– Никого, – глухо ответил мужчина.

— Малыш Серж? Они обнялись.

Прошкин выбрался из-за укрытия и, светя перед собой фонариком, приблизился к мужчине.

Дул свежий западный ветер, лодка шла быстро.

— Последний раз, когда я тебя видел, ты был совсем крошкой. Энергичный маленький сопляк… Жаль твоего деда.

– Паша, держи его на прицеле, – бросил он в узкую щель окна и, повесив автомат на плечо, принялся обыскивать приезжего. Убедившись, что при нем нет оружия, Прошкин распорядился:

— О нем я и хотел поговорить. Колтрейн упоминал о дневнике.

– Лицом ко мне! Документы! – в руках сержанта оказались техпаспорт и права. – Откуда едете? – наконец, перешел он на «вы».

— Каком еще дневнике? Колтрейн — старый пьяница. Они сели рядом в театральных креслах и посмотрели друг на друга.

– По-моему, мы знакомы, – мягко сказал Холмогоров, принимая документы.

— Я надеялся, что смогу разузнать о подробностях случившегося. В версии полиции я не нахожу никакого смысла. Думаю, смерть деда как-то связана с камнями.

Лунный Пес бросил быстрый взгляд по сторонам, потом нагнулся.

Прошкин несколько раз моргнул, затем его губы тронула улыбка:

Вениамин протянул Ханне свою куртку из тюленьей кожи, она закуталась в нее и замерла на носу лодки.

— Не следует совать нос в это дело. Поверь мне.

– Да, вы священник, на похороны приезжали.

Подходя к Вике, Вениамин изменил курс, и ветер ударил им в борт. Он достал запасной парус и дал его Ханне, чтобы она закуталась в него. Но она уже промокла.

— Знаешь, где найти еще кого-нибудь из парней?

– Не совсем так, но мы еще до этого в ресторане виделись.

— Тебе не страшно? — крикнул он ей с кормы.

Куницын, глядевший из окна, тоже узнал Холмогорова, смутился, вспомнив происшедшее в ресторане. Он торопливо сбросил бронежилет, каску и уже без оружия вышел к машине.

Она помотала головой.

— Последний, о ком я слышал, это Чи-Чи. Вроде слегка сбрендил, начал трепаться насчет фирм, принадлежавших ЦРУ и Кастро. Его запихнули в психушку. Куда — не знаю. Томми Грек обитал в одном из новых ночных клубов на Саут-Бич. Принимал ставки.

– Извините, тогда некрасиво получилось, – он не знал, куда деть руки.

— Я сглупил, нельзя было так резко менять курс, — сказал он уже у берега.

Холмогоров сгладил замешательство, сам протянул ладонь:

— А как же иначе? — возразила Ханна.

— Адрес?



– Я все понимаю.

— Где-то на Пятнадцатой. Говорю, новое заведение. «Плюс двадцать четыре»… стой — ты сказал «дневник»?

Когда он вернулся от больного, Ханна сидела на ящике и смотрела на море. Волосы под шляпкой растрепались. Ветер трепал одну прядь, и она металась черной полоской на фоне тревожного неба.

– Автомат убери, – крикнул Куницын Прошкину, – все-таки священник перед тобой.

— Дед всегда его вел. Колтрейн сказал…

Она сняла чулки, чтобы высушить их на ветру. От них на камне остались мокрые полосы. Когда Вениамин подошел к ней, она спрятала покрасневшие ступни под юбку.

– Я не священник.

— Ты имеешь в виду маленький черный блокнот?

Его охватило бессилие. Захотелось встать перед ней на колени и спрятать ее ступни в своих ладонях, Засунуть их под рубашку, согреть.

– Может, зайдете? – предложил растерявшийся Куницью.

— Ты знаешь о нем?

Ханна надела чулки, башмаки и сама прыгнула в лодку с ближайшего камня.

Неожиданно для него Холмогоров согласился.

— Конечно, — сказал Лунный Пес. — Он постоянно что-то записывал.

Когда они завернули за мыс, ветер задул с правого борта. Вениамин понял, что им придется несладко. Ни цвет, ни сила волн не предвещали добра.

– Добрый вечер, – мягко произнес он, заходя в помещение блокпоста.

— Именно так!

Он крикнул Ханне, что поведет лодку вдоль берега и между островами, несмотря на то что это потребует больше времени.

Двигатель машины продолжал работать. Уманец тут же сгреб со стола карты и спрятал их под каской.

— Не знал, что это дневник. Думал, список покупок, стихи или еще какое дерьмо… Серджо всегда носил блокнот в кармане рубашки. Если только у него не было при себе особой шкатулки. Тогда клал блокнот в нее.

Ее ответа он не расслышал.

– У нас тут не очень… – развел руками Куницын. – Недавно заступили, еще не обжились.

— Шкатулка?

Он хотел поставить лодку поперек волны, но не успел, и волна обрушилась на них. Задохнувшись от ледяной воды, он почувствовал, что промок до нитки.

Чаю хотите?

— Старая деревянная коробка, где он хранил сувенирные упаковки спичек и все такое. Он был немного странным.

Ханна съежилась и крепко вцепилась в борт. Теперь внимание Вениамина было поглощено только лодкой.

– Можно, – Холмогоров присел у стола.

— Теперь вспоминаю, — сказал Серж. — Он мне ее показывал. Хранил там всякое барахло, зубы аллигатора, оранжевые резиновые шарики…

Начался дождь. Он то падал отвесно, то ветер гнал его почти горизонтально. К дождю примешивались волны. Ледяные, неумолимые.

Куницын сунул спичку в печь. Скомканная газета тут же занялась, а вслед за ней и тонкие сосновые щепки, желтые, смолистые.

— И цитрусовую пипетку, — улыбнулся Лунный Пес.

Лодка пошла быстрее, то проваливаясь между волнами, то, подобно неуправляемому корыту, снова взбираясь на гребень.

— Точно. Классический подарок на память из Флориды. Втыкаешь ее в апельсин и разбрызгиваешь весь сок на рубашку. Мои старики разрешали пользоваться ею, только если я был в плавках и стоял на пляже в воде.

Вениамин решил пристать к берегу, но не сумел повернуть лодку. Некоторое время ему с трудом удавалось только вести ее с волны на волну. Потом он быстро изменил курс и направил лодку к ближайшему островку. С грехом пополам это у него получилось. Нос лодки с силой ударился в прибрежные камни. Вениамин выскочил в воду и с очередной волной вытащил лодку на берег. Ханна тоже спрыгнула с лодки и помогла ему. Тяжело дыша, они держались за борт.

– Я смотрю, вы тут почти все собрались, – глядя на ОМОНовцев, сказал Холмогоров.

— В последний раз я видел книжку в шкатулке как раз под этой штуковиной.

Зубы у Ханны стучали, руки тряслись.

Все без исключения отводили глаза, каждому казалось, будто Андрей Алексеевич видит его насквозь.

— Как думаешь, где дневник может быть сейчас?

– Что значит – почти все? – спросил Куницын.

— Я точно знаю, где он находится…

— Боже мой, Ханна, как ты? — простонал он.

– Вас было девять человек на кладбище? Вечером, после похорон, – напомнил Холмогоров.

Грохнул выстрел. Лунный Пес упал с кресла с отверстием в голове. Серж подхватил его.

— Лунный Пес!

– Троих уже нет, – выдавил из себя Уманец.

Она не ответила.

Тот все еще дышал, но говорить уже не мог. Серж посмотрел в сторону балкона. Облачко дыма. — Ленни, присмотри за Лунным Псом! Серж выхватил пистолет и выбежал из театра. Ничего, кроме лимузина.

– Знаю. Где же шестой? – спросил Холмогоров.

Поставив лодку между двумя камнями, Вениамин вынул из нее корзину, свой чемоданчик, лежавший на дне балласт и попытался перевернуть ее килем вверх.

– С ума сошел. Теперь с утра до вечера на улице сидит, своих не признает… – и Куницын коротко рассказал о неизвестно где пропадавшем друге и о том, каким странным образом он объявился, а теперь всех друзей по оружию называет мертвыми.

Глава 33

Ханна помогала ему с другой стороны. Она знала, что следует делать. Скамейки упали, и нос лодки стукнулся о землю, из отверстий для уключин побежала вода.

– Так я и думал. Я к нему подойду, поговорю.

ОМОНовцам показалось, будто мужчина в черном знает о них все, будто он уже давно незримо присутствует с ними рядом, видит, что они делают, читает их мысли.

В Майами за сердце и душу Саут-Бич сражались две культуры.

Они положили лодку на камни так, чтобы под нее можно было подлезть. Вениамин постелил на землю запасной парус и знаком показал Ханне, чтобы она заползла внутрь.

– Я был близко от могил, слышал, как вы клялись.

Самые шикарные ночные клубы начинались с Шестой улицы на Вашингтон-авеню и тянулись к северу еще кварталов на двадцать. Тематика менялась так же часто, как и владельцы: Мадонна, Рон Вудс, Шон Пени, люди, предстающие перед большим жюри.

— Сними мокрую одежду, — сказал он.

Лицо сержанта Куницына снова сделалось серым. Он готов был произнести, что сам виноват во всем, но Уманец успел сказать раньше его:

Она вся сжалась, обхватив руками колени.

Повсюду царил беспощадный культ молодости, вселяющих ужас моды и фитнесса, возбуждающего ритма и настроения «сейчас или никогда». Некоторые клубы даже не открывались до полуночи, а потом действо там разворачивалось почти до обеда, опустошительный поток веселья, требующего постоянной и быстрой дозаправки в крошечных лавчонках, втиснутых между ночными заведениями. Все специализировались на чем-то своем: порционная пицца, вода в бутылках и быстродействующие индивидуальные энергетические напитки, такие как «Ред булл», «180», «Ка-Эм-Экс», «СоБи» и «Лоу-Ай-Кью».

– Да, мы были там вдевятером, теперь лишь пятеро нас осталось.

— У тебя в корзине найдется что-нибудь сухое?

– Злоба рождает злобу, – сказал Холмогоров, – месть рождает месть и смерть рождает смерть.

Лавчонки чередовались со скромными торговыми точками другого типа, продающими бакалейные товары и упакованные сандвичи более зрелому и мудрому кубинскому населению. Детишки приезжали отовсюду, они — отражение пульса времени и момента. Кубинцы проживали в соседнем квартале, они отличались выдержкой и силой.

– Легко говорить тем, кто там не был, – усмехнулся сержант Уманец, нагло глядя в глаза Холмогорову. Он злился на себя за первую нерешительность и теперь пытался отыграться.

Он вдруг понял, что она не хочет переодеваться у него на глазах.

– Обычно люди думают только о себе, – глядя на танцующее в печке пламя, сказал Холмогоров. – Все конфликты, недоразумения они воспринимают с одной позиции. Тяжело стать на сто-\" рону врага и понять, о чем он думает. Наш враг – это зеркало, в котором мы отражаемся. Выпущенная тобою пуля непременно вернется.

Схватка до победного конца на микроуровне велась в двухэтажном здании в стиле арт деко в двух шагах от пешеходной аллеи. Четыре десятилетия назад на первом этаже располагалась букмекерская контора; Чи-Чи и Грек Томми вместе жили в квартире наверху. Годы взяли свою дань, и родственники Чи-Чи отправили его в дом престарелых в Маленькой Гаване. Томми остался жить наверху, подписав долгосрочный договор аренды нижнего этажа с группой инвесторов, занимавшихся ночными клубами. Новый клуб мгновенно завоевал громкую популярность. Хозяева добивались расширения вверх. Томми сказал «нет». Томми хотел прекратить аренду. Клуб сказал «нет». Так оно и осталось. Заведение называлось «Плюс 24».

– Почему это мною? – возмутился сержант Уманец.

— Я отвернусь.

– Ты разве не стрелял?

«Плюс 24» был самым горячим из всех новых клубов благодаря одному-единственному свойству: он открывался позже всех остальных ночных заведений на Саут-Бич. В брутальной битве за крутизну клубы начали открываться все позже и позже; двери не отпирались до трех часов ночи, четырех часов, пяти, потом-до зари. Наконец, применив мастерский удар, оглушивший всех остальных, законодатели моды из «Плюс 24» объявили, что не откроют дверей до двенадцати часов следующей ночи.

Она не ответила.

– Военный должен стрелять.., работа такая, – упрямо ответил Уманец.

О, конечно, если ты консерватор, ты мог бы подняться и отправиться в клуб той самой ночью. И, разумеется, выглядел бы полным идиотом.

— Будь благоразумна! — Негнущимися пальцами он начал расстегивать пуговицы на ее куртке.

Холмогоров чувствовал, как постепенно ОМОНовцы настраиваются по отношению к нему враждебно, не желая, чтобы копались в их душах. Закипел чайник. Сержант Куницын заварил чай в больших алюминиевых кружках, заливая чаинки крутым кипятком.

В квартире не было черного хода. Раньше Чи-Чи и Томми проникали на заднюю лестницу через помещение букмекерской конторы. Друзьям нравилась эта дополнительная мера безопасности. Теперь ничего, кроме головной боли, она не приносила.

Она не шевелилась, только дрожала.

– Вы бы двигатель заглушили, чего зря бензин жечь? – предложил Иван Маланин.

Однажды благоуханным вечером Томми возвращался домой из магазина. Он ехал по тротуару на электроскутере, позванивая неустойчивым шеренгам завсегдатаев клубов, чтобы те посторонились. Свежая сигара покоилась в нагрудном кармане, еще одна торчала во рту. В корзинке сзади лежала герметичная упаковка готового свиного жаркого с кубинским гарниром из черных бобов с рисом.

Тогда он сорвал с себя мокрый свитер, рубашку и высунулся из-под лодки. Дождь лупил по его голой спине, но он в злости только мотал головой. Он уже хотел совсем выбраться наружу и оставить Ханну одну, как почувствовал на спине ее руку, ледяную и влажную.

Холмогоров утвердительно кивнул. Маланин выбежал на улицу, заглушил двигатель и принес ключи.

Суточные ритмы Томми пошли вразнос от басовых вибраций, проникающих сквозь балки перекрытия спальни. В начале третьего ночи Томми со своим ужином проехал мимо агентов Миллера и Биксби, пристающих к толпе с фотографиями Сержа и Ленни. Охранник за бархатным канатом клуба «Плюс 24» оказался новичком. Он перекрыл Томми дорогу.

— Ты дурачок, — донесся до него ее голос.

– Странно, у вас в машине нигде иконки не видно. Наши ребята иконки и крестики в кабинах навешали. Даже в БТРах теперь иконостасы, как в церкви.

— Я тут живу. Проваливай к черту с дороги, бестолочь!

Прошло немного времени — вечность, секунда. Кто знает, черт побери, как ведут себя в таких случаях. Не оборачиваясь, он снова залез под лодку.

– Бог должен быть в душе, – улыбнулся Холмогоров. – Потому повсюду иконы и навешали, что сомневаются, а есть ли у них в душе Бог.

Старший охранник кивнул; бархатный канат был снят.

— Ну? — спросил он, зубы у него стучали.

– Значит, не надо иконки вешать?

Скутер ехал сквозь бьющую по ушам темноту, стробоскопы ритмично вспыхивали, дымная завеса из сухого льда доходила Томми до груди.

Ханна как будто проснулась. Порылась в своей корзине, нашла рубашку, блузку, еще что-то.

– Почему? Можно и повесить. Сомневаться не надо, остальное – не так важно.

— Похоже, я был не в себе, когда подписывал этот контракт.

Полулежа, полустоя на коленях под низким сводом лодки, она стала раздеваться, снимая с себя одну вещь за другой.

– Странный вы человек. Я вас еще тогда в Доме офицеров заприметил. Очень прямо вы ходите.

Томми добрался до двора клуба и цепью приковал скутер к трубе для горячей воды. С трудом поднялся по лестнице со своим ужином и открыл дверь в квартиру.

Вениамин пытался отвести взгляд.

– Что в городе говорят? – не обращая внимания на замечание, спросил Холмогоров.

Сюрприз!

Она выжимала волосы, словно надоевшую тряпку. То совсем рядом с ним, то где-то в сумраке пылали ее глаза — фосфорическое свечение в черной пучине. Они молили и требовали.

– Всякое, – вздохнул Куницын. – Одни говорят, что снайпер – чеченец, другие – будто чечены нашего наняли, третьи – будто это бандиты с ОМОНом разобраться решили, чтобы потом все на чеченцев списать.

Комната полна народу.

– Понятно. А вы-то сами что думаете?

Почему Ханна сняла с себя все? Почему, снимая вещь за вещью, не заменяла их тут же сухими? Почему?

— Кто вы…

– Ничего мы не думаем, – поспешил заверить сержант Уманец. – Нам думать некогда и незачем. Есть приказ – выполняем, нет приказа – ждем.

Она не успела прикоснуться к сухой одежде, как он потерял рассудок.

Серж схватил Томми за руку, втащил внутрь и захлопнул дверь. Томми заорал, как будто его резали.

– Что произошло в Чечне? – спросил Холмогоров.



— Томми, это я. Серж. Внук Серджо. Томми перестал кричать и настроил резкость.

И вновь все отвели глаза.

Они лежали на твердом и влажном ложе, как можно дальше отодвинувшись друг от друга. Но когда ночной холод безжалостно всадил в них свои зубы, он придвинулся к ней и укрыл их обоих всем, что нашлось под рукой.

— Малыш Серж?

– Ничего, – буркнул сержант Уманец. – Воевали как обычно, зачистку проводили.

— Только бы ты не простудилась, — прошептал он.

— Точно.

– Спасибо за чай, – Холмогоров отставил пустую кружку и стал у дверного проема, завешенного брезентовым пологом. – Не там вы ищете, – проговорил он, – нужно искать внутри себя. Тогда найдете, – он шагнул в моросящий дождь.

— Ты вырос.

Но вот утреннее солнце упало ему на лицо, и он понял, что в будущем эта ночь может им обоим стоить больше, чем они смогут оплатить.

Тревожно мигал красным огнем светофор, укрепленный на шлагбауме. Сержант Куницын бросился на улицу. , – Ты куда? – крикнул вслед ему Уманец.

— Извини за вторжение, но мы стараемся избегать ненужных встреч…

– Отстань!

— Отвези меня домой в Страндстедет, — попросила Ханна, уже сидя в лодке.

— Мое жаркое…

Куницын нагнал Холмогорова у машины:

Он промолчал и ни о чем не спросил.

Серж поднял с пола упаковку с отчетливым отпечатком ноги на крышке. Передал Ленни.

– Вы где остановились?

— Высадишь меня в бухте к западу от церкви.

— Разогрей. И подумай, как это лучше сервировать. Томми наклонился и поднял расплющенную сигару.

– Пока еще нигде.

— Почему? Ведь оттуда тебе далеко до дому.

— Ты наступаешь на все на свете.

– Я хотел бы вас найти.

— Он может увидеть нас, — чуть слышно ответила она.

— У тебя еще одна в кармане.

– Зачем искать, если я уже рядом? – ответил Андрей Алексеевич.

— Ханна, люди видели, как мы садились в лодку. Мы не виноваты, что разыгралась буря. — Вениамин заставил себя улыбнуться.

– Ребята здесь, долго не могу говорить.

Ведь они шли к лодке мимо стольких домов, мимо стольких окоп!

— Мне и эта нравилась.

– Понимаю. Если что, отыщете меня в гостинице.

— Все равно, я не хочу, чтобы нас видели вместе.

Серж под руку проводил Томми к потертой бежевой софе.

– Надолго к нам?

— Ты жалеешь, что поехала со мной?

– Еще не знаю.

— Томми, я должен расспросить тебя о моем деде. Дело очень важное. Удеда была шкатулка. Лунный Пес начал мне о ней рассказывать как раз перед тем, как его застрелили…

Прошло немного времени. Кто, черт побери, хоть что-то знает о времени? Пока не поймет, что уже слишком поздно.

Куницын поднял одну половину шлагбаума, и «Жигули» покатили к городу. Сержант долго стоял, глядя им вслед, пока рубиновые огоньки не слились с огнями Ельска. Он вернулся к столу, взял кружку остывшего чая и сделал несколько неторопливых глотков.

— Нисколько, даже если я теперь из-за этого умру от родов!

— Что?

– Ты зачем за ним бегал? – подозрительно косясь на дрожащие руки Куницына, поинтересовался Уманец.

Она плюнула вслед своим словам, словно произнесла заклятие. Ее глаза были бездонны. Темные волосы стянуты в тугой узел и прикрыты шляпкой, высокие скулы блестели.

— Он в порядке. Лежит в больнице, но заговорит еще не скоро.

– Кто-то же должен был шлагбаум открыть?

Обезумевшие чайки дрались из-за рыбы. Солнцу лишь изредка удавалось прорваться сквозь возмущенное небо. Ветер был попутный, как на заказ, чтобы добраться до бухты за церковью.

— Не знаю никакой шкатулки.

– Прошкин на это есть.

— Если я снова забеременею, ты встретишься со мной опять? Как теперь? — спросила Ханна.

— Тогда что ты помнишь о его смерти? Сейчас наши жизни стоят на кону.

– Он отошел.

Он не сразу понял смысл ее слов. У нее покраснела даже шея, но она упрямо не сводила с него глаз.

Томми положил высохшую ладонь на плечо Сержа.

Уманец пристально посмотрел в глаза куницыну.

— Если ты снова забеременеешь? Что ты хочешь этим сказать?

— Знаю, ты любил деда. Ради тебя он был готов на все. Все видели. Но, пожалуйста, оставь меня в покое. Не надо ворошить это дело.

– Ты почему так смотришь на меня?

— Я не хочу зачинать своих детей в блуде. Только я одна должна расплачиваться за свой грех.

— А где Чи-Чи? Лунный Пес не знает, куда он уехал. Томми достал из кармана вторую сигару и прикурил.

– Что-то мне в тебе не нравится.

Он долго пытался придумать ответ, в котором не было бы лжи.

— Переехал в один из жутких кубинских домов для престарелых в Маленькой Гаване. Богадельня называется «Либертад медоуз».

– Что именно?

— Нет, Ханна, больше нет! Но я ни в чем не раскаиваюсь.

— Как думаешь, Чи-Чи может знать о шкатулке? Дед хранил в ней свои безделушки.

– Я это и хочу понять.

Не подходя к берегу, он закрепил руль и перелез к ней на корму.

— А, коробочка для безделушек! Конечно, я помню ее.

– Прошкин, иди отдыхать! – крикнул Куницын. – Я тебя сменю.

— Ханна, ты мне не чужая. Посмотри мне в глаза!

— Ты сказал, что ничего не знаешь о шкатулке.

Прошкин, которому оставалось дежурить еще полчаса, обрадовался, что сможет побыть в тепле. ОМОНовцы удивленно переглянулись. Как командир отделения Куницын мог заставить идти дежурить любого из них, сам выходить на дождь и ветер он обязан не был.

Они молча приникли друг к другу.

— Я думал, ты говоришь о какой-нибудь важной шкатулке. В своей он хранил только всякую ерунду.

– Что с ним? – спресил Уманец.



— Я имел в виду любую коробку. Ты должен рассказать, меня интересует все, что ты вспомнишь.

Прошкин пожал плечами:

По пути домой Вениамином овладел страх.

— Ума не приложу. Никогда такими делами не занимался.

– Олежка Сапожников его лучшим другом был, переживает.

Неужели Ханна все подстроила? Испортила репутацию и ему, и себе? А он? Выходит, он только ждал случая? Или — что еще хуже — ему следовало жениться на Ханне?

— И ты ничего не скрываешь?

– Можно подумать, я Сапожникову враг.



— Тебя интересует, где находится коробка?

– Не люблю, когда чужие в городе верховодят.

Анна не находила себе места от тревоги. Но стоило из-за бугра с флагштоком показаться его лодке, как ее тревога сменилась необузданной радостью.

— Ты знаешь?

– О священнике говоришь?

Она накинула шаль и, смеясь сквозь слезы, бросилась ему навстречу.

— Конечно. Видел ее на прошлой неделе, когда… — Томми обвел глазами комнату. — Или со мной что-то не так, или здесь собралась целая толпа. Кто эти люди?

– Какая разница, священник или нет, чужой он. В Москве все иначе, там каждый день людей убивают, они к этому привыкли. Эй, Куницын, иди сюда! – позвал Уманец. – Хватит тебе топтаться возле шлагбаума. Если кто-нибудь будет ехать, не проскочит. Ночь тихая, двигатель за километр слышно.

Он обнял ее, но это был не он. Другой. Этот другой мужчина смотрел на нее со стороны и удивлялся, как она похудела.

— Мои друзья. Давай рассказывай скорее!

Недовольный Куницын вернулся под крышу.

Он же успокоил Вениамина — вряд ли это случилось за одну ночь.

— У твоих людей есть глушители?

Он стоял, его товарищи сидели. Он чувствовал себя учеником, не выучившим урока и вызванным к доске. Ни на один из вопросов, которые ему могли задать ребята, он не знал ответа.

А может, все объяснялось тем, что он все еще обнимал другую женщину?

— Нет.

– Мы чем сильны? – спросил у него Петя Уманец.

Вениамину не хотелось думать об этом, но его мучила беспомощность от сознания, что он даже не заметил, как похудела Анна.

Томми пальцем показал в сторону лестницы.

– Тем, что всегда вместе. Один отвечает за всех, и все за одного, – вместо Куницына ответил Прошкин.

— Ты насквозь мокрый! — испуганно воскликнула она. — Я боялась, что ты утонул!

— А у того парня есть. Серж обернулся.

– Я это и без тебя, Витя, знаю.

— Нет, обошлось и на этот раз. Но уж теперь я непременно займусь дорогой через горы, — пробормотал он.

— Эй, ты!

– Пусть он скажет.



Незнакомец выстрелил. Серж согнулся. Вздох.

– Один за всех и все за одного, – глухо повторил Куницын.

Вечером, лежа рядом с Анной в кровати с пологом, Вениамин рассказал ей о непогоде, о ночи под лодкой, и после его рассказа все как будто очистилось.

— Томми!

– Ну так вот, на кладбище мы вместе клялись, вместе деревню зачищали, вместе должны и впредь держаться. И если кому-то захочется правду рассказать, пусть вспомнит, что он не один там был.

Ханны там не было. Поэтому он даже не упомянул о ней.

Серж обхватил старика. Ранение в живот. На лестнице раздались тяжелые шаги.

– Чего ты, Уманец, на меня так смотришь? – забеспокоился Куницын.

— Как тебе одному удалось перевернуть лодку? — воскликнула она.