- Что это вы затеяли, приятель? - тихо спросил Лакассань. В его голосе не было ни малейшего намека на слабость, которую он, судя по его виду, должен был испытывать.
- Бог с вами, Виктор, - растерянно пролепетал пан Кшиштоф, - что вы?.. Я лишь хотел поправить... Но как же?.. Вы в сознании? Матка боска, какая радость!
- Правда? - с лютой иронией спросил Лакассань. - Ах, да, вы же хотели узнать фамильную тайну! Единственная ваша тайна, Огинский, заключается в том, что вы - сын шлюхи, вор, мерзавец и шпион. Тихо, черт бы вас подрал! Гордость - это роскошь, которая вам не по карману, особенно сейчас. Я открыл вам вашу тайну, и если вы не вытащите меня из этой вонючей дыры, я открою ее всем желающим. Компрене ву?
Пан Кшиштоф мысленно заскрежетал зубами. Он предвидел что-нибудь в этом роде, но надежда, как известно, умирает последней. Теперь она, наконец, умерла, оставив Огинского наедине с его несчастливой судьбой.
- Я обдумывал это, - солгал он. - Да уберите же свою деревяшку, нас могут увидеть! Так вот, я думал, как вам помочь. Честно говоря, это очень трудно. Стены здесь толстые, решетки крепкие, и охрана, как ни странно, не оставляет желать лучшего. Попасть сюда, к вам, не так уж сложно, пока вы считаетесь лежащим в беспамятстве, но вытащить вас отсюда... Не знаю.
- А вы узнайте, - предложил Лакассань, убирая щепку от шеи пана Кшиштофа и пряча ее под одеяло. - Поинтересуйтесь. Не надо делать умное лицо. Тем более не надо советоваться со мной. Все, что я мог, я вам уже сказал. Это ваше дело, каким образом вы нейтрализуете охрану и вывезете меня отсюда. Я не могу до бесконечности притворяться полутрупом и, простите за подробности, регулярно мочиться под себя. Мне это надоело. И потом, это уже становится смешным. Здешний врач - дурак и недоучка, но даже он уже начинает поглядывать в мою сторону с некоторым сомнением. Думайте, Огинский! И думайте поскорее, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля. Единственный способ уцелеть для вас - освободить меня. Вы все поняли? Вижу, что поняли. Проваливайте. Я жду.
...И вот теперь пан Кшиштоф прятался за углом городской управы, дрожа от холода и нервного возбуждения, не в силах дождаться, когда же уберутся двое пьяниц, которые никак не могли расстаться друг с другом. Пистолет в его руке тоже дрожал; пан Кшиштоф из последних сил сдерживал непреодолимое желание спустить курок и посмотреть, что из этого получится. Он чувствовал, что рассудок у него начинает мутиться; ему хотелось кого-нибудь убить, и он уже готов был это сделать, когда калитка одного из расположенных по соседству домов отворилась и на улицу выбежал огромный, как медведь, и такой же косматый дворник, вооруженный увесистой березовой палкой. Вспыхнувшая было ссора прекратилась после двух глухих ударов этим примитивным, но весьма действенным орудием, и поле битвы осталось за дворником. Бородач, бормоча проклятия, наклонился, подобрал потерянную одним из пьяных шапку и, размахнувшись, с нечеловеческой силой запустил ею вслед отступающему неприятелю, сопроводив этот жест потоком площадной брани. После этого он трубно высморкался в два пальца, сунул свою дубину под мышку и, косолапо ступая, неторопливо удалился восвояси.
Стуча зубами от холода и осторожно переступая окоченевшими ногами, пан Кшиштоф с огромным трудом выждал еще полчаса, после чего, наконец, махнул рукой, подавая условный сигнал. Из темного переулка выскочили три неясные тени и, пригибаясь, перебежали улицу.
Одной из этих теней был лесник Силантий; двое других приходились ему племянниками. Эти племянники были настоящей находкой для пана Кшиштофа, который после свидания с Лакассанем пребывал в состоянии, близком к отчаянию, и уже подумывал о самоубийстве. Силантий обмолвился об их существовании нечаянно, с пьяных глаз, и уже тогда в его словах пану Кшиштофу почудилась какая-то надежда: Силантий обозвал племянников душегубами. Понадобилось огромное количество водки и несколько проведенных в задушевных беседах вечеров, чтобы заставить лесника разговориться по-настоящему. Выяснилось, что один из его племянников был отдан в солдаты вместо сына деревенского старосты, но бежал и стал жить разбоем, скрываясь в лесу. Второй племянник присоединился к брату, когда было объявлено, что он должен стать рекрутом взамен сбежавшего родственника. Силантий прикармливал и покрывал племянников, обитавших на территории, вверенной его попечению, и, насколько понял пан Кшиштоф, периодически принимал участие в дележе добычи. После этого он стал поить лесника еще усерднее, щедро соря деньгами, которые ему дала княжна Мария. Денег было жаль, но зато результат превзошел все ожидания: и племянники, и их дядюшка всего лишь за пятьсот рублей ассигнациями согласились помочь пану Кшиштофу в его рискованном предприятии. Чтобы добиться этого, Лакассаню пришлось сочинить басню, исполненную в духе времени: по его словам, Лакассань был посланником самого Бонапарта и привез крестьянам указ французского императора, в котором они, крестьяне, отныне и довеку объявлялись вольными землепашцами, между коими должно было поровну разделить барскую землю. Естественно, хитрые помещики прознали об этом, и посланца, который привез мужикам волю, заточили в темницу...
...В темноте сверкнула искра, и сейчас же оранжевым пламенем вспыхнул трут. Пан Кшиштоф присел, зажал ладонями уши и широко открыл рот. Через пару секунд в подвальном окне блеснуло пламя, что-то душераздирающе затрещало и оглушительно ахнуло. Тугая волна горячего воздуха толкнула пана Кшиштофа в лицо, сбросив с него шапку, над головой что-то пролетело, пронзительно визжа, и, с треском ударившись о стену на уровне второго этажа, осыпалось вниз градом мелких обломков и известковой пыли. Разлетевшиеся во все стороны обломки кирпича рыхлили свежий нетронутый снег, покрывая его бороздами и мелкими оспинами; где-то со звоном посыпались стекла. Огинский выпрямился, помотал головой, вытряхивая из волос кирпичную крошку, и бросился бежать вдоль стены, огибая угол здания и держа наготове пистолет.
Снова зазвенело стекло, и в одном из окон управы вспыхнуло, с каждой минутой разгораясь и набирая силу, дымное оранжевое пламя. Кирпичную пристройку, в которой размещалась тюрьма, заволакивало грязно-белое облако дыма и пыли, и в глубине этого облака, подсвечивая его красным, плясали языки огня. Со всех сторон послышались испуганные крики, в дыму заметались какие-то неясные фигуры, и, наконец, кто-то истошно завопил: \"Пожар! Горим!\"
Это была правда. Управа горела, и казавшиеся нестерпимо яркими в темноте языки пламени лизали кирпичные стены тюрьмы, словно пробуя их на вкус. Из нескольких окон, в том числе и из окна лазарета, где содержался Лакассань, лениво выползали подсвеченные огнем клубы дыма. Тьма вокруг управы потеснилась, стала гуще и чернее, и в ней вдруг один за другим родились три ярких огня - родились и, описывая в воздухе красивые дуги, полетели прямиком на крытую тесом крышу тюрьмы, оставляя за собой дымные следы и разбрызгивая вокруг капли жидкого пламени. Пылающие комья промасленного тряпья упали точно в цель, и крыша занялась - сначала лениво, нехотя, а потом все жарче и веселее.
Из разбитых окон лазарета вместе с клубами удушливого дыма доносились отчаянные вопли единственного пациента. \"Это есть огонь! - во всю глотку блажил Лакассань. - Я есть гореть! Спасать меня, спасать!\" Присевший в тени водовозной бочки пан Кшиштоф криво ухмыльнулся, подумав, что сподобился присутствовать при воистину чудесном исцелении безнадежного больного. Еще ему подумалось, как было бы славно, если бы этот пожар был настоящим: тогда его задача свелась бы только к тому, чтобы помешать охране вынести больного из лазарета раньше, чем рухнет кровля. Но о таком развитии событий можно было только мечтать: кирпич горит неохотно, а тесовая крыша все-таки была сыровата для настоящего пожара.
К управе начали сбегаться вооруженные кадушками и баграми полуодетые люди. Пан Кшиштоф выскочил из своего укрытия и смешался с добровольцами, торопившимися принять участие в тушении пожара.
Между тем из тюрьмы вывели заключенных. Их было что-то около полудюжины - какие-то кудлатые мужики в армяках и летних лаптях, среди которых выделялся своей дородной фигурой и более дорогой и чистой одеждой приказчик одного из местных помещиков, накануне напившийся до розовых слонов и высадивший три окна в доме престарелой графини Хвостовой. Заключенные жались друг к другу, как овцы, и, как овцы же, тупо щурились на огонь. Приказчик все порывался тушить пожар, но усатый солдат охраны, сердито ворча, всякий раз заталкивал его обратно в толпу арестантов, ловко орудуя прикладом ружья.
Шипела, превращаясь в пар на раскаленных кирпичах, выплеснутая из кадушек вода, стучали топоры, возбужденно кричали добровольные пожарные. Кто-то, излишне, по мнению пана Кшиштофа, смекалистый, кликнув помощников, катил к тюрьме водовозную бочку на колесах. Впрочем, это был напрасный труд: пан Кшиштоф лично выбил из бочки затычку, и вся вода вылилась оттуда еще два часа назад. Наконец, в распахнутых настежь дверях тюрьмы, кашляя от дыма, появились двое солдат, которые, за неимением носилок, тащили Лакассаня прямо вместе с койкой. В дверях койка с грохотом зацепилась за косяк. Солдат, шедший сзади, заорал, что его припекает. Лакассань вдруг легко соскочил со своего ложа и, сказавши: \"Я помогать\", с размаху вонзил что-то в шею переднего санитара. Пан Кшиштоф знал, что это было: та самая щепка, которой француз чуть было не проткнул его насквозь во время памятного свидания в лазарете...
Никто еще не успел сообразить, что происходит, когда из темноты рванул неровный, жидкий залп из двух старых ружей и одного пистолета. Один из охранников упал лицом в истоптанный снег, другой, выронив ружье, схватился за простреленное плечо и привалился к мокрой, курящейся горячим паром кирпичной стене. Пожилой унтер-офицер с седыми усами вскинул свое ружье, целясь в темноту. Пан Кшиштоф расчетливо дождался выстрела и выстрелил тоже. Пуля попала унтеру в шею, свалив его под ноги арестантам.
Огинский отшвырнул разряженный пистолет и побежал, на ходу вынимая из-за пояса второй. Он точно знал, куда бежать, и добежал вовремя. Из переулка галопом вылетели и резко осадили прямо перед ним двое всадников, каждый из которых держал на поводу оседланную лошадь.
- Силантий где? - крикнул пан Кшиштоф, взлетая в седло.
- Убили Силантия! - ответил один из племянников, чернобородый угрюмый верзила разбойничьего вида, и ударил лошадь пятками.
Из темноты вынырнул Лакассань и с неожиданной для умирающего легкостью запрыгнул на спину лошади. В руке у него был зажат солдатский тесак, и этим тесаком он без предупреждения ударил второго племянника убитого лесника прямо по темечку. Разбойник кувыркнулся с седла, упав на спину, и пан Кшиштоф увидел, как блестят, отражая пламя пожара, его широко открытые глаза.
- Ходу! - крикнул Лакассань, и Огинский пришпорил лошадь.
...Уже за городской заставой они нагнали чернобородого племянника Силантия, и пан Кшиштоф на всем скаку, даже не придержав коня, всадил ему пулю между лопаток.
***
Как и следовало ожидать, сразу же вслед за первым настоящим снегопадом наступила оттепель. Целый день с крыш и ветвей капала талая вода, и к вечеру снега на земле почти не осталось. Лишь в саду, у самых корней старых яблонь, он еще лежал маленькими тающими островками, и из него торчали желтовато-серые стебли мертвой травы.
Княжна вернулась с прогулки перед самым обедом и едва успела переодеться, как румяная Дуняша, чей румянец после исчезновения веселого француза сделался заметно бледнее, позвала ее к столу.
Княжна вздохнула. На аппетит она не жаловалась, но перспектива снова сидеть за огромным, богато сервированным столом в просторной столовой наедине с собственными мыслями ее угнетала. Она хотела кликнуть Дуняшу и приказать подать обед в спальню, но тут же передумала: это было бы проявлением слабости, которой она стыдилась. Конечно, прислуга восприняла бы такой каприз как нечто само собой разумеющееся, но Мария Андреевна полагала, что просто обязана держать себя в руках. Ее покойный дед не раз говорил ей, что жалость к себе есть вещь бесполезная, постыдная и крайне опасная, ибо она способна в кратчайший срок превратить человека в стенающее и хлюпающее ничтожество, коему цена - пригоршня прошлогоднего снега. И потом, сказала себе княжна, в чем, собственно, дело? Я здорова, богата, живу в прекрасном доме с уймой слуг, ни в чем особенно не нуждаясь, кроме, разве что, дружеского общения. Меня ждет обед, и что с того, что я съем его одна? Это ли причина для воздыхании, когда идет война и тысячи людей лишены крова и пищи?
Это были совершенно справедливые рассуждения, имевшие в себе только один, но весьма существенный, изъян: они нисколько не утешили княжну, а, напротив, заставили ее еще сильнее загрустить. Не желая признаваться в этом даже себе самой, Мария Андреевна твердым шагом направилась в столовую и на протяжении всего обеда была весела, улыбчива и ласкова с прислугой.
Отобедав, она вернулась к себе и едва успела устроиться в своем любимом кресле со свежим, еще не разрезанным романом на коленях, как в дверь постучали, и на пороге возникла Дуняша.
- Там до вас их светлость граф Бухвостов приехать изволили, - доложила она, - и с ним еще какие-то в мундире...
При последних словах ее щеки вдруг вспыхнули знакомым румянцем, и Мария Андреевна поняла, что Франция утратила свои позиции не только под Москвой, но и в сердце ее горничной.
- Что ты там лопочешь, - притворно хмурясь, сказала она, - говори толком! Какой еще мундир? Кто приехал?
- Не могу знать, - рдея, как утренняя заря, ответила горничная. Марии Андреевне показалось даже, что ее щеки бросают красноватый отсвет на стены. - Молодые, интересные, все в орденах и при сабле. Верно, свататься приехали к вашему сиятельству.
- Фу, глупая! - со смехом воскликнула княжна, в то же время с неловкостью ощущая, как ее собственные щеки помимо воли заливаются горячим румянцем. - Ну что за глупости ты болтаешь! Ступай, проводи господ в гостиную, да не стой подле них столбом, не то как раз сосватают!
- Оно бы и хорошо, - тоже смеясь и алея пуще прежнего, сказала Дуняша, - да ведь коли и сосватают, так уж верно не меня.
- Ох, распустила я тебя, - с притворной строгостью сказала княжна, ох, и распустила! Одни мужчины на уме... Косу, что ли, тебе обрезать?
Дуняша прыснула в кулак и исчезла. Мария Андреевна совсем по-взрослому подумала, что девку пора отдавать замуж, пока она не выкинула чего-нибудь неожиданного, и, поправив волосы, вышла к гостям.
Гостей, как и говорила Дуняша, было двое: граф Бухвостов и некий высокий молодой офицер в блестящем белоснежном мундире кавалергарда, усеянном сверкающими орденами, пуговицами и витыми шнурами золотых аксельбантов. Изящная золоченая шпага висела у его бедра, ботфорты сияли, отражая огни свечей, а маленькие, спущенные до самой земли золотые шпоры звенели малиновым звоном при каждом его движении. Длинное холеное лицо этого человека с надменно оттопыренной нижней губой и аккуратно подстриженными бакенбардами показалось княжне смутно знакомым, и она узнала кавалергарда даже раньше, чем Федор Дементьевич открыл рот, чтобы его представить.
- Граф Алексей Иванович Стеблов, - сказал Бухвостов, - полковник гвардии, флигель-адъютант его императорского величества. Прошу любить и жаловать.
- А я вас помню, - протягивая флигель-адъютанту руку, сказала княжна. - Только во время нашей последней встречи вы были не полковником, а капитаном, и не флигель-адъютантом, а просто адъютантом.
Блестящий полковник почтительно склонился над ее рукой, сделав вид, что не заметил допущенной княжной явной неучтивости.
- Государь заметил и оценил заслуги графа перед отечеством, - поспешно вставил Бухвостов. Вид у Федора Дементьевича был непривычно взъерошенный и какой-то потерянный, и его попытки скрыть свою растерянность только подчеркивали владевшее им непонятное и явно неприятное волнение.
- Вероятно, заслуги эти были воистину грандиозны, - с самым простодушным видом сказала княжна, которой Стеблов почему-то очень не нравился. - Такой стремительный взлет под силу далеко не каждому полководцу, не говоря уже об адъютанте главнокомандующего.
Стеблов дернул щекой, дав тем самым понять, что выпущенная княжной стрела угодила в цель. Впрочем, он тут же оправился от полученного удара и, развернув свои батареи, дал ответный залп.
- К моему великому сожалению, княжна, я приехал сюда говорить не о своих заслугах перед отечеством, а о ваших. Государь уполномочил меня расследовать дело о подметном письме, полученном князем Петром Ивановичем Багратионом незадолго до его скоропостижной кончины.
- Дело это, несомненно, нуждается в самом тщательном расследовании, сказала Мария Андреевна, ощущая неприятный холодок в груди и не понимая, с чего бы это: ведь она не знала за собой никакой вины. - Но я, к моему великому сожалению, не гожусь вам в помощницы, поскольку знаю об этом деле столько же, сколько и любой житель нашей округи.
- У меня есть все основания полагать, что это не так, - сказал Стеблов. На его длинном, словно вылепленном из свечного воска лице двигались одни губы, и эта мертвенная неподвижность черт усиливала неприятное ощущение, которое производили слова графа. - В мои руки попало некое письмо, имеющее прямое касательство до вас. Вот, не угодно ли ознакомиться? Имейте в виду, это копия, оригинал же хранится в надежном месте.
Мария Андреевна уставилась на него непонимающим взглядом, не обращая внимания на лист почтовой бумаги, который протягивал ей Стеблов. До нее далеко не сразу дошел смысл последних сказанных графом слов, а когда она, наконец, поняла, что имел в виду этот придворный хлыщ, ее щеки вспыхнули румянцем негодования.
- Я прочту эту бумагу, граф, - сухо сказала она, почти выдергивая письмо из пальцев Стеблова, - но лишь при том непременном условии, что вы прекратите свои странные намеки. В противном случае я буду вынуждена настоятельно просить вас немедля покинуть мой дом и более не осквернять его своим нежелательным присутствием.
- Боюсь, однако, что это вам не поможет, - нимало не смущенный этим отпором, лениво сказал конногвардеец.
- Боюсь, однако, - пародируя его тон, запальчиво сказала княжна, - что ваша золоченая шпажка также мало поможет вам, когда я кликну конюхов с дубинами. Имейте в виду, я не намерена шутить. Если вас не обучили хорошим манерам при дворе, я охотно возьму на себя труд преподать вам урок.
- Господа, господа! - поспешно вмешался граф Бухвостов и вдруг замер с открытым ртом, находясь в явном затруднении: прежде ему никогда не приходилось присутствовать при столь резкой и неприкрытой ссоре светской дамы с офицером и флигель-адъютантом, и он не знал, как следует обратиться к ним в такой ситуации. \"Господа\" здесь были так же неуместны, как и \"милые дамы\"; \"дамы и господа\" тоже никуда не годились. - Княжна! - усилием воли выйдя из филологического ступора, воскликнул он. - Граф! Полноте, можно ли беседовать в таком тоне! Должен вам заметить, граф, - обратился он к Стеблову, - что вы неучтивы более, чем того требует от вас дело. Вы же, княжна, могли бы более снисходительно отнестись к словам графа, ибо он действует от имени и по поручению самого государя императора.
- Вряд ли государь император поручил графу оскорблять девицу дворянского происхождения, находясь в ее доме, - возразила княжна, на долю секунды опередив своего оппонента, который при звуке ее голоса с видимой неохотой закрыл открывшийся было рот. - В то же время я с глубочайшим почтением отношусь к государю, и только мои верноподданнические чувства помешали мне вышвырнуть этого опереточного полковника за дверь.
\"О господи, - подумала она, - что я такое говорю!\"
- Прошу простить мне невольную резкость тона, - сделав над собой видимое усилие и глядя поверх головы Марии Андреевны, с неохотой проговорил Стеблов. - Я устал с дороги и несколько взвинчен последними событиями, имевшими место в вашем городе. К тому же, княжна, бумага, которую вы держите в руках, если и не оправдывает мою неучтивость, то, по крайней мере, отчасти ее объясняет. Не соблаговолите ли вы все-таки уделить часть вашего драгоценного внимания этому любопытному документу?
- Отчего же нет? - сказала княжна. Тон полковника ей по-прежнему не нравился, но она не нашла, к чему придраться в его словах, и решила временно ограничиться одержанной победой. - Кстати, что это за события, о которых вы упомянули?
Стеблов дернул щекой и промолчал, а граф Бухвостов огорченно замахал обеими руками и сказал:
- Читайте, княжна, читайте.
Мария Андреевна начала читать, и волосы у нее на голове зашевелились.
Письмо было адресовано самому государю императору лично - вероятно, тот, кто писал эту анонимку, не признавал полумер.
Будучи преданным слугой Вашего Величества, - гласило письмо, - и всею душою радея о благе многострадального Отечества нашего, почитаю своим долгом довести до сведения Вашего Величества тот прискорбный факт, что в доме княжны Вязмитиновой под видом беженца и учителя танцев скрывается французский лазутчик, личный порученец маршала кавалерии Мюрата, капитан французской императорской гвардии Виктор Лакассань. Сей опасный во всех отношениях человек был привезен княжною из занятых неприятелем губерний, где она, княжна Мария Андреевна Вязмитинова, провела некоторое время, с неведомой мне целью сопутствуя полку неприятельских улан. Я имею верные сведения о том, что капитан Лакассань с преступным умыслом проник в окрестности имения князя Петра Ивановича Багратиона и был автором подметного письма, в коем сообщил князю об оставлении нашими войсками Москвы. Письмо сие, как и рассчитывал Лакассань, послужило причиной душевного расстройства и последовавшей вследствие оного безвременной кончины князя. Поелику капитан Лакассань весьма дурно владеет русским языком, осмелюсь высказать предположение, что он имел в сем грязном деле помощника или помощницу, каковой могла оказаться приютившая его княжна Вязмитинова.
Имени своего упоминать не осмеливаюсь, опасаясь мести со стороны поименованных преступников, однако остаюсь при сем верным слугой и горячим обожателем Вашего Величества\".
Княжна поспешно отшвырнула письмо и вытерла ладони о платье, словно они были чем-то испачканы.
- Какая мерзость! - воскликнула она. - Какая гнусная низость!
- Я придерживаюсь такого же мнения, - многозначительно произнес граф Стеблов. Оказалось, что он уже успел усесться на диван и теперь, забросив ногу на ногу и обхватив руками колено, мерно покачивал носком сапога. Вступить в сговор с неприятелем и, не побоюсь этого слова, убить такого прославленного во многих битвах героя, как князь Петр Иванович, - это, действительно... гм... весьма предосудительный поступок.
- Что?! - свистящим шепотом спросила княжна, которой внезапно изменил голос. - О чем это вы?
- О том же, о чем и вы, княжна, - лениво ответил Стеблов. - О государственной измене.
- Вы обвиняете меня в государственной измене на основании этой анонимки? - Княжне очень хотелось разрыдаться, но от этого ее голос сделался только более холодным и надменным. - Да как вы смеете?
Граф Бухвостов молча маялся в сторонке, всем своим видом выражая страдание. Лицо у него было такое, словно милейшего Федора Дементьевича одолевала сильнейшая зубная боль.
- Давайте все-таки не станем бросаться словами, княжна, - сказал Стеблов, - и поговорим серьезно. Вы молоды, я бы даже сказал, юны... Вы ведь могли ошибиться, не так ли? В вашем возрасте так легко попасть под очарование ловкого негодяя! Княгиня Зеленская, например, утверждает, что между вами и этим французом существовала романтическая связь.
- Княгиня Зеленская - сплетница, - твердо сказала княжна. Щеки ее были белее мрамора, лишь на скулах двумя неровными пятнами горел лихорадочный румянец.
- Вы помните, граф, - робко вмешался Федор Дементьевич, - я уже указывал вам на то, что не всем словам княгини Аграфены Антоновны можно безоговорочно доверять.
- Но согласитесь, милейший граф, - не поворачивая головы, лениво возразил ему Стеблов, - что дыма без огня не бывает. К тому же, княжна, вы вряд ли станете отрицать, что в данном письме, анонимное оно или нет, содержатся неоспоримые факты. Не менее дюжины свидетелей готовы подтвердить, что вы привезли француза с собой и что он в течение довольно продолжительного периода времени жил у вас, вот в этом самом доме, и даже исполнял при вас обязанности управляющего и доверенного лица. Обратите внимание также и на то, что пресловутое письмо было получено князем Багратионом как раз в это время.
- Это ровным счетом ничего не доказывает, - сказала княжна.
- Может быть. Но давайте же смотреть фактам в лицо! Минувшей ночью было совершено дерзкое нападение на городскую тюрьму, во время которого Лакассаню удалось бежать. Общеизвестно, что незадолго до этого вы посещали его в тюремном лазарете. Трое из нападавших были убиты охраной, и вы знаете, кто они, эти трое? Это ваши крепостные, княжна! Один - лесник по имени Силантий, известный безграничной преданностью своим хозяевам и, в частности, вам, княжна. Двое других - его племянники, беглые рекруты, разбойники, государевы преступники, уже второй год находящиеся в розыске. Ради какой надобности, скажите на милость, отважились они на такое отчаянное дело? Не из любви же к французу, в самом-то деле!
Он замолчал, глядя на княжну сверху вниз с оттенком брезгливой жалости и превосходства. Да, подумала Мария Андреевна, этот увешанный орденами слизняк имеет полное право гордиться собой. Однако, как ловко все это подстроено! Какой тонкий расчет, какое продуманное коварство!
Ну, будет, мысленно прикрикнула она на себя. Заламывать руки некогда, нужно думать, пока этот павлин не привел сюда драгун с саблями наголо. Неужели приведет?
- Скажите, граф, - изо всех сил стараясь говорить насмешливо, спросила она, - вы привели с собой драгун?
- Право, княжна, - с утомленным видом отвечал Стеблов, - я не нахожу ни малейшего повода для веселья. Нет, я не привел с собой драгун... пока. Мне хотелось дать вам возможность как-то оправдаться в моих глазах, а значит, и в глазах государя. Но вы со странным упорством...
- Я знаю, кто написал эту анонимку, - медленно и веско проговорила княжна. - И я думаю, что знаю, кто написал то письмо Багратиону. Все это мог сделать только один человек, и это именно он освободил Мерсье... то есть, Лакассаня.
Федор Дементьевич встрепенулся в своем кресле и, вытянув шею, уставился на княжну с почти комичным выражением ожидания и надежды.
- И кто же он; этот негодяй? - все так же лениво осведомился Стеблов.
- А вот этого, граф, я вам не скажу, даже если вы приведете сюда полк драгун и батарею тяжелых пушек, - мстительно сказала княжна. - Вы не кажетесь мне достаточно умным человеком, чтобы понять мои доводы. Вы ведь торопитесь поскорее составить отчет государю и получить очередную побрякушку на ваш блестящий мундир, не так ли? Желание вполне понятное, но должна вас предупредить, что вы находитесь в шаге от того, чтобы бесповоротно испортить свою карьеру.
Стеблов сделал губами \"пфуй!\" и поднялся с томным изяществом завзятого царедворца; Граф Бухвостов тоже вскочил, не переставая огорченно вздыхать и старательно прятать глаза.
- Позвольте откланяться, княжна, - холодно сказал Стеблов. - Я подумаю над вашими словами, а вы как следует обдумайте мои. Разлука наша будет недолгой, как это ни прискорбно для вас. Если угодно, я дам вам совет: спасти вас может только личное письмо на высочайшее имя с мольбой о прощении. Мне кажется, что, принимая во внимание ваш нежный возраст, неопытность и обрушившиеся на ваши хрупкие плечи ужасы войны, а также то, что вы остались без родительского попечения, государь не будет к вам слишком суров.
- Первым, что примет во внимание государь, - так же холодно и резко сказала княжна, - будет моя полная невиновность, а вторым - нелепейшая ошибка, которую вы, сударь, совершаете сейчас, идя на поводу у тех, кто состряпал эту гнусную клевету. Этим вы компрометируете то самое высочайшее имя, коим так часто козыряете и которое, по вашим словам, вы здесь представляете. Не смею более вас задерживать. До свидания, Федор Дементьевич.
Стеблов вышел, раздраженно звеня шпорами, прямой, как печная труба в мундире. Граф Бухвостов задержался и, робко подойдя к княжне, сказал, по-прежнему пряча глаза:
- Ах, Мария Андреевна, Мария Андреевна! Поверьте, мне так жаль!.. Но что я мог поделать?
- Успокойтесь, Федор Дементьевич, - сказала ему княжна. - Надеюсь, вы не верите в эту чепуху? Ведь не верите, правда?
- Вы еще так молоды, - со вздохом сказал граф. - Бывает, знаете ли, такая чепуха, от которой после всю жизнь не отмоешься. Я-то не верю, но вот граф Стеблов, похоже, не испытывает никаких сомнений. Я постараюсь, конечно, его переубедить, но уж очень резко вы с ним обошлись, не надо бы так с государевым-то посланником... Вот если бы был у вас какой-нибудь могущественный покровитель! Ах, не вовремя, не вовремя умер наш князь Александр Николаевич! Он бы не допустил этакого поругания своего имени.
- Я могу обратиться за помощью и поддержкой к светлейшему князю Михаилу Илларионовичу, - задумчиво сказала княжна.
- К Кутузову?!
- Да, к Кутузову. Он знает меня, знает, чем я занималась на неприятельской территории, зачем путешествовала с уланами, и каковы мои заслуги перед отечеством. Не беспокойтесь, граф, я тоже могу постоять за честь своего имени.
- Так поезжайте, дитя мое! Поезжайте, не медля ни минуты! Если вам нужна моя помощь, вам стоит только сказать...
- Благодарю вас, граф. Помощь мне не требуется. Вот разве что... Не могли бы вы как-то воспрепятствовать графу Стеблову, если ему вздумается снарядить за мною погоню? Я понимаю, что прошу о невозможном, но все-таки...
Граф Бухвостов бросил на нее быстрый испытующий взгляд.
- Как раз в этом ничего невозможного нет, - осторожно сказал он. Если только вы невиновны... Да нет, о чем это я! Простите меня, княжна. Право, этот индюк со шпорами совершенно забил мне голову своей чепухой. Ведь я вас с пеленок знаю! Конечно, вы невиновны, и я вам помогу. Командир драгунского полка, что квартирует у нас в городе, мой старинный приятель, товарищ детских игр. Ему будет достаточно моего честного слова, и погоня, даже будучи посланной за вами, никогда вас не найдет.
- Благодарю вас, Федор Дементьевич. Благодарю от всего сердца и целиком полагаюсь на вас.
- Поезжайте с богом, княжна, - прослезившись, сказал старый граф. - Я сделаю все, что в моих силах, и даже более того.
Он пошел было прочь, на ходу утирая глаза, но в дверях остановился и, обернувшись всем телом к Марии Андреевне, сказал:
- Но мне-то, мне вы скажете, кто написал эти письма?
- Непременно, - ответила княжна. - Непременно расскажу, милейший Федор Дементьевич, но не сейчас, а после, когда все это закончится. Если останусь жива, - добавила она, подумав.
Граф горестно покивал и вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Оставшись одна, княжна упала на диван и, наконец, дала волю душившим ее слезам. Выплакавшись, она сердито утерла глаза, встала и, всегдашним спокойным тоном кликнув Дуняшу, велела ей собрать дорожный сундучок.
Глава 13
Ночь застала ее в дороге, верстах в тридцати с лишним от Москвы. К вечеру похолодало, и снова пошел снег, на сей раз с резким ветром, который, как нарочно, дул навстречу, словно находился в сговоре с графом Стебловым и тем человеком, который написал анонимку. Лицо этого человека всю дорогу стояло у княжны перед глазами, то и дело меняя, выражение: то дружески улыбаясь, то озабоченно хмурясь, то гордо поджимая губы и вскидывая красивый, твердо очерченный, истинно мужской подбородок. Глядя на это лицо, невозможно было поверить, что этот человек способен на все те низости, которые, как подозревала княжна, он совершил за не столь продолжительное время их знакомства. Время от времени, убаюканная мерным раскачиванием кареты, княжна впадала в чуткий полусон, и тогда это лицо снилось ей и даже разговаривало с нею. Просыпаясь от толчков, когда колеса ее экипажа попадали в выбоины, княжна не могла вспомнить ни слова из этих разговоров, но звук знакомого голоса помнился ей отчетливо - бархатный, густой, как у оперного актера, жирный, самоуверенный и, казалось, даже слегка лоснившийся от долгого употребления.
Все, что княжна пережила с момента вступления французов в ее усадьбу под Смоленском и смерти старого князя, теперь представало перед нею в совершенно новом свете, заставляя ее кусать губы от огромного разочарования, негодования и стыда. Все это время ее водили за нос, как несмышленую девчонку, каковой она, несомненно, и являлась на самом деле. Многое из того, что не было осмыслено и понято ею ранее, теперь виделось ясно и отчетливо, как сквозь сильное увеличительное стекло. Точно так же путник, поднявшись на вершину горы и глядя на пройденный им путь, видит все ненужные повороты, извивы и петли, которые казались необходимыми и естественными, пока он брел по равнине. Он видит завалы и рогатки, нарочно устроенные кем-то посреди гладкий, прямой, как стрела, тропы, для того, чтобы сбить его с верного пути; он видит даже спину этого \"кого-то\", торопливо скрывающуюся в овраге, и ему не терпится взглянуть этому человеку в лицо.
У княжны было что сказать пану Кшиштофу Огинскому при встрече. Копия анонимного письма, столь любезно врученная ей графом Стебловым, находилась при ней. Правда, по поводу вероятности этой встречи княжну одолевали сильнейшие сомнения: она не думала, что пан Кшиштоф будет искать случая увидеться с нею.
...Она проснулась от очередного толчка и почувствовала, что карета стоит. Отодвинув занавеску, княжна выглянула в окно и увидела только ровное поле, покрытое тонким слоем казавшегося в темноте синевато-серым снега, из которого тут и там торчали черные купы каких-то кустов. Оскальзываясь в мокром снегу, к дверце кареты подошел кучер Игнат. Его шапка, брови, усы и борода были сплошь залеплены все тем же вездесущим снегом; на груди и рукавах зипуна трескалась и таяла мокрая снеговая броня.
- Дорогу заметает, ваше сиятельство, - сказал он. - Не видно ни зги. Как бы не пришлось нам в поле ночевать.
- Что же, Игнат, голубчик, ехать совсем нельзя? - спросила княжна.
- Ехать-то, ваше сиятельство, завсегда можно, - роняя с бороды талые комья, философически ответил Игнат. - Поедем, коли прикажете. А только лошади притомились, да и куда еще в такую непогодь приедешь... А тут, изволите ли видеть, трактир. Брошенный, правда, и крыша на нем сгорела. Видно, француз баловал, не иначе. А только это как-никак получше будет, чем в сугробе-то под попонкой.
Княжна посмотрела в ту сторону, куда указывал Игнат, и увидела какую-то темную массу, стоявшую близ дороги, - вероятно, тот самый покинутый трактир. Потом она перевела взгляд на кучера и поняла то, о чем он промолчал: целый день, с самого раннего утра просидевший на козлах Игнат устал едва ли не больше своих лошадей.
- Распрягай, - решительно скомандовала она. - Будем ночевать здесь. Да посмотри, нельзя ли тут как-нибудь устроить огонь. Тебе надобно согреться, да и я, признаться, тоже что-то продрогла.
- Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, - не скрывая радости, забормотал кучер, - огонь - это мы мигом. Разве ж можно без огня-то? Да ни в жизнь! Огонь - всему голова, без него никак...
Продолжая радостно бормотать, он побежал к лошадям, схватил их под уздцы и почти поволок по снежной целине в сторону трактира.
Трактир оказался полуразрушенным деревянным строением, действительно сильно пострадавшим от пожара. Что это был за пожар, от которого дотла сгорела крыша, но почти не пострадали бревенчатые стены, оставалось только гадать. Пока кучер выпрягал лошадей и отводил их в укрытие, княжна оставалась в карете - здесь было не так холодно, как на промозглом ветру со снегом, и не так страшно, как в темном полуразрушенном доме, населенном если не призраками, то уж крысами-то наверняка.
Отведя лошадей в уцелевший сарай, Игнат издалека махнул княжне рукой и прокричал что-то неразборчивое. Княжна решила, что это просьба подождать еще немного, и стала наблюдать за тем, как кучер, вооружившись топором, вступил в победоносную схватку с остатками торчавшего вкривь и вкось забора, намереваясь, по всей видимости, употребить их в качестве топлива для костра.
Наломав достаточное количество дров, он схватил их в охапку и потащил в дом. Княжна поплотнее закуталась в медвежий полог и откинулась на подушки, представляя себе, как приятно будет протянуть озябшие ладони к живому пламени. Между прочим, подумала она, недурно было бы и перекусить. Еды вполне достаточно для двоих, и, хотя Игнат, скорее всего, неважный собеседник, с ним все-таки будет не так одиноко и страшно, как было тогда, в ночном лесу...
Она путешествовала налегке, взяв с собой из прислуги одного лишь кучера, человека бывалого и не робкого десятка. Дворовые - не все, конечно, но многие, - плакали, провожая ее, и просили взять их с собой, но княжна, уже имевшая некоторый опыт передвижений вблизи театра военных действий, справедливо рассудила, что там, куда она направляется, от дворни будет гораздо больше помех и ненужных хлопот, чем пользы. Подумать было страшно пробираться через разоренные войной места со всем этим шумным, привыкшим к сытой и относительно спокойной жизни обозом, который, помимо всего прочего, нужно было еще и кормить!
Ей показалось, что она слышит какой-то шум - не то треск, не то грохот падения чего-то тяжелого, не то человеческий крик, - и княжна, подавшись вперед, отодвинула занавеску. За окном кареты по-прежнему было темно, и в темноте летел снег - стремительно, наискосок, почти параллельно земле, сливаясь на лету в длинные зыбкие полосы. За этой полупрозрачной подвижной кисеей темной громадой возвышался трактир, и княжне даже удалось разглядеть на фоне темного неба облепленные снегом ребра обугленных стропил. Больше ничего интересного снаружи не было, и княжна решила, что шум ей просто почудился. А может быть, это Игнат оступился и упал с каких-нибудь ступенек, рассыпав дрова, подумала она. Не расшибся ли он ненароком? Надо бы сходить проверить...
Но идти никуда не хотелось. Под медвежьим пологом было тепло и уютно, особенно если натянуть его до самых глаз, спрятать ладони в рукава и не вынимать их оттуда. Пять минут, решила княжна, снова откидываясь на подушки. Подожду пять минут, а потом пойду и посмотрю, как у него там идут дела. Пора бы ему управиться. Хотя, вообще-то, дрова наверняка сырые. Пока они разгорятся...
Мария Андреевна покинула свою усадьбу рано утром, еще затемно, торопясь покрыть при дневном свете как можно большее расстояние. Нужно было спешить, потому что армия, а вместе с нею и фельдмаршал Кутузов, не стояла на месте, неутомимо преследуя отступающего неприятеля. Кутузов был последней надеждой княжны, поскольку на беспристрастность проводимого флигель-адъютантом Стебловым расследования рассчитывать не приходилось. Только Кутузов мог обелить ее в глазах государя и всего мира - Кутузов да еще молодой Вацлав Огинский, безвестно затерявшийся где-то среди заснеженных полей и лесов, в громе пушек и лязге жестоких сабельных стычек. Где он, Вацлав, жив ли еще? Помнит ли о ней?
Княжна вдруг представила, какое лицо сделалось у графа Стеблова, когда ему доложили об ее спешном отъезде. Она вздохнула: как ни приятно было натянуть нос этому увешанному орденами зазнайке; ее отъезд все-таки сильно напоминал бегство, и это очень не нравилось княжне. Не приходилось сомневаться в том, как будет истолкован и в каком свете подан этот отъезд княгиней Аграфеной Антоновной и другими членами ее кружка. Граф Бухвостов, этот великий знаток светской жизни, был, несомненно, прав: порой случается такая чепуха, от которой потом невозможно отмыться до самой смерти. Но зачем же, с отчаянием подумала княжна о Кшиштофе Огинском, зачем он это сделал? Неужели из-за того, что я спасла икону? Но ведь это вышло совсем случайно, и моей заслуги здесь гораздо меньше, чем его собственного недосмотра. Кстати, зачем ему была нужна икона? Он не выглядит чересчур набожным...
Дверца кареты вдруг распахнулась - без стука, без какого бы то ни было предупреждения. Княжна открыла глаза и сердито подняла брови, намереваясь поинтересоваться у Игната, не сошел ли он с ума, что врывается к ней, не потрудившись хотя бы кашлянуть в кулак, и испуганно замерла, не в силах понять, спит она или нет.
- Неожиданная встреча, не правда ли? - хриплым простуженным голосом сказал пан Кшиштоф Огинский. - Можно сказать, что это сюрприз. Право, не знаю, кто из нас больше удивлен - вы или я. Осмелюсь добавить, однако, что я несказанно рад снова видеть вас, княжна. Какими судьбами?..
Княжна, наконец, поняла, что не спит. Она никогда не видела Огинского таким, и значит, он никак не мог присниться ей в подобном нелепом виде - в каком-то невообразимом, воняющем мокрой псиной зипуне, в бабьем платке поверх шелкового цилиндра, с густо облепленными снегом, бессильно повисшими книзу усами и обветренными, мокрыми от талой воды, ввалившимися от усталости щеками.
- Вашими молитвами, - сухо ответила она, незаметно запуская правую руку под медвежий полог и нашаривая подле себя рукоятку пистолета. - Ваши упражнения в эпистолярном жанре дали, наконец, долгожданные плоды.
- Вы изволите говорить загадками, - сказал пан Кшиштоф, но глаза его при этом предательски вильнули. - Увы, я не в состоянии вас понять, княжна.
- Сейчас поймете, - пообещала Мария Андреевна, осторожно взводя большим пальцем тугой курок пистолета. - Сейчас...
Вторая дверца кареты вдруг открылась, впустив внутрь порыв ледяного ветра пополам со снегом. Вместе с этими климатическими явлениями в карету проникло какое-то изможденное, обросшее клочковатой нечистой бородой, крайне подозрительное и при этом смутно знакомое лицо.
- Полно, принцесса, - сказало это лицо до боли знакомым голосом. Несмотря на совершенно разбойничий вид, выражалось лицо на чистейшем французском языке. - Не вздумайте пугать Огинского пистолетом. Не надо этого делать, умоляю! Он у нас и без того никогда не числился в храбрецах, так не доводите же беднягу до заикания!
- Игнат! - крикнула княжна. - Игнат, на помощь!!!
- Не надо кричать, принцесса, - сказал бородатый приятель Огинского. Игнат все равно не придет. Я попросил его подождать в сторонке, отдохнуть... Словом, кричать бесполезно.
- Вы его убили, мерзавец, - уверенно сказала княжна. - Зачем вам все это понадобилось, Эжен? То есть, я хотела сказать...
- Виктор, - закончил за нее француз. - Капитан гвардии его императорского величества Наполеона Бонапарта Виктор Лакассань. Прошу любить и жаловать, как говорят у вас в России. Хотя мне почему-то кажется, что наша с вами любовь умерла, так и не успев родиться. Право слово, жаль! Что же до вашего Игната, то... Ну, подумаешь, мужик! Что он вам? Править каретой сможет и Огинский, а мы с вами будем беседовать всю дорогу, как старые добрые друзья. Помните, как мы путешествовали вместе? Ведь мы хорошо с вами ладили, принцесса Мари! Я был почти влюблен в вас. Я и сейчас почти влюблен, но вот именно почти. Мне не нравится пистолет, который вы прячете под шкурой этого несчастного животного... Отдайте его мне, прошу вас, и наши отношения снова станут безоблачны и чисты, как небеса в погожий денек.
- Откуда вы взяли, что у меня есть пистолет? - надменно спросила княжна, не зная как ей быть: подчиниться требованию француза или все-таки попытаться выстрелить в него.
- Это написано у вас на лице, - сказал Лакассань. - Кроме того, я успел неплохо вас изучить и знаю, что вы привыкли решать свои проблемы самостоятельно, не полагаясь на провидение. А в таком путешествии, как это, без оружия не обойтись. Ну же, давайте его сюда! Огинский, что вы смотрите, помогите принцессе расстаться с ее игрушкой!
И по форме, и по содержанию это был приказ, отданный тоном человека, который привык, чтобы ему подчинялись. Капитан Лакассань разговаривал с Огинским как со своим денщиком, и княжна ожидала ответной вспышки или хотя бы возражения со стороны заносчивого поляка. Однако пан Кшиштоф ничего не сказал. В его опущенных, воспаленных от встречного ветра глазах на мгновение вспыхнул и тут же погас тусклый мрачный огонь, и это было все. Протянув руку в тонкой перчатке, которая очень странно смотрелась рядом с рукавом мужицкого зипуна, он одним рывком сдернул с коленей Марии Андреевны медвежью шкуру, выставив на всеобщее обозрение спрятанный там пистолет.
- Если вы попытаетесь выстрелить, клянусь, я вас убью, - сказал Лакассань.
В руках у него ничего не было, но тон, которым были произнесены эти слова, казался страшнее любого оружия, француз не угрожал - он ставил в известность, только и всего. Мария Андреевна молча отдала ему пистолет. Лакассань издевательски поклонился и жестом предложил княжне выйти из кареты.
- Разведите огонь, - коротко скомандовал он Огинскому. - Принцесса продрогла, да и нам с вами не мешало бы согреться.
Огинский молча повиновался. Глядя ему в спину, княжна не могла не обратить внимания на то, что молодецкая выправка пана Кшиштофа теперь оставляла желать много лучшего. Он заметно сутулился и волочил ноги, как будто двигался через силу. В нем словно появилась какая-то невидимая глазу, но глубокая трещина, через которую жизненные силы красавца-поляка уходили в мерзлую землю.
Переступая через горелые доски и обломки мебели, они вошли в помещение, некогда служившее обеденным залом трактира. Здесь было темно, и Огинский сразу же споткнулся обо что-то и едва не упал.
- Пся крэв! - выругался он. - Вы могли бы не бросать здесь эту дохлятину!
- Так оттащите его в сторону, если он вам так мешает, - спокойно откликнулся Лакассань. - Право, нельзя же быть таким неуклюжим!
Княжна поняла, что они говорят об убитом кучере, и закусила губу. Она ожидала приступа дурноты, испуга, нервной дрожи, но ничего этого не было. Было лишь четкое осознание того неопровержимого факта, что она будет следующей жертвой этой странной парочки. Она оглянулась на дверной проем, видневшийся в кромешной темноте смутным прямоугольным пятном, чуть более светлым, чем окружавший ее мрак, и вздрогнула, когда рука невидимого в темноте Лакассаня твердо взяла ее за руку чуть повыше локтя.
- Не стоит этого делать, принцесса, - негромко сказал француз. - В этой темноте легко споткнуться и сломать себе шею, как это чуть было не сделал наш неуклюжий приятель. Кроме того, куда вы побежите? Одна, ночью, в мороз, без лошадей, без еды и огня... Это верная смерть, принцесса, даже если не принимать во внимание моего умения стрелять. Скажу вам не хвастаясь, что стреляю я просто отменно. Да и Огинский, насколько мне известно, тоже недурно владеет пистолетом. Вы должны понимать, что соображения этикета нас не остановят, мы теперь просто не в том положении, чтобы смотреть, кто у нас на мушке - женщина, ребенок или старик. Мы находимся в глубоком вражеском тылу, принцесса, а вам отлично известно, что это такое.
Пока он говорил, Огинский не стоял на месте. Княжна слышала тяжелый шум волочившегося по захламленному полу тяжелого тела, треск каких-то гнилых досок, пыхтение и произносимые сквозь зубы ругательства. Потом в темноте раздался стук кресала о кремень, брызнули искры, и синеватым пламенем вспыхнул трут, осветив сосредоточенное усатое лицо пана Кшиштофа.
- Ага, - сказал он, - вот оно...
Теперь стало видно, что трактир уже использовался кем-то в качестве убежища от непогоды. Посреди обеденного зала на полу лежал ржавый лист кровельного железа, на котором чернели головешки давно погасшего костра. Рядом с ними были свалены обломки досок - по всей видимости, тех самых, которые добыл Игнат. Чуть поодаль княжна заметила оброненный кучером топор, вид которого на мгновение зажег в ее душе слабую искорку надежды. Впрочем, Мария Андреевна тут же опомнилась: даже если бы ей удалось завладеть топором, в схватке с двумя опытными, сильными и хорошо вооруженными мужчинами толку от него было бы столько же, сколько и от гребенки для волос. Она вспомнила Степана и Прохора, незадачливых лакеев князя Зеленского, дважды вступавших в схватку с Лакассанем и оба раза проигравших. В первый раз они использовали в качестве оружия именно топор, во второй - вилы, но француз все равно сделал с ними, что хотел. Поначалу он ограничился простым избиением - вероятно, просто потому, что убийство тогда не входило в его планы. А когда ему понадобилось избавиться от лакеев, он сделал это среди бела дня так же легко и свободно, как прогуливающийся по саду человек убивает у себя на щеке комара. А ведь тогда он был один!
Огинский огляделся по сторонам, подобрал топор, разом избавив княжну от всех одолевавших ее сомнений, и принялся щипать лучину. Через минуту над железным листом расцвел робкий оранжевый огонек, набиравший силу по мере того, как пан Кшиштоф подкладывал в него щепки. Скоро костер уже горел в полную силу, и продолжавший возиться около него Огинский размотал и отбросил в сторону бабий платок, которым была обвязана его голова.
Не дожидаясь приглашения, княжна присела подле огня и протянула к нему озябшие ладони. Мозг ее продолжал лихорадочно работать в поисках выхода, и вдруг ей показалось, что выход найден.
Пистолет у нее отобрали, но при ней все еще оставалось оружие куда более грозное и эффективное, чем все пистолеты и шпаги на свете. До сих пор ей как-то не приходило в голову, что написанная паном Кшиштофом, разумеется, им, поскольку никто иной сделать этого просто не мог! анонимка поставила под удар не только ее, но и, в первую очередь, Лакассаня, с которым Огинский состоял в не до конца понятных княжне, но, несомненно, партнерских отношениях. Раньше подобная мысль просто не пришла бы Марии Андреевне в голову, но теперь, когда подлость пана Кшиштофа и его склонность к предательству больше не являлись для нее секретом, она уже не сомневалась, что анонимка - дело именно его рук и что написана она вовсе не из верноподданнических чувств. Чего он пытался добиться этим письмом, по-прежнему оставалось для княжны секретом. Вернее, ближайшая его цель была ясна: он хотел одним ударом избавиться и от княжны, и от своего приятеля Лакассаня. Но вот зачем это ему понадобилось? Как бы то ни было, его цель так и не была достигнута - и княжна, и Лакассань были живы и здоровы, а пан Кшиштоф, сам того не ведая, оказался в весьма щекотливом положении. Что будет, если показать французу копию анонимки?
Княжна представила себе, что может произойти в таком случае, и утолки ее губ слабо шевельнулись - так, что это почти напоминало улыбку. Картинка получалась весьма заманчивая. Мария Андреевна представила, как два негодяя одновременно выхватывают пистолеты и, направив их друг на друга, разом спускают курки и падают в разные стороны, картинно раскинув руки.
Сказки, подумала княжна. В жизни так не бывает. В жизни кто-нибудь один непременно промахнется, но это все-таки шанс. Пока они тут будут выяснять отношения, можно попытаться тихонько улизнуть...
Лакассань вдруг завозился, вынул из кармана своего драного мужицкого армяка окурок сигары, прикурил от головешки, встал и, ничего не говоря, удалился в темноту. Пан Кшиштоф продолжал неумело тюкать топором по доскам, откалывая от них щепки. Он занимался этим с такой угрюмой сосредоточенностью, словно на всем белом свете не было более важного дела.
- Пан Кшиштоф, - тихо окликнула его княжна, - вы должны мне помочь.
Огинский на мгновение поднял на нее мрачный и пустой, ничего не говорящий взгляд и снова опустил глаза. Тюк, сказал его топор. Тюк, тюк. Затрещала подгнившая доска. Пан Кшиштоф ухватился обеими руками за края трещины и с силой развел их в стороны, разодрав доску пополам, как легендарный Самсон пасть не менее легендарного льва.
- Вы должны помочь мне бежать, - продолжала Мария Андреевна, - иначе я позволю Лакассаню ознакомиться с содержанием письма, которое вы отправили на высочайшее имя.
Занесенный для очередного удара топор замер в воздухе, и на мгновение княжне показалось, что он сейчас опустится ей на голову. Она напряглась, но отливающее оранжевым в отблесках костра лезвие снова с тупым стуком упало на очередную доску: тюк!
- Я не понимаю, о чем вы говорите, - не поднимая головы, пробормотал Огинский.
- Я говорю о находящейся при мне копии некоего письма, - сказала княжна, - на основании которого меня обвиняют в государственной измене. Письмо это могло быть написано только одним человеком, и этот человек - вы, сударь, поскольку только вам известны подробности недавних событий. Вы отлично понимаете, о чем я говорю, и совершенно напрасно тянете время. Когда вернется Лакассань, разговаривать будет поздно. Да я и не стану с вами разговаривать, а просто отдам письмо ему. Пользы мне от этого будет немного, но зато я получу удовольствие, наблюдая за тем, как вас раздавят на месте, словно мокрицу, каковой вы и являетесь на самом деле. Решайте, сударь. У вас есть время до возвращения вашего приятеля, не больше.
Пан Кшиштоф махнул топором и с нечеловеческой силой обрушил его на висевший в воздухе край доски. Доска подскочила и непременно ударила бы его по лбу противоположным краем, если бы Огинский вовремя не прикрылся локтем.
- Дьявол, - обессиленно сказал пан Кшиштоф. - Вы не понимаете, княжна... Вы просите о невозможном, потому что я такая же жертва этого человека, как и вы. Поверьте, я действовал и продолжаю действовать исключительно по принуждению. Это страшный человек, княжна, и пытаться одолеть его - очень опасное занятие. Мне нужны твердые гарантии на тот случай, если я...
- Оставьте, сударь, - перебила его княжна. - Вы выбрали очень странное и неподходящее время для того, чтобы требовать гарантий и вообще торговаться.
- Это верно, - сказал у нее за спиной веселый голос Лакассаня. Княжна вздрогнула: она совершенно не слышала, как он подошел. - Наш друг Огинский просто обожает торговаться, у него душа лавочника. Не спорьте, приятель, это так. И обижаться на меня не стоит, потому что на правду не обижаются. Так гласит народная мудрость, хотя, по моим наблюдениям, чаще и сильнее всего мы ненавидим именно тех, у кого хватает смелости сказать нам прямо в глаза правду о нас. И это в корне не правильно, потому что правду о себе надобно знать, дабы не попасть впросак по неведению. Итак, вот вам правда о вас: вы трус и лавочник, Огинский. Запишите это где-нибудь, чтобы не забыть, и перечитывайте каждый вечер на сон грядущий. Поверьте, это очень поможет вам достичь гармонии с самим собой и с окружающим вас миром.
Лакассань поставил на замусоренный пол принесенный из кареты княжны погребец с провизией, уселся перед ним, по-турецки скрестив ноги, и откинул крышку. Короткий и обгрызенный окурок сигары по-прежнему дымился у него в зубах. Француз языком передвинул его в угол рта и, щурясь от дыма, одним глазом заглянул в погребец.
- Так, что тут у нас?.. Хлеб, мясо... Надо же, огурцы! Прелестно, прелестно... А это что такое? Ба! Да это же вино и, судя по всему, неплохое! Я преклоняюсь перед вами, принцесса. Право, если бы не самые разнообразные привходящие обстоятельства, я просил бы вашей руки... Впрочем, об этом я уже, кажется, говорил.
- Да, - сказала княжна, - говорили. Тогда я вам не ответила из обыкновенной учтивости, но теперь скажу: я не пошла бы за вас даже под дулом пистолета.
- Ба, - сказал француз, - вот удивили! Теперь совсем другое дело. Но месяцем раньше... Прояви я тогда чуть-чуть настойчивости... Э, да что теперь об этом говорить! Возможность упущена безвозвратно. Вы заметили, что вся наша жизнь, если оглянуться назад и как следует присмотреться, состоит из упущенных возможностей? Впрочем, вы еще слишком молоды, чтобы это заметить, вам кажется, что впереди у вас вечность, до отказа набитая этими самыми возможностями... А вы, Огинский? Вы ничего такого не заметили?
- Нет, - коротко буркнул пан Кшиштоф, отчаянно грызя ус.
- Ну да, - со странной усмешкой сказал Лакассань, разглядывая на свет бутылку с вином, - конечно. Вы ведь не только трус и лавочник, но еще и глупец, каких мало. Даже ваш собственный горький опыт ничему вас не учит. И не надо пыхтеть и таращить на меня глаза, не то я подумаю, что вы страдаете запором... Прошу прощения, принцесса. Я несколько несдержан на язык, но вы только посмотрите на нашего поляка! Другого сравнения просто не подберешь.
- Тем не менее, я попросила бы вас выбирать выражения, - сухо сказала княжна, которая, по правде говоря, находила использованное Лакассанем сравнение хотя и неприличным, но весьма метким.
- Пардон, - рассеянно извинился Лакассань, продолжая вертеть в руках бутылку. - Так вот, Огинский, в силу своей недальновидности вы одну за другой упускаете прекрасные возможности изменить к лучшему свое никчемное существование, которое просто язык не поворачивается назвать жизнью. Да будь я на вашем месте, я бы понял принцессу с полуслова! Она давала вам такой шанс, а вы сдуру полезли торговаться!
Княжна замерла, готовая в любую секунду вскочить и броситься в темноту. Лакассань ее удивил: он, несомненно, слышал если не весь ее разговор с Огинским, то, по крайней мере, достаточно для того, чтобы сделать выводы. Это был сущий дьявол во плоти, и Мария Андреевна впервые почувствовала настоящий страх.
- Я не понимаю, о чем вы говорите, - упрямо повторил Огинский то, что незадолго до этого говорил княжне.
- Ну вот, опять вы за свое! - воскликнул Лакассань. - Вы удивительно однообразны. Насколько я понял, вы тут говорили о какой-то весьма любопытной бумаге. Не позволите ли взглянуть, принцесса? Только не говорите, что вы меня не понимаете. Не надо уподобляться этому болвану, нашему незадачливому потомку древнего шляхетского рода.
Княжна еще не успела принять никакого решения, как вдруг пан Кшиштоф, легко вскочив на ноги, стремительно бросился на Лакассаня, по дороге перепрыгнув через костер. Он взмахнул топором, вне всякого сомнения, намереваясь разрубить им голову ненавистного француза, но тут произошло нечто странное. Только что Лакассань сидел по-турецки, задумчиво вертя в руках бутылку бордо, в позе, исключавшей, казалось, всякую возможность обороны. В следующее мгновение его уже не оказалось на прежнем месте, и топор пана Кшиштофа вместо его головы встретил лишь пустоту. Огинский качнулся, теряя равновесие, увлекаемый вперед инерцией собственного молодецкого удара, споткнулся о вытянутую ногу француза и кубарем полетел в темноту. Лакассань с четверенек, как тигр, прыгнул следом за ним, коршуном рухнул на плечи и с размаху опустил бутылку на затылок пана Кшиштофа. Треснуло и зазвенело, разлетаясь во все стороны, толстое бутылочное стекло, вино веером брызнуло на грязный пол, брякнул о доски отлетевший к стене топор, и все закончилось.
- О, - с каким-то удивлением в голосе сказал пан Кшиштоф и уронил голову. Княжна слышала, как она глухо ударилась об доски, словно неживой предмет.
Владевшее ею оцепенение вдруг прошло. Мария Андреевна бесшумно поднялась на ноги и стремглав бросилась к выходу. Ей казалось, что она летит, не касаясь ногами пола. Дверной проем приближался, в лицо княжне ударила струя ледяного воздуха, казавшегося удивительно свежим и сладким после разъедавшего глаза дыма костра, а в следующее мгновение, когда Мария Андреевна уже была в дверях, вдруг послышался негромкий глухой стук, и она едва удержалась на ногах, ощутив внезапный рывок. Она попыталась сделать шаг и почувствовала, что ее что-то держит. Княжна рванулась, подол ее дорожного платья затрещал, но выдержал. Тогда она обернулась и при слабом свете костра увидела, что ее удерживает на месте широкий солдатский тесак, пригвоздивший подол к дверному косяку. Закусив губу, она вцепилась обеими руками в неудобную, слишком большую для нее рукоять и рванула изо всех сил, но тесак глубоко вошел в дерево и сидел прочно.
- А ведь у меня есть еще и пистолет, - сказал, неторопливо приближаясь к ней, Лакассань. - Вернее, целых два пистолета. Мне не хотелось бы шуметь, но если вы меня заставите, мне придется еще сильнее испортить ваше платье. Позвольте, я вам помогу.
Тесак вышел из дерева с глухим металлическим звоном, и княжна почувствовала себя свободной, но лишь на одно короткое мгновение. В следующий миг рука Лакассаня крепко взяла ее за плечо и развернула в сторону костра.
- Вернемся к огню, - сказал француз, - утолим голод и побеседуем, как старые добрые друзья. Ведь вы не заставите меня обыскивать вас силой, правда? Не скрою, это доставило бы мне огромное удовольствие, хотя подобное обхождение с благородными дамами противоречит моим принципам. На войне как на войне, принцесса. Не заставляйте меня вспоминать, как давно я не был близок с женщиной.
- Как вы смеете, негодяй! - пытаясь вырваться, крикнула княжна.
Лакассань крепко рванул ее к себе, заставляя успокоиться и смириться с неизбежным.
- Письмо, - лаконично потребовал он и протянул ладонью кверху свободную руку.
Спустя минуту он уже сидел у костра в прежней позе, держа в одной руке кусок хлеба с вяленым мясом, а в другой - копию письма. Сосредоточенно работая челюстями, Лакассань читал написанный на чужом языке текст, и на его лоснящихся от жира губах играла знакомая неопределенная усмешка. В темноте трудно возился и стонал, звякая битым стеклом, медленно приходящий в себя Огинский. Княжна сидела напротив Лакассаня, обхватив руками колени и положив на них подбородок. Слушая завывания холодного ветра в разрушенной печной трубе, она безуспешно пыталась найти выход из создавшегося отчаянного положения, и по мере того, как варианты спасения один за другим признавались никуда не годными, душу Марии Андреевны все более охватывал цепенящий ужас.
***
Флигель-адъютант его императорского величества, полковник конной гвардии граф Алексей Иванович Стеблов не привык подолгу раздумывать над своими словами и поступками - кроме тех, естественно, кои относились к лицам высокопоставленным и могли оказать непосредственное влияние на его карьеру и положение в свете. Состоявшееся накануне свидание с подозреваемой в государственной измене княжной Вязмитиновой поначалу привело его в состояние холодного бешенства. Отправляясь в эту поездку, граф полагал, что порученное ему дело будет хотя и довольно скучным, но совершенно не обременительным, да к тому же сулящим впоследствии новые высочайшие милости: как-никак, речь шла о государственной измене и изобличении опасного французского шпиона, посланного самим Мюратом и весьма изощренным способом лишившего жизни прославленного русского генерала. Предстоявший разговор с юной княжной виделся ему в свете едва ли не романтическом: невинное существо, обманом втянутое в заговор, должно было, по мнению графа, отчаянно разрыдаться на плече у строгого, но справедливого дознавателя и на коленях умолять его спасти ее честь и доброе имя.
Действительность, однако же, опрокинула все его представления. Княжна была горда, холодна и язвительна, а спокойная уверенность, с которой она держалась, приводила графа в бессильную ярость. По дороге из имения Вязмитиновых обратно в город он хранил угрюмое молчание, не желая унижать себя бранью, которая так и просилась на язык. Вспоминая слова княжны, ее колкости, ее холодный насмешливый тон и возмутительную непочтительность к посланцу самого государя императора, граф с наслаждением перебирал в уме все те ужасные неприятности, причинить которые княжне было в его власти. Но где-то на самом краю его сознания все это время сохранялось какое-то неприятное, царапающее воспоминание, раздражавшее графа, как заноза. Порывшись в памяти, Стеблов извлек его наружу и сразу же об этом пожалел, поскольку настроение его в результате лишь ухудшилось. Он понял, что это была за заноза: слова княжны о том, что он совершает ошибку, которая может стоить ему карьеры, запали ему в память гораздо глубже, чем ему бы того хотелось.
Попытка махнуть на эти слова рукой, как на пустую угрозу, произнесенную в пылу ссоры, ни к чему не привела: княжна мало походила на великосветскую истеричку, с которыми привык иметь дело граф Стеблов, и ее спокойный, уверенный тон поневоле заставлял прислушиваться к ее речам. Полное отсутствие страха и раскаяния, которые граф рассчитывал прочесть в глазах княжны, вкупе со всем остальным, казалось, прямо указывали не ее невиновность. \"Кой черт, - раздраженно подумал граф, косясь на огорченно вздыхавшего в углу возка Федора Дементьевича Бухвостова, - что это со мной? Выражение лица, тон, уверенность в себе - это все материи тонкие, которые могут свидетельствовать как о невиновности, так и о недюжинном актерском таланте. У меня на руках письмо; у меня на руках показания многочисленных свидетелей, и в первую очередь княгини Зеленской. Дело это ясное, и нечего терзаться сомнениями\".
Сомнения, однако, его не оставляли, и граф провел весьма беспокойную ночь. Всевозможные обстоятельства, при которых угроза княжны погубить его карьеру могла бы осуществиться, будто наяву, являлись Алексею Ивановичу в тревожном полусне, и к утру он был совершенно измучен преследовавшими его кошмарами. То и дело просыпаясь в липком поту, он вертелся на чересчур мягкой перине в излишне жарко натопленной гостевой комнате дома графа Бухвостова, против собственной воли продолжая думать об одном и том же: почему княжна была так холодна, уверена в себе и враждебна? Какие отношения связывают ее с Кутузовым? Что это был за намек на какие-то ее заслуги перед отечеством, которые, по мнению княжны, могли разом перечеркнуть все выдвинутые против нее обвинения?
В результате всех этих переживаний Алексей Иванович вопреки обыкновению поднялся в несусветную рань, когда за окном его спальни было еще черным-черно, и до самого завтрака, который в доме графа Бухвостова подавался довольно поздно, сидел в кресле, отчаянно дымя сигарой, или прохаживался из угла в угол, засунув руки в карманы халата и время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться видом из окна. Любоваться, говоря по совести, было нечем: за окном виднелся лишь засыпанный снегом сад, забор да белая крыша соседнего здания с черными пальцами труб, царапавшими низкое небо. От этого, с позволения сказать, пейзажа на графа Стеблова находила неизъяснимая тоска, и он снова принимался сновать взад-вперед по комнате, как ткацкий челнок по натянутой основе.
Когда большие башенные часы в гостиной громко, на весь дом, пробили десять, граф Алексей Иванович кликнул камердинера и облачился в свой белоснежный кавалергардский мундир, сплошь усеянный крестами и звездами, добытыми по большей части не в сражениях, а в приемных штабов и на паркете дворцовых залов. Причесывая перед зеркалом височки и взбивая надо лбом модный волосяной кок, граф вдруг замер, не закончив начатого движения: на какой-то миг ему почудилось, что он видит себя глазами княжны Вязмитиновой. Ощущение было не из приятных. Графу некстати вспомнилось, как когда-то давно, еще в отрочестве, его лягнул копытом испугавшийся чего-то жеребец. То, что он испытал только что, очень напоминало тогдашние его ощущения, за вычетом разве что нестерпимой физической боли.
К завтраку он вышел с твердым намерением повторить свой неудачный вчерашний визит и на сей раз попытаться повести дело несколько иначе. В конце концов, княжна и в самом деле могла быть невинной жертвой обстоятельств - жертвой, у которой, к немалому его удивлению, оказались довольно крепкие зубы. Слепо действуя в интересах людей, которые, вполне вероятно, расчетливо оклеветали княжну, Алексей Иванович рисковал получить сдачи и быть наказанным за грехи, совершенные другими.
Потягивая кофе, он осторожно поделился своими соображениями с графом Бухвостовым и нашел в нем полную поддержку. Федор Дементьевич еще раз выразил твердую уверенность в невиновности княжны и, зачем-то оглядевшись по сторонам, шепотом поведал флигель-адъютанту подробности героической борьбы княгини Зеленской за право опеки над состоянием молодой Вязмитиновой. Не умолчал он также и о причинах, которые подвигли княгиню на эту борьбу, так что графу Стеблову сделалось ясно: его главная свидетельница вряд ли заслуживала доверия и свидетельницей, строго говоря, не являлась.
Алексей Иванович закурил пахучую сигару, дабы скрыть овладевшее им легкое смущение, и сообщил гостеприимному хозяину, что намерен немедля нанести повторный визит княжне Вязмитиновой с тем, чтобы исправить допущенные накануне ошибки и попытаться с ее помощью все-таки разобраться в этом деле, которое теперь виделось ему далеко не таким простым и ясным, как представлялось вначале. При этом сообщении, которое, казалось бы, должно было его обрадовать, Федор Дементьевич вдруг как-то очень странно смутился, начал суетиться, прятать глаза и, наконец, небрежным светским тоном заявил, что торопиться не следует: необходимо, дескать, дать княжне немного остыть, поразмыслить и, может быть, занять по отношению к гостю из Петербурга более разумную позицию. Молодость, сказал Федор Дементьевич, не признает компромиссов и тем очень часто наносит себе же непоправимый вред; так стоит ли, воскликнул он с несколько искусственным пафосом, нам с вами, людям опытным и искушенным, провоцировать подобные прискорбные недоразумения? Выпьем-ка лучше коньячку, сказал он, заговорщицки подмигивая, и вы мне расскажете последние столичные новости.
Граф Стеблов, несколько обескураженный поведением хозяина, осторожно возразил, что недоразумения провоцировать, конечно же, не стоит, но и откладывать дело государственной важности в долгий ящик тоже вряд ли будет разумно. Хорошо ли это будет, с самой серьезной миной вопросил он, ежели государь узнает, что вместо того, чтобы в поте лица исполнять его поручение, я здесь баловался коньячком и пересказывал петербургские сплетни? Коньячок - вещь хорошая и даже превосходная, особенно если он и вправду хорош, но дело, любезнейший Федор Дементьевич, прежде всего...
Сказано это было с некоторым подвохом, но Федор Дементьевич, вопреки подозрениям полковника, более возражать и удерживать его не стал, а лишь развел руками и сказал со вздохом сожаления: \"Что ж тут попишешь, вам виднее. Государева служба промедления не терпит, это верно. Поезжайте с богом, любезный Алексей Иванович, и да сопутствует вам удача\".
Поехать, впрочем, удалось далеко не сразу. Неожиданно обнаружилось, что возок графа Стеблова, который еще вчера велено было переставить с колес на полозья, до сих пор не готов, а все экипажи Федора Дементьевича, как назло, находятся в разгоне. Добрейший граф Бухвостов, выслушав жалобу полковника на творящееся в его доме безобразие, пришел в неописуемый гнев, самолично, не надев даже шубы, выбежал во двор и устроил страшный разнос своим возившимся у каретного сарая дворовым. Разнос сей возымел немедленное действие: дворовые забегали, словно их прижгли головней, но то ли были они совсем бестолковы, то ли так растерялись перед грозным ликом своего рассерженного хозяина, что все валилось у них из рук и шло наперекосяк. В усердии своем они едва не разнесли возок в щепы, и лишь когда окончательно потерявший всякое терпение Стеблов велел своему кучеру и камердинеру принять участие в работе, дело мало-помалу пошло на лад. Тем не менее, когда экипаж полковника выехал, наконец, из ворот бухвостовского особняка, шел уже третий час пополудни.
Едва возок флигель-адъютанта скрылся за углом, Федор Дементьевич велел подать сани. Сани незамедлительно, будто по щучьему велению, возникли перед крыльцом, и граф Бухвостов, облачась в бобровую шубу, спустился с крыльца и развалился на скамье. Перед тем как велеть кучеру трогать, он подозвал к себе тех самых бестолковых мужиков, что так долго возились с экипажем Стеблова, и со словами благодарности выдал каждому из них по серебряному рублю, строго-настрого наказав при этом не напиваться до тех пор, пока гость не уедет насовсем. Мужики поклонились, пряча в бородах хитроватые улыбки, и разошлись по своим делам, унося бережно зажатые в огромных кулачищах серебряные кругляши.
Через десять минут сани графа уже остановились у парадного крыльца дома, весь второй этаж которого снимал командир расквартированного в городе резервного драгунского полка полковник Петр Львович Шелепов, давний друг и сослуживец Федора Дементьевича, вместе с которым они в незапамятные времена под началом Суворова и Кутузова брали Измаил, не щадя живота своего во славу русского оружия. С тех пор оба изрядно поседели и состарились, но дружба их не угасла. Они по-прежнему любили собраться вместе, чтобы под хорошую выпивку и закуску вспомнить былые славные дни. Застолье у полковника Шелепова всегда организовывалось по-суворовски, так, как любил покойный генералиссимус: ледяная водка, хрустящие соленые огурчики и черный хлеб. Впрочем, так бывало только в кругу близких друзей; прочих гостей полковник кормил и поил сообразно светским правилам и установлениям. Как ни странно, Федор Дементьевич, всегда любивший хорошо поесть, бывая в гостях у своего старинного приятеля, находил такие аскетичные трапезы вполне уместными и даже приятными - очевидно, для разнообразия. Они напоминали ему молодость и в то же время оставляли место для плотного домашнего ужина с разносолами и тонкими заграничными винами.
Шелепов встретил Федора Дементьевича, как обычно, с распростертыми объятиями. Был он, несмотря на почтенный уже возраст, высок, широк в плечах и статен. Правда, в последние годы он заметно раздался в талии, так что полковничий мундир круглился у него теперь не на груди, как раньше, а на животе, но в седле Петр Львович по-прежнему держался как влитой и до сих пор не пропускал ни одной юбки - так же, впрочем, как и Федор Дементьевич, который уже лет десять не садился на лошадь, предпочитая ездить в коляске.
Полковник прижал Федора Дементьевича к груди, по обыкновению оцарапав колючими лучами орденов, и зычным басом полкового командира крикнул куда-то в пространство: \"Соломатин, водки! Огурцов соленых! Да поживее, черт!\"
- Постой, Петр Львович, - с некоторым трудом отцепляясь от полковничьих регалий, сказал граф Бухвостов. - Экий ты, право, медведь, угомона на тебя нету... Постой, говорю. Водка - это хорошо. - Тут он заметил, что почти дословно цитирует флигель-адъютанта Стеблова, и поморщился, как от кислого. - Водка - это хорошо, Петр Львович, однако у меня к тебе дело. Дело, батенька ты мой, важное и весьма спешное.
- Где ж это видано, чтоб у нас на Руси важные дела без водки решались? - пробасил Шелепов, крутя длинный серебряный ус. - Пойдем, голуба, пойдем. Выпьем, закусим, поговорим... Что ты, право, ломаешься, как девка: и хочется, и колется, и мамка не велит... Соломатин!!!
Федор Дементьевич невольно присел от акустического удара и сокрушенно покачал головой: с годами Шелепов нисколько не менялся, только кудрявая шевелюра из смоляной сделалась серебряной, да вырос солидный, как и полагается полковому командиру, живот.
Полковник дружески обнял Федора Дементьевича за плечи и почти силой увлек в столовую, где денщик Соломатин, хорошо знавший привычки своего командира, уже успел накрыть на стол, то есть установил посреди него запотевший графин с чистой, как слеза, жидкостью, глубокую миску с солеными огурцами и блюдо с крупно нарезанным ржаным хлебом. Все было, как всегда: ледяная водка, отличные, только что из бочки, аппетитно хрустящие огурчики и свежий, с пылу с жару, румяный хлеб. Федор Дементьевич, однако, не испытывал обычного в таких случаях душевного подъема, чему были свои, весьма веские причины.
Петр Львович щедрой рукой наполнил рюмки и протянул одну из них графу. Отказаться было невозможно. Федор Дементьевич выпил залпом, как это было у них заведено, шумно понюхал ржаную краюху и с хрустом закусил огурчиком, подумав при этом, что становится староват для подобных развлечений: и голова кружится, и печень побаливает, и муторно наутро так, что хоть в петлю полезай... Говорить он, однако, по этому поводу ничего не стал, а смачно крякнул и перехваченным голосом промолвил:
- У-ух-х, хороша, зар-р-раза!
- Что, брат, Москву увидал? - со смехом спросил полковник, снова наполняя рюмки: он смолоду придерживался того мнения, что хорошее дело растягивать не надобно.
Федор Дементьевич остановил его, положив свою пухлую ладонь на обшлаг полковничьего мундира. При этом он заметил, что кожа на тыльной стороне ладони у Петра Львовича сделалась морщинистой и дряблой, совсем стариковской. На мгновение Федору Дементьевичу стало неловко: он понимал, что дело, ради которого он сюда явился, может стоить его приятелю не только карьеры, но и пенсии.
- Надо бы о деле поговорить, Петр Львович, - непреклонно сказал он. Мнится мне, что нынче каждая минута дорога. Прости, старый друг, не до водки мне теперь.
Непреклонность его была продиктована тем простым соображением, что, сколько бы ни потеряли они с Шелеповым в случае неудачи, княжна Мария Вязмитинова теряла во сто крат больше, поскольку была молода и совсем не успела пожить.
- Ах, вот как, - мигом сделавшись серьезным, протянул полковник. - Ну, сказывай, что ли. То-то же я смотрю, что на тебе как будто лица нет... Говори, Федор Дементьевич, да только по делу: не люблю я реверансов твоих светских, не приучен.
Он уселся в покойное кресло и принялся не спеша набивать чудовищных размеров трубку с затейливо изогнутым мундштуком, изредка бросая на Федора Дементьевича заинтересованные взгляды. Бухвостов некоторое время мялся, не зная, с чего начать и как подойти к этому деликатному делу (шутка ли измена государю и отечеству!), а потом махнул рукой на дипломатию и выложил все как есть: про княжну, про француза, про анонимные письма, про княгиню Зеленскую с ее никчемным супругом и про флигель-адъютанта Стеблова, который сейчас, наверное, уже стучался в запертые ворота вязмитиновской усадьбы.
Когда он закончил, полковник Шелепов долго молчал, задумчиво посасывая мундштук своей трубки и выпуская дым тоненькими струйками из уголка рта. Глаза его были полузакрыты; казалось, что он задремал.
- Ну, и чего ты от меня хочешь? - спросил он негромко, не поднимая глаз, в тот самый момент, когда граф уже решил было, что ответа вовсе не последует.
Федор Дементьевич в великом затруднении подергал себя за кончик носа, скосил глаза к переносице, с неловкостью откашлялся и сказал:
- Это, друг мой, тебе виднее. Нельзя, чтобы сей паркетный стратег жизнь девушке испортил. Как хочешь суди, что хочешь говори, а этого нельзя. Нельзя, нельзя и нельзя! Костьми лягу, сам на дорогу с кистенем пойду... На дуэль его вызову, петуха этого петербургского! - взвизгнул он неожиданно фальцетом и, застеснявшись, умолк.
- Ну-ну, - с легким недоумением в голосе сказал Шелепов и наконец-то открыл глаза. Глаза у него были серьезные, без единой смешинки. - Горяч ты, братец, не по годам. То-то будет потеха для всей округи, когда ты с кавалергардом стреляться-то пойдешь! Ты понимаешь ли, на какое дело меня подбиваешь? Ты говоришь: дело благое, честное. А Стеблов твой скажет: измена, на кол его, старого пса! На мыло его, мерина сивого... А? Как, говоришь, девицы-то фамилия?
- Да ты не пьян ли часом? - вскипел Федор Дементьевич. - Вязмитинова ей фамилия, Мария Андреевна, князя Александра Николаевича родная внучка! Вяз-ми-ти-но-ва! - прокричал он по складам. - Ты понял ли меня? Вязмитинова! А ты мне про измену толкуешь! Вот уж, воистину, старый пес. Как раз на мыло тебе и дорога, да и то сказать, какое из тебя мыло? Так, вонь одна...
Старого князя Петр Львович знал прекрасно, помнил крепко и почитал едва ли не наравне с Суворовым, поскольку именно под началом майора Вязмитинова заслужил свой первый солдатский крест. Было это под Измаилом, где Федор Дементьевич служил в чине поручика, а Петр Львович числился корнетом. Поэтому он нисколько не оскорбился ругательными речами графа Бухвостова, а лишь тяжело вздохнул.
- Александра Николаевича кровь, - сказал он задумчиво. - Да ты уверен ли, что она чиста? Она ведь даже не дочь ему - внучка...
- А ты? - сердито спросил Федор Дементьевич. - Ты не уверен?
- Да нет, кой черт! - воскликнул вдруг полковник. - Это отрава какая-то в мозгах, ей-богу! Что за времена настали, скажи ты мне, Федор Дементьевич! Приедет ряженый с золотой шпажкой, наговорит с три короба, а ты сиди и думай, как быть: по совести или так, как начальство велит... Баста! - Он грохнул по столу пудовым, поросшим серебристыми волосами кулачищем, перевернув свою рюмку и разлив водку по скатерти. - Сроду я с женщинами не воевал, и драгуны мои с женщинами воевать не станут! В солдаты пойду, в каторгу, в Сибирь!.. Не позволю, трам-тарарам, честь генерала Александра Николаевича пятнать!
- Ну, до Сибири-то дело, положим, не дойдет, - негромко заметил граф Бухвостов, вертя в пальцах свою рюмку, которую он успел подхватить в самый последний момент. - Княжна чиста, даю тебе в том мое слово. Она едет к Кутузову просить покровительства и защиты, и это покровительство, я верю, будет ей оказано. Так что нечего кулаками-то махать. Видишь, что ты наделал? Чисто дитя, а еще полковник...
- Оно и лучше - без Сибири-то, - неожиданно мирно и тихо сказал Шелепов. - Староват я уже кайлом-то махать. Да и ты, чай, туда не больно рвешься. Хотя места там, сказывают, исключительной красоты.
- Тьфу на тебя, - сказал Федор Дементьевич. Он хотел добавить что-то еще, но тут дверь распахнулась, и на пороге, щелкнув каблуками, возник полковничий денщик Соломатин. Он замер на пороге, вытянувшись во фрунт, как на смотру. Физиономия у него при этом была какая-то растерянная, что заметно дисгармонировало с его молодецкой выправкой. Несоответствие это было столь велико, что Петр Ильич нахмурился и, не донеся горлышка графина до своей рюмки, которую он как раз собирался наполнить, проворчал:
- Что это с тобой, братец? Аршин проглотил?
- Виноват, господин полковник, - сказал денщик, совершая какие-то странные движения глазами, очень похожие на некие условные сигналы, разобрать смысл которых, впрочем, не представлялось возможным. - Тут к вашему высокоблагородию...
Договорить он не успел, поскольку позади него раздались быстрые, решительные шаги, сопровождаемые отрывистым звяканьем шпор, чья-то рука бесцеремонно смела его в сторону, и в дверном проеме мелькнули хорошо знакомые Федору Дементьевичу золотые аксельбанты, ордена и аккуратные бакенбарды флигель-адъютанта Стеблова. Добрейший Федор Дементьевич мгновенно понял, что час расплаты наступил, и, схвативши лежавшую на диване газету, поспешно прикрылся ею.
- Господин полковник, - с порога решительно начал Стеблов, - именем государя императора я требую вашего решительного содействия. Велите срочно посадить в седла десяток... нет, два десятка драгун. Нам необходимо выступить в течение ближайшего часа...
- Виноват, милостивый государь, - раскатисто отозвался Шелепов, нисколько не смущенный этим бешеным напором. - Прежде чем я подниму полк по тревоге, чего вы, как видно, надеетесь от меня добиться, мне хотелось бы для начала узнать, с кем я имею честь беседовать. После этого я льщу себя надеждою получить разъяснения по поводу вашего странного поведения. Вы врываетесь ко мне домой даже без доклада и с порога начинаете распоряжаться, словно я служу под вашим началом. А между тем я даже не имею чести знать вас. Вы уж не обессудьте, батенька, но я - человек старой закалки и привык к соблюдению некоторого порядка. Я - полковник Шелепов, что вам, похоже, хорошо известно. А вы...
Федор Дементьевич заметил, что держит газету вверх ногами, но перевернуть ее не осмелился. \"Старею, - подумал он. - Таков ли я был под Измаилом?\"
Граф Стеблов с видимым усилием подавил раздражение и представился. Полковник Шелепов учтиво поклонился и предложил гостю присесть и спокойно изложить свое дело.
- Спешка, милостивый государь, - сказал он, - нужна при ловле блох. Если же вы действуете именем государя, то тут надлежит все как следует взвесить и лишь после этого предпринимать решительные шаги. Итак, что стряслось? Надеюсь, вы не хотите меня уверить, что к городу приближается колонна французской конницы? А кстати, не желаете ли водочки? Водка у меня отменная, и огурчики - первый сорт. Покойный генералиссимус Суворов очень уважал водочку под соленые огурцы, это вам кто угодно скажет.
- При всем своем уважении к вам, полковник, я не имею возможности пить с вами водку, - резко возразил Стеблов, бросаясь в кресло. - Во всяком случае, не теперь, когда у меня имеется дело, не терпящее отлагательств.
- А я, с вашего позволения, выпью, - миролюбиво сказал Петр Ильич, наполняя свою рюмку. Он покосился в сторону газеты, за которой скрывался до сих пор не замеченный флигель-адъютантом Федор Дементьевич, но ничего ему не сказал, ограничившись лишь тем, что незаметно усмехнулся в усы. - У меня, любезный граф, никаких спешных дел не имеется... - Он залпом выпил водку, крякнул и закусил огурчиком. - Итак, - продолжал он, аппетитно жуя, - каковы новости из Петербурга?
- Вы меня удивляете, полковник, - сдерживаясь из последних сил, проговорил Стеблов. - Какие новости? Я говорю вам, что у меня спешное дело государственной важности, а вы упорно делаете вид, будто я заглянул к вам со светским визитом. Должен с прискорбием отметить, что все это начинает сильно напоминать мне заговор. Одно официальное лицо покрывает бежавшего государева преступника, а другое угощает меня солеными огурцами, в то время как нужно спешно снаряжать погоню!
- Вот как? - очень натурально удивился Шелепов. - Простите мое любопытство, граф, но кто он, этот негодяй, который покрывает бежавшего преступника?
Развернутая газета в углу дивана легонько вздрогнула. Стеблов по-прежнему ничего не замечал.
- Это граф Бухвостов, - сказал он. - Кстати, я просил бы вас отправить на дом к графу конвой. Его необходимо арестовать и допросить по делу, которое я расследую.
- И что же это за дело? - продолжая со скрытой усмешкой поглядывать на газету, поинтересовался полковник.
- Дело о государственной измене, - железным голосом ответил Стеблов. Княжна Мария Андреевна Вязмитинова, подозреваемая мною в пособничестве французам, нынче утром бежала в неизвестном направлении при явном содействии графа Бухвостова, который скрыл от меня сей факт.
- Ай-яй-яй! - воскликнул Шелепов. - Каков мерзавец! Нет, кто бы мог подумать! Но вы уверены, что так уж необходимо его арестовывать? Все-таки пожилой, уважаемый человек...
- Пожилой преступник! - окончательно выйдя из себя, закричал Стеблов. - Уважаемый обманщик! Облеченный доверием дворянства государев изменник!
Газета медленно опустилась, и Петр Ильич Шелепов неожиданно для себя увидел над ее верхним краем молодые, яркие и очень сердитые глаза юного поручика, который при штурме Измаила с горсткой храбрецов вскарабкался на стену и в кровавой рукопашной собственноручно заколол своей офицерской шпагой двенадцать янычар. Добрейший Федор Дементьевич медленно скомкал злосчастную газету и медленно, очень медленно встал во весь свой небольшой рост. От неожиданности Стеблов заметно вздрогнул и замолчал на полуслове.
- Лет двадцать назад, - холодно и. раздельно проговорил граф Бухвостов, - за такие слова я отхлестал бы вас по щекам, а потом пригласил прогуляться за город и проткнул насквозь. - Руки его продолжали мять и комкать газету, и полковник Шелепов вдруг преисполнился очень неприятной уверенности, что эта газета вот-вот полетит в физиономию флигель-адъютанта. - Я и сейчас еще, между прочим, могу...
- Ну-ну, господа, - поспешно вмешался полковник, - что это вы тут затеяли? Успокойтесь, Федор Дементьевич, не то как бы вас кондратий не хватил. Что вы, ей-богу, как маленький! Граф, - повернулся он к Стеблову, при всем моем уважении к высокой... гм... миссии, которую вы здесь выполняете, и ни в коей мере не одобряя горячности моего старинного приятеля Федора Дементьевича Бухвостова, я все же вынужден вам заметить, что в его словах есть некоторая доля правоты. Вы не должны оскорблять столь пожилого, заслуженного и уважаемого всеми человека, как Федор Дементьевич. Он мой друг, а вы поносите его в моем доме, обвиняя во всех смертных грехах без малейших к тому оснований. За это, милостивый государь, и впрямь можно удостоиться вызова, хотя бы и от меня. Извольте немедля извиниться, иначе это дело кончится черт знает чем!
Стеблов вскочил, словно его ткнули снизу шилом, и затравленно огляделся, переводя дикий взгляд с полковника на графа Бухвостова и обратно. У него был вид человека, который внезапно удостоверился в своих самых худших предположениях.
- Заговор! - почти шепотом ахнул он. - Так и есть, заговор!
- Сударь, - тоже вставая и выпрямляясь во весь свой огромный рост, внушительно проговорил полковник Шелепов, - я настоятельно рекомендую вам успокоиться и понять, наконец, что никакого заговора, о котором вы столь настойчиво толкуете, нет и быть не может. Есть лишь оскорбление, которое вы, находясь в расстроенных чувствах, нанесли уважаемому человеку, каковой едва ли не втрое старше вас и по возрасту, и по заслугам перед отечеством. О себе я не говорю, я понимаю, что на службе всякое бывает, и готов отнести ваши обидные слова на счет вашего искреннего радения о пользе государства Российского. Посему, ежели вам будет благоугодно принести свои извинения графу Бухвостову, они, как мне кажется, будут охотно приняты, после чего мы сможем, наконец, спокойно поговорить о деле и сообща решить, что следует предпринять для того, чтобы дело оное завершилось должным образом.
Наступила тягостная пауза. Было простым глазом видно, как Стеблов борется с владевшим им раздражением. Его можно было понять: он был уверен, что его блестящий кавалергардский мундир и широкие полномочия поставят его в этом захолустном городишке едва ли не вровень с господом богом. Вместо этого его вторые сутки подряд водили за нос и при этом неустанно учили хорошим манерам, которыми он в спешке и гордыне совершенно пренебрег. Поджав губы и побледнев лицом, голосом сухим и бесцветным он произнес скупые слова извинения, старательно глядя при этом мимо Федора Дементьевича. Извинения, как и предсказывал полковник Шелепов, были с охотою приняты, после чего блестящего кавалергарда заставили-таки выпить водки. В процессе угощения Федор Дементьевич, весь боевой пыл которого давно уже прошел, горячо и многословно уверил Стеблова, что не имел к побегу княжны ни малейшего отношения и что побег этот, вероятнее всего, побегом вовсе не является. Стеблов, выслушав его, поморщился с явным сомнением, но ничего не ответил и обратился к полковнику, требуя все-таки снарядить погоню. Шелепов, не имея права отказать, выразил готовность немедля, то есть завтра же с утра, выслать по следам исчезнувшей княжны отряд под командованием расторопного молодого офицера, который примет все меры к скорейшему отысканию Марии Андреевны Вязмитиновой.
Граф Стеблов поблагодарил его за содействие, но внес свои коррективы в предложенный полковником план, а именно заявил, что выступление отряда должно состояться не завтра, а самое позднее через два часа, а еще лучше через час, и что, помимо расторопного молодого офицера, в погоню отправится он сам, граф Алексей Иванович Стеблов, поскольку дело сие поручено государем лично ему, и он не успокоится, пока собственноручно не доведет упомянутое дело до успешного завершения.
Возразить было нечего, и Шелепов незаметно для графа сделал Федору Дементьевичу большие глаза и сокрушенно развел руками: ничего, мол, не попишешь.
Отряд, состоявший из полутора десятков верховых драгун, молодого поручика Жарова и санного возка, в котором ехал закутанный в шубу граф Стеблов, выступил из города спустя три с половиной часа, то есть, фактически, на ночь глядя. Поручик Жаров перед отъездом был вызван полковым командиром и имел с ним непродолжительную, но весьма содержательную и любопытную беседу, в ходе которой полковник Шелепов подробно проинструктировал его по поводу того, что ему, поручику Жарову, надлежит делать, а чего, напротив, следует всеми силами избегать. Выйдя от полковника, поручик имел несколько озадаченный и вместе с тем загадочный вид, а по губам его то и дело пробегала неопределенная улыбка.
С наступлением темноты отряд, несмотря на неудовольствие графа Стеблова, остановился на ночлег в деревне, расположенной всего в десяти верстах от города. От старосты были получены верные сведения, что экипаж княжны Вязмитиновой проезжал здесь, держа путь в сторону Москвы, и что было это вчера утром. Таким образом, погоня была на верном пути, хотя и отставала от преступной княжны почти на двое суток.
Глава 14
Это случилось уже после того, как они, не останавливаясь, миновали Можайск и проехали Бородино. Заваленное трупами и обломками оружия, заснеженное Бородинское поле являло собою страшное зрелище. Это было царство воронов, которые во множестве сидели здесь, выкапывая из-под снега свою ужасную пищу. Мария Андреевна проехала мимо, крепко зажмурив глаза, и открыла их, только когда сидевший рядом с нею Лакассань уверил ее, что поле сражения осталось позади. Даже француз, с пугающим равнодушием относившийся к смерти, теперь выглядел непривычно задумчивым и подавленным: очевидно, удручающее зрелище оказало воздействие даже на его холодный ум профессионального убийцы.
Лошадьми правил Огинский. С того момента, как его предательство было раскрыто, и Лакассань при княжне отхлестал его по щекам, пообещав подробнейшим образом обрисовать Мюрату все тонкости его двойной игры, пан Кшиштоф не проронил ни слова. Даже когда к нему обращались, он продолжал хранить угрюмое молчание, с размеренностью автомата выполняя возложенные на него Лакассанем обязанности кучера, конюха и лакея. Он напоминал Марии Андреевне больное животное; впрочем, жалости к этому подлецу она не испытывала. Дни его были сочтены - так же, как и ее. Несомненно, она была жива лишь до тех пор, пока Лакассань нуждался в ней, как в своеобразном пропуске при передвижении по территории, где в любую минуту можно было встретиться с разъездом русской конницы.
Мало-помалу княжна начала привыкать к мысли о неизбежности собственной смерти. Вид усеянной окоченевшими трупами заснеженной обочины немало этому способствовал. Когда-то все эти люди тоже были живыми, любили кого-то и лелеяли какие-то свои надежды и мечтания. Теперь же они превратились просто в пищу для стервятников, и княжне все чаще приходило в голову, что участь старого князя Александра Николаевича, без церемоний зарытого в саду уланами капитана Жюно, скорее всего, покажется завидной по сравнению с тем, что поджидало ее в ближайшем будущем. Никакого плана побега у нее по-прежнему не было: Лакассань все время находился рядом, не расставался с оружием и, казалось, никогда не спал.
Сумерки застали их в заснеженном лесу. Огинский свернул с дороги и принялся распрягать лошадей. Верховые лошади, на которых он и Лакассань ехали до встречи с княжной, бежали следом за каретой, привязанные поводьями к запяткам. Пока пан Кшиштоф возился, ломая сучья для костра, Лакассань вынес из кареты изрядно полегчавший погребец со съестными припасами и развернул его прямо на снегу.
Княжна стояла в сторонке, равнодушно наблюдая за его действиями. Есть ей совсем не хотелось: перед глазами все еще стояли страшные картины смерти и разрушения, а в ноздрях, казалось, навечно застрял ужасный запах гари, которым насквозь пропиталась карета в сожженной дотла Москве. Лакассань сидел на корточках над погребцом, пытаясь разделить на троих жалкие остатки еды. Огинский занимался костром: взявшись обеими руками за конец огромного соснового сука и наступив ногой на его середину, он пытался переломить упрямую деревяшку, которая выгибалась дутой, но никак не желала ломаться.
- Черт подери, - сказал Лакассань. - Теперь я понимаю, каково было Христу, когда он пытался накормить пятью хлебами тысячу человек. Послушайте, Огинский, а может быть, мне перестать вас кормить? Какого дьявола, в самом деле! Вы только и делаете, что едите, а толку от вас никакого. Зачем вам есть, Огинский? Мюрат все равно прикажет вас повесить, потому что вы предатель и бездарный интриган. Интрига - это искусство, Огинский, а к искусству вы неспособны от рождения. Вы только посмотрите, как вы провели это дело! Ведь вы же наследили, как корова в валенках!
Он говорил все это, сидя на корточках спиной к Огинскому и продолжая копаться в погребце. Пан Кшиштоф медленно снял ногу с сука и взял тяжелую дубину наперевес, не сводя горящих мрачным огнем глаз со спины француза. Княжна замерла, поняв, что сейчас произойдет. Огинский медленно, как во сне, занес сук над собой и стремительно опустил его на плечи Лакассаня.
Страшный удар бросил француза на корточки, и он с отчетливым стуком ударился лицом о край раскрытого погребца. Огинский снова размахнулся. На сей раз сук опустился на затылок Лакассаня, и француз молча ткнулся лицом в снег. Его пальцы медленно разжались, выпустив нож, которым он только что резал хлеб.
Огинский отшвырнул сук и бросился к карете. Дрожащими руками он отвязал повод одной из оседланных верховых лошадей и только после этого обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на княжну. На лице его отразилось сомнение, и княжна поняла, что пан Кшиштоф колеблется, не зная, оставить ее в живых или тоже убить. В конце концов он махнул рукой и, сказавши: \"Ко всем чертям!\", вскочил в седло.
Мария Андреевна сознавала, что должна незамедлительно последовать его примеру, но какое-то странное оцепенение приковало ее к месту. Она никак не могла поверить, что все могло закончиться так стремительно и просто: только что она была пленницей, а в следующее мгновение вдруг снова обрела свободу, не шевельнув для этого пальцем и даже не сказав ни единого слова. Это слишком чудесно, чтобы оказаться правдой, подумала княжна.
И она оказалась права.