из которых высыпались солдаты в беретах и необычно большое количество милицейских чинов. Публику попросили покинуть здание аэропорта и тщательно проследили за исполнением указания.
Тем временем один из самолетов – “АН”, предназначенный для рейсов внутренних авиалиний – выкатили на самый край летного поля. На борт поднялись двое вооруженных людей, и началось ожидание. Оставшиеся в аэропорту люди тихо и напряженно переговаривались, посматривали вверх, в небо.
Наконец, разглядели то, чего ждали – вертолет с камуфляжной раскраской стал барражировать над аэропортом, а потом и вовсе завис…
Сорока минутами ранее, при очередной заправке к летчику обратились по рации. Впервые он услышал в шлемофоне взволнованный, взывающий о помощи голос:
– У нас ЧП, двое террористов захватили самолет. Мы не знаем, профессионалы это или нет. В любом случае жизнь пассажиров в опасности.
– Что от меня требуется? – спросил летчик, продолжая пристально наблюдать за ярко раскрашенным бензовозом и двумя работниками аэропорта.
Все стекла кабины были предусмотрительно закрыты листами обычного картона. В круглые прорези отлично просматривалось бетонное, уложенное на десятилетия покрытие военного аэропорта и свежее масляное пятно.
– Почему мы обратились к вам?.. Это ваши соотечественники, точнее, соплеменники. То есть они граждане нашей страны, но русские по национальности.
– Странно, – пробормотал летчик.
– Что вы говорите?
– Ничего-ничего, я слушаю.
– Утверждают, что с ними обошлись несправедливо. После того, как они изъявили желание уехать и получили российское гражданство, их с семьями якобы выкинули на улицу, не дав возможности продать квартиры. И еще что-то, еще какие-то претензии… Железная дорога отказалась контейнеры отправлять.
– Очень может быть.