Поодаль, укрываясь от готового в любую минуту возобновиться дождя, коротали время за какой-то неторопливой беседой бойцы. После бегства с КНП их осталось всего трое. Двоим, один из которых был Слон, Стрельников приказал удерживать бункер, прикрывая отход группы. Шансы этого маленького арьергарда на выживание, и без того мизерные, упали до нуля после того, как все тот же Виктор Павлович с присущим ему хладнокровием приказал взорвать единственный путь к отступлению – узкую каменную полку, что тянулась от обнаруженного Женькой подземного хода почти до гребня береговой гряды. Это не озвучивалось, но у Андрея сложилось совершенно определенное впечатление, что Стрельников оставил Слона на верную смерть не просто так, а в наказание за казус с колодцем и веревкой. Наказание выглядело бессмысленным и неадекватно тяжелым, но это лишь подтверждало имеющуюся у Андрея информацию о характере и привычках компаньона.

Теперь, когда пресловутые личные качества уважаемого Виктора Павловича начали вылезать наружу, как шило из мешка, Андрей понимал, что от этой поездки нужно было отказаться. Он невесело усмехнулся собственным мыслям: ну-ну. Еще там, в Москве, он точно знал, что рано или поздно этот миг настанет, и нарочно загнал себя в безвыходное положение. Потому что чего-то добиться, играя в одиночку против сильных мира сего, можно только таким способом: перейти Рубикон, сжечь за собой мосты и вычеркнуть из памяти значение слова «ретирада».

Да и потом, загоняя себя в эту крысоловку, он был не одинок: ему помогал, и притом весьма искусно, тот самый господин, что, держа в одной руке сильный полевой бинокль, а другой привычно опираясь на трость, в данный момент озирал окрестности с крыши старого японского дота. Как бы то ни было, время выбора миновало давным-давно; жребий был брошен, ставки сделаны, и действовать приходилось, как верно подметил, хотя и по другому поводу, все тот же месье Стрельников, по обстоятельствам.

– Я их вижу, – подал голос упомянутый господин. – Один, два… Позвольте! Всего двое? Однако, однако…

Андрей вскочил.

– Двое? А…

– Увы, – продолжая смотреть в бинокль, с сочувствием, которое показалось Андрею деланым, сказал Виктор Павлович. – Как это ни прискорбно, нашего юного друга с ними нет. Карта у них, я прекрасно ее вижу, а вот Евгения – нет, не вижу. Как бы мне ни хотелось сообщить вам благую весть, приходится признать, что, вероятнее всего, мы его больше не увидим.

– Старый вы упырь, – упавшим голосом произнес Андрей.

– Отнюдь, – спокойно возразил Стрельников. – А если и упырь, то ничуть не более кровожадный и подлый, чем вы, Андрей Юрьевич. В конце концов, из дома он ушел не со мной, а с вами. И, осмелюсь напомнить, под ваше честное слово, а вовсе не под мое. Поэтому если нас с вами что-то и отличает друг от друга, так это всего-навсего возраст, на который вы столь деликатно намекнули, обозвав меня старым.

Андрей не нашел в себе сил даже отмахнуться – просто невежливо повернулся к собеседнику спиной и уселся на сырой камень. Стрельников немного постоял, глядя ему в спину с таким видом, словно ждал, что Липский спохватится и поможет ему спуститься на землю, а затем, поняв, по всей видимости, что ждать нечего, спустился сам – невзирая на возраст, хромоту и недавнее ранение, довольно ловко, почти изящно.

– Привал окончен, – услышал Андрей у себя за спиной его голос. – Живее, подъем! Их осталось всего двое. Пойдем по их следам, и они приведут нас к золоту.

Андрей выковырял из пачки вторую половинку сигареты и чиркнул зажигалкой. Двигаться ему не хотелось, а уж смотреть на господина Стрельникова не хотелось и подавно. Наказание наказанием, месть местью, а теперь, когда Женька пропал окончательно и бесповоротно, Андрей вдруг преисполнился уверенности, что Слон остался с пулеметом на КНП еще по одной причине. За время, проведенное вместе, они не то чтобы сдружились, но наладили неплохие, товарищеские отношения. И, обрекая Слона на верную погибель, Виктор Павлович наверняка имел в виду и это тоже. Сделанный им выбор лишил Андрея последнего человека, на которого он мог положиться в этой компании, – пусть с оглядкой и множеством оговорок, но все-таки мог.

– Вы идете, Липский? – снова послышался спокойный голос Стрельникова. – Учтите, гнать вас вперед силой или тем паче волочить на своем горбу никто не намерен. Хотите остаться – оставайтесь. Только не надейтесь, что, выбравшись на Большую Землю, я стану расшибаться в лепешку, снаряжая спасательную экспедицию. Мы в двух шагах от цели, Андрей Юрьевич. Не время разыгрывать из себя интеллигентного хлюпика! Неужели вам не интересно хотя бы одним глазком взглянуть, что написано на последней странице?

«Надо идти, – подумал Андрей. – Потому что, если не пойти, все, что было до сих пор, окажется напрасным – все эти годы поисков, разговоры с упрямыми свидетелями, которые и двадцать лет спустя боятся произнести лишнее слово, этот проклятый остров, Моська, Слон, Женька Соколкин, да и все остальные, если уж на то пошло… И потом, Стрельников не шутит. Сказал, что бросит здесь – значит, бросит. И будет доволен, что ни с кем не надо делиться добычей…»

Обжигая губы, он сделал последнюю затяжку, затоптал окурок и встал, одной рукой подхватив почти пустой рюкзак, а другой – автомат с десятком патронов в магазине и одним в стволе. Они уже уходили, двигаясь наискосок по пологому, усеянному разнокалиберными каменными обломками, поросшему островками кустарника склону – по одному бойцу спереди и сзади, Стрельников в центре, с неизменной тростью в руке и с ладонью, как бы невзначай лежащей на крышке тяжелой кобуры. Андрей догнал группу, и замыкающий слегка посторонился, пропуская его вперед. Липский занял место в десятке метров позади Стрельникова и, обернувшись через плечо, обнаружил, что идущий в арьергарде боец уже отстал от него примерно на такое же расстояние. Андрею ничто не мешало догнать Стрельникова и пойти рядом – на него, равноправного члена концессии и сугубо штатского человека, воинская дисциплина и субординация распространялись лишь отчасти и только тогда, когда это было действительно необходимо, – но продолжать беседу не хотелось. Речь Виктора Павловича, как всегда, будет гладкой и правильной, голос – спокойным и ровным, но главные слова уже произнесены, и теперь Андрею вряд ли удастся отделаться от ощущения, что он общается не с человеком, а с говорящим орудием истребления – танком, ракетной установкой, компьютерной системой наведения или самодвижущейся, наделенной даром речи гильотиной.

В бинокль Стрельников больше не смотрел, и сами они шли быстро, в полный рост, ни от кого не прячась, из чего следовало, что противник уже ушел из зоны прямой видимости. Под ногами снова постукивали и скрежетали потревоженные впервые за много десятилетий камни, с низкого неба то и дело начинал моросить мелкий противный дождик. Андрею всегда отлично думалось на ходу, но сейчас он старательно отгонял от себя все, что хотя бы отдаленно напоминало мысль: думать было не о чем и незачем, оставалось только ждать развития событий и держать ухо востро.

События не заставили себя долго ждать. И они действительно были неожиданными – во всяком случае, для Андрея Липского. Спору нет, в глубине души он еще продолжал надеяться на что-то в этом роде – надеялся, да, но не ждал, потому что мужчинам в его возрасте уже несвойственна детская вера в Деда Мороза.

Это произошло примерно на полпути между заброшенным дотом, который приютил их на ночь, и местом, где около восьми утра один за другим прогремели два взрыва. Шедший впереди боец вдруг остановился, присел, лязгнул затвором и, направив автомат куда-то в сплошные заросли кустарника, напряженным голосом выкрикнул:

– Оружие на землю! Выходи с поднятыми руками!

К удивлению Андрея, вместо какой-нибудь местной пичуги или, что представлялось куда более вероятным, автоматной пули из кустов действительно вылетела и, лязгнув о камень, легла чуть ли не к самым ногам бойца винтовка – вернее сказать, карабин странной, невиданной доселе конструкции, с откидным деревянным прикладом на блестящем металлическом шарнире.

– Японский, – глядя на кусты поверх автоматного ствола, прокомментировал наблюдаемое явление замыкающий. – «Арисака», тип тридцать восемь. Выпускался специально для парашютистов. Ну, и… Мать моя женщина!

Андрей сумел сдержаться и промолчать, хотя ему до смерти хотелось воскликнуть что-нибудь столь же содержательное. И было чему удивляться: вслед за складным парашютно-десантным карабином из кустов показалось непривычного образца, но откровенно военное кепи с лакированным козырьком и приколотой поверх красной треугольной нашивки латунной звездочкой. Точно такие же кепи Андрей Липский видел в кино на офицерах японской императорской армии. Вслед за кепи из зарослей с треском выдрался оливково-зеленый китель с красными петлицами, но без погон, с какими-то непонятными нашивками на рукавах. Ниже кителя, свидетельствуя о том, что перед ними не привидение и не окопавшийся тут с далекого сорок шестого года японский недобиток, виднелись драные и грязные джинсы из синтетической ткани, а еще ниже обретались до боли знакомые кроссовки.

– Не стреляйте, – произнесло это дивное видение голосом Женьки Соколкина, на всякий случай послушно поднимая руки, – свои.

– Евгений, – с легким недоумением произнес Стрельников, который, как обычно, первым обрел дар речи, – потрудитесь объяснить, что означает этот маскарад?

Женька опустил руки, подобрал карабин и независимо пожал плечами, на которых болтался немного великоватый для него японский китель – слегка помятый, но в остальном целехонький, ни капельки не выцветший, явно никем ни разу не надеванный.

– Дождик, – сказал Соколкин таким тоном, словно это все объясняло, и поправил норовящее сползти на нос кепи. – Куртка моя пропала, а там этого добра навалом…

– Где это «там»? – уточнил Стрельников.

– Пойдемте, – вместо ответа деловито распорядился младший член концессии, – мне надо вас кое с кем познакомить.

4

Просторное помещение с низким сводчатым потолком тускло озарялось оранжевым светом керосиновой лампы. Лампа висела на вмурованном в бетонный свод крюке. Стекло в ней густо заросло копотью, и сверху на потолке тоже виднелось неровное черное пятно, намекавшее, что керосин здесь жгли не один год.

Вдоль стен, теряясь в затопившем углы сумраке, громоздились штабели снарядных ящиков. Часть из них, судя по маркировке, прибыла сюда из Японии, на других виднелся оседлавший круг со свастикой орел с распластанными крыльями. Прямо напротив входа поверх штабеля стоял, растопырив сошки станины и неприветливо уставив на дверь пустой зрачок длинного тонкого дула, пулемет. Андрею, который скверно разбирался в оружии, почему-то показалось, что это «гочкис»; он спросил у одного из бойцов, так ли это, и получил подтверждение: да, система Гочкиса, так называемый «тип девяносто два» – японский, приблизительно тридцать восьмого года выпуска. Выдав эту ценную информацию, боец посмотрел на Андрея с оттенком уважительного изумления: надо же, этот писака, оказывается, способен отличить «гочкиса» от «виккерса»!

В углу виднелась застланная каким-то защитного цвета тряпьем железная койка – родная сестра тех, что так не понравились покойному Слону в бункере КНП. Неподалеку стояла печка; пузатенькая, литого чугуна, с массой рельефных выступов и завитушек, она так и просилась в витрину дорогого антикварного магазина. Андрей заметил пирамиду с винтовками и еще одну, пониже, с карабинами – такими же, как тот, с которым до сих пор не расставался Женька Соколкин. Рядом с пулеметом стоял открытый ящик, внутри которого маслянисто отсвечивали ребристые цилиндры гранат. Гранаты, как и все здесь, были довольно непривычного вида – тоже, надо полагать, японские. Обнаружив эти сокровища, которыми при желании можно было вооружить средних размеров воинское подразделение, бойцы Стрельникова пришли в сдержанный, но явный восторг, и Виктору Павловичу пришлось на них цыкнуть, чтобы ничего не трогали руками и не нервировали хозяина.

А хозяин и впрямь заметно нервничал, бросая на гостей пугливые взгляды и поминутно вздрагивая. Это было неудивительно: судя по виду, живых людей он не видел уже несколько лет – сколько именно, Андрей боялся даже предположить.

Хозяин этого набитого стреляющим и взрывающимся железом подземелья был немолодой, костлявый, рано облысевший тип, даже в лучшие свои времена вряд ли способный претендовать на звание красавца и покорителя женских сердец. Обрамлявшие грязноватую исцарапанную плешь редкие рыжеватые волосы жирными сосульками спадали на засаленный воротник старого японского кителя. Их длина и неровно, вкривь и вкось, обрезанные кончики свидетельствовали о том, что хозяин, как умеет, следит за своей прической и время от времени самостоятельно ее подрезает, используя вместо ножниц какое-то холодное оружие, скорее всего обыкновенный нож. То же можно было сказать и о его нечистой, рыжей с проседью бороде, вид которой вдобавок указывал на отсутствие у хозяина подземелья такой необходимой в быту мелочи, как зеркало. На ногах у этого нежданно-негаданно появившегося на горизонте аборигена красовались грязные бриджи, явно служившие парой кителю, обмотки той же милитаризованной расцветки и какие-то невообразимые чуни, с помощью медной проволоки сооруженные из автомобильной покрышки.

– С обувью беда, – перехватив взгляд Андрея, сказал абориген. – Японцы – они ведь мелкие, ноги у них маленькие. А у меня сорок пятый.

Голос у него был хриплый и звучал так, словно хозяин давно им не пользовался и успел подзабыть, как это делается. Попахивало от него крепко, и, усаживаясь, Андрей постарался выбрать местечко подальше, хотя подозревал, что и сам пахнет немногим лучше.

Стрельников тоже сел, прислонив к краю стола свою трость с серебряной рукоятью, и вынул из кармана тонкий портсигар.

– Курить у вас здесь можно? – спросил он, спохватившись, и обвел красноречивым взглядом стоящие вдоль стен ящики.

– Да на здоровье, – сказал хозяин. – Это же не бочки с порохом, а тротил от случайной искры не взрывается.

Один из бойцов, примостившись на ящике поодаль, ловко вспарывал штык-ножом консервные банки – вскрывал, придирчиво обнюхивал содержимое и передавал банку своему товарищу, который после точно такого же придирчивого обнюхиванья выставлял банку на стол. Мера предосторожности была не лишней, а даже, наоборот, не вполне достаточной, поскольку банки, по признанию радушного хозяина, пролежали здесь больше шестидесяти лет. Единственным надежным свидетельством съедобности консервов служил потрепанный, но в целом здоровый вид хозяина, который регулярно ими питался и до сих пор не протянул ноги.

Стрельников закурил и сквозь облако табачного дыма благожелательно, хоть и чуть свысока, воззрился на человека в японском обмундировании.

– Итак? – спросил он.

Хозяин нервно поерзал, рассеянно копаясь в бороде. Андрей живо представил себе, как он достает оттуда какое-нибудь насекомое, давит его ногтями и бросает на пол… а может быть, и в рот. Судя по тому, с каким повышенным интересом Женька Соколкин наблюдал за манипуляциями своего нового знакомца, он ждал чего-то примерно в этом же роде.

– А вы точно не от Прохорова? – разом заставив обоих забыть о глупостях, подозрительно поинтересовался тот.

– Нет, мы не от него, – спокойно ответил Стрельников. Тон у него был абсолютно невозмутимый; похоже, в отличие от Андрея и младшего учредителя концессии, он ждал от хозяина не экстравагантных выходок с поеданием насекомых, а именно такого или примерно такого вопроса. – Скажу вам больше: Прохоров умер и больше ни для кого не представляет опасности.

– Умер? – Казалось, хозяин не верит своим ушам. – Надо же, умер… Я думал, такие, как он, не умирают. По крайней мере, своей смертью.

– Еще как умирают, – заверил Стрельников. – Но в данном случае вы правы, тут без посторонней помощи не обошлось. Однако давайте по порядку. Как я понимаю, вы были в составе группы Прохорова – тогда, в девяносто первом. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – вздохнул бородач. – Я вижу, вы здесь не случайно. Скажите, а какой сейчас год?

Андрей мысленно присвистнул; Женька вытаращил глаза – похоже, не столько от удивления, сколько от восторга, вызванного встречей с самым настоящим, без дураков, робинзоном. Бойцы изумленно переглянулись, и лишь Стрельников сохранил своеобычную невозмутимость.

– Двенадцатый, – сказал он. – Если быть точным, две тысячи двенадцатый. Год конца света по календарю майя.

– Чтоб ему ни дна ни покрышки, – ахнул бородач. – Двадцать один год! Будь он проклят, этот ваш Прохоров!

Вытряхнув из лежащей на столе картонной пачки с изображением восходящего солнца и какими-то иероглифами слегка побитую плесенью сигарету без фильтра, он прикурил от лампы и начал рассказывать. Он говорил, сбиваясь и подолгу подбирая забытые слова родного языка, и Андрей просто не знал, поражаться ему или скучать: необыкновенная сама по себе, история старшего сержанта внутренних войск Ганина на слух воспринималась как неумелая, скучная выдумка. И не выдумка даже, а бесталанный пересказ полузабытого, безбожно перевранного сюжета какого-то приключенческого романа, прочитанного в далеком детстве.

Эта поездка, по сути, была для него дембельским аккордом. Демобилизовать его должны были после осеннего приказа; казарменная скука надоела до чертиков, и, когда прошел слух, что полковник Прохоров набирает группу для какой-то срочной аккордной работенки, Ганин вызвался одним из первых. Вообще, добровольцев набралось много, всем хотелось отправиться по домам с первой партией уволенных в запас, но Прохоров отобрал всего восемь человек. Все они служили в разных подразделениях и если знали друг друга раньше, так разве что в лицо или, в крайнем случае, по имени. Критерий, по которому проводился отбор в группу, стал им ясен уже в пути, где-то за Уралом, когда они более или менее раззнакомились и выяснили, что между ними общего. Помимо принадлежности к внутренним войскам, которой большинство из них в ту пору стеснялось, их объединяла всего одна вещь: все они были детдомовские или, на худой конец, интернатские – перекати-поле без рода-племени, без родных и близких.

Поначалу это был чистый курорт, самые настоящие каникулы – правда, на колесах и с необременительной обязанностью время от времени заступать в караул. Они даже слегка удивлялись: и это – дембельский аккорд? Чтобы попасть в первую партию, люди в буквальном смысле надрывают пупок и проявляют чудеса изобретательности. Вон, пацаны рассказывали, как прошлой весной в Забайкалье командир части пообещал парочке злостных нарушителей дисциплины уволить их, когда сойдет снег. Так ребята раздобыли где-то несколько мешков соли, ночью разбросали это добро по всей части, а наутро явились к командиру: снег сошел, товарищ подполковник, разрешите получить проездные документы! А тут ни забот ни хлопот – лежи себе на вагонной полке, наворачивай сухой паек, шлепай картишками да трави анекдоты – лафа!

Конечно, когда настало время перегружать ящики, пришлось основательно попотеть. Но на железнодорожной станции и на аэродроме им помогал автопогрузчик, а в Находке – портовый кран, так что настоящая работа началась только тут, на острове, где из средств механизации труда в наличии имелись только ржавые японские пушки береговой батареи. Ящики были неподъемные; их приходилось брать на пуп, стоя по грудь в холодной воде, и, надрываясь, тащить на берег. Потом их тем же порядком пришлось разносить по тайникам, заранее присмотренным Прохоровым в разных частях острова. Это был адский труд, но никто не жаловался: аккорд – он и в Африке аккорд. Тут все на добровольных началах, и сачковать, отлынивая от работы, никому и в голову не приходит: все ведь одинаковые, все свои, и всем охота поскорее попасть домой. Хотя, если разобраться, куда им, детдомовским, было торопиться, к каким таким пенатам?

Что в этих проклятущих ящиках, никто не знал. В стране было неспокойно; высказывалось предположение, что они здесь прячут до лучших времен какой-нибудь секретный архив. Но, во-первых, секретные архивы – это по части КГБ, у которого, между прочим, хватает собственных солдат. А во-вторых, бумаги, как их ни трамбуй, столько весить не могут. Кто-то пошутил, что архив, должно быть, не бумажный, а, как у древних шумеров, записан на глиняных табличках. Другой шутник развил тему, заявив, что при таком весе таблички должны быть не глиняные, а как минимум свинцовые. А еще кто-то без раздумий ляпнул – тоже, разумеется, в шутку: «Пацаны, так это ж, наверное, золото!»

Ничего, кроме здорового смеха, у них, сроду не державших в руках стодолларовой купюры, такое предположение вызвать не могло. Это было вечером, у костра, разведенного недалеко от береговой батареи, в конце предпоследнего дня пребывания группы на острове. Ящики уже были разнесены по тайникам, которые оставалось только хорошенько замаскировать. Прохоров, единственный офицер в группе, ночевал на катере, в реквизированной у капитана крошечной каюте, и просто физически не мог слышать, о чем болтают на берегу нижние чины. Однако утром, когда товарищ полковник, по обыкновению, сошел на берег, чтобы провести построение и развод на работы, автора хохмы насчет золота в строю не оказалось.

Прохоров немедля организовал поиски, которые сам же и возглавил. Он разбил отряд на группы, по два человека в каждой, и разослал их на все четыре стороны. Поскольку с исчезновением шутника их осталось всего семеро, в последнюю поисковую группу товарищ полковник включил себя. Они ползали по крутым каменным осыпям и непролазным зарослям стелющегося кустарника почти весь день. Потом Ганин и его напарник набрели на какой-то не то блиндаж, не то дот, до такой степени заросший кустами, что его было почти невозможно заметить, стоя от него в трех шагах. Там, в доте, лежал лицом вниз потерявшийся шутник с простреленной навылет головой. Они бросились искать товарища полковника, и он нашелся сразу, как будто подкарауливал их за углом, – вышел из-за обломка скалы и стал, загородив дорогу, в низко надвинутой фуражке, начищенных до зеркального блеска сапогах и с пистолетом в руке. На ствол пистолета был навинчен глушитель; раздался свистящий хлопок, пистолет плюнул жидким синеватым дымком, и напарник сержанта Ганина покатился по каменистому откосу, пятная черные камни алой кровью.

Оружия при них не было, оно осталось на катере, потому что автомат – не лучшее подспорье при переноске тяжестей. Да будь при нем хоть система залпового огня, у Ганина просто не поднялась бы рука вот так, с бухты-барахты, без предварительного обдумывания, выстрелить в старшего по званию. Он был дисциплинированный солдат, хоть и старослужащий, и, не признаваясь в этом даже самому себе, в глубине души знал, что его дисциплинированность произрастает из обыкновенной робости. Словом, ни о каком поединке не могло быть и речи, и сержант не мудрствуя лукаво с максимальной поспешностью нырнул в кусты. Посланная вдогонку пуля обожгла бедро, но рана была неопасная, а бегать и прятаться он умел с раннего детства – спасибо родному детдому, чему-чему, а этому его там научили.

Прохоров искал его по всему острову целых три дня. В этом товарищу полковнику помогали матросы, которые, как подозревал Ганин, были не совсем матросы, а точнее, совсем не матросы. Несколько раз они чуть было его не поймали, а потом он довольно удачно инсценировал свою гибель, сбросив в море с обрыва приличных размеров булыжник и отправив следом собственную пилотку. Поблизости очень кстати оказалась заросшая кустами расселина, в которой он отсиделся. Поверил Прохоров в его смерть или нет, неизвестно, но поиски прекратились, и, когда Ганин рискнул выбраться из укрытия, катера в бухте уже не было – он превратился в крошечное пятнышко у самого горизонта.

Он остался на острове один. Наступила осень, за ней как-то неожиданно – как показалось, чуть ли не на следующий день – пришла зима. В школе он учился через пень-колоду, географией никогда не интересовался и о своем нынешнем местонахождении имел самое смутное и расплывчатое представление – где-то на Дальнем Востоке, что ли… Он видел фильм о Робинзоне Крузо, но тут были не тропики, и лежащего на мели корабля с припасами здесь не было. Зато здесь была построенная японцами база для подводных лодок, и, когда он совершенно случайно отыскал замаскированный вход в главный бункер, жизнь начала налаживаться – если, конечно, бессмысленное прозябание на кучке почти голых камней можно назвать жизнью.

В бункере нашлось все необходимое – еда, вода, оружие, спиртное и даже табак. Радио здесь тоже было, но оно, конечно, не работало – аккумуляторы сели десятилетия назад, контакты окислились, а его познания в радиотехнике ограничивались умением обращаться с кнопкой «вкл.». Он ел, пил, курил, спал, ждал спасения и регулярно жег на вершине Меча Самурая сигнальные костры. Зима сменилась весной, и однажды он снова увидел на горизонте крошечное пятнышко, при рассмотрении в бинокль оказавшееся небольшим рыболовным суденышком. Он навалил в костер целую груду смолистых веток и уже разинул рот для бессмысленного, отчаянного вопля, как вдруг его пронзила ужасная в своей простоте мысль: а что, если это возвращается Прохоров?

Он давно отыскал и обследовал все пять тайников и везде находил одно и то же: золото. Причина, по которой полковник Прохоров беспощадно истребил его товарищей и едва не укокошил его самого, стала ему, таким образом, ясна. Ясно было также, что золото прячут не затем, чтобы по нему до второго пришествия ползали пауки и мокрицы. Ганин понял: Прохоров обязательно вернется. Он вернется не один и не с парочкой матросов, а с целой бандой обученных головорезов, которые заберут золото, а его, Ганина, пристрелят, как собаку, чтобы он никогда и никому не смог рассказать об этом острове и его секретах.

Он погасил костер, засыпал землей кострище и разбросал по всей округе обугленные сучья, а затем укрылся в своей бетонной норе. Наверное, он повредился рассудком от страха и одиночества, потому что какой-то период жизни – насколько продолжительный, оставалось только гадать – просто выпал у него из памяти. Однажды он вдруг, без какого-либо перехода, очнулся, пришел в себя и обнаружил, что сидит на крыше артиллерийского погреба береговой батареи, косматый и грязный, как дикарь, босой, едва прикрытый истлевшими обносками обмундирования, и, чавкая, поедает отдающую тухлецой рыбину – целиком, с чешуей, плавниками и внутренностями. На свете снова было лето, солнышко припекало ободранную, неизвестно откуда появившуюся на макушке плешь. Перед ним лежало темное зеркало внутренней бухты, из-за скальной гряды доносился грозный рык Канонирского грота; во рту было пакостно, в бороде застряла чешуя и рыбьи кишки, зато голова была на диво ясной и отлично соображала. Первым делом он выбросил недоеденную падаль; потом его вырвало, а потом, спустившись на берег и прополоскав рот морской водой, он едва ли не впервые в жизни начал думать – не просто лениво перебирать в уме всякую чепуху, а целенаправленно размышлять, решать проблему и искать выход из положения.

5

– Я понял, что Прохоров обязательно вернется, и постарался подготовиться, – говорил бывший сержант внутренних войск, а ныне заслуженный Робинзон Российской Федерации Ганин. – Месть? Не знаю. Наверное. Да нет, не так. Просто было понятно, что он обо мне не забыл и, если вернется, постарается выяснить, что со мной сталось. А когда выяснит, просто убьет, ему это все равно что муху прихлопнуть. А я – не муха.

– В этом мы уже имели случай убедиться, – неторопливо кивнул Стрельников. – Так мины-ловушки – ваша работа?

– Конечно. Тут взрывчатки на небольшую войну хватит. Просто заложил в тайник пяток снарядов, приспособил парочку гранат… Правда, с гранатами пришлось повозиться. Неудобные они, одно слово – японские…

– Тип девяносто семь? – с понимающей улыбкой уточнил Виктор Павлович, кивнув в сторону открытого ящика. – Со штоком? Да, для устройства растяжек они малопригодны. Если вообще пригодны.

– Вы же сами видели, что пригодны, – возразил Ганин. – Если один человек сумел изобрести гранату, другой обязательно придумает, как ею правильно воспользоваться. Тут главное – время и материал для экспериментов. И того и другого у меня было навалом, так что…

Он щелчком отправил окурок в угол, и тот, брызнув напоследок искрами, беззвучно провалился в квадратную яму размером с кафельную плитку.

– Нормально, – с аппетитом хрустя густо сдобренной мясными консервами галетой, одобрительно прочавкал один из бойцов. – Все удобства, даже мусор выносить не надо. Там у тебя чего, служивый?

– Минный погреб, – сообщил Ганин. Боец поперхнулся галетой и привстал, словно намереваясь сию секунду броситься наутек. – Торпеды, мины, снаряды… даже, кажется, авиабомбы. Я толком не смотрел, нижние этажи частично затоплены. Там подземные причалы, сухой док, склады, мастерские, помещения для личного состава… Этот остров – настоящий муравейник, даже я до сих пор не все ходы знаю.

– А почему вы сразу не предложили нам свою помощь? – перебил его Стрельников. – Боялись продешевить?

Андрей слегка поморщился, уловив в его голосе нотки снисходительной надменности.

– Просто боялся, – без затей ответил Ганин. – Вас было много, все вооружены до зубов… Откуда мне было знать, что с вами нет Прохорова? Потом началась стрельба, минометный обстрел… Я сначала колебался, а потом решил пойти к вам на КНП…

– Прямо через линию огня?

– Через колодец. Я давно нашел тот подземный ход, и скобы в колодце не такие хлипкие, как кажется. Я как раз шел туда, и тут появился мальчик. Все, что я мог для него сделать, – это сбросить в воду пустую бочку из-под горючего.

– Ага! – воскликнул Женька. – А я-то голову ломал: откуда, думаю, она тут взялась? Из самой Японии, что ли, приплыла?

– Молодой человек хотел сказать спасибо, – перевел Стрельников.

– Ну да, – спохватился Женька. – Большое спасибо.

– Не за что. Жаль, что не мог сделать больше. Ну, словом, я подумал: если проход нашел паренек, найдут и другие. Вы могли подождать, и я пошел за ним. Но он добрался до бухты вплавь быстрее, чем я посуху. Когда я там очутился, траулер уже ушел с линии огня. Там, в палатке, было двое. Я боялся, что они сообщат своим по рации об угоне, и… Ну, в общем, они не сообщили.

– Стоп, – снова перебил его Виктор Павлович и повернулся к Женьке: – Вы что, юноша, угнали у противника судно?

– Припарковано на Якорной Банке, – скромно сообщил Женька. – Стоит на якоре целое и невредимое. «Глорию» они утопили, так что эта посудина нам пригодится. Шлюпку я оставил в Крысиной Норе – помните крестик на карте?

– Однако, – изумленно протянул Стрельников. – Вы делаете успехи, мой юный друг. Андрей Юрьевич не даст соврать: я позволил себе несколько нелестных высказываний в ваш адрес, поскольку думал, что вы перебежали на сторону противника, спасая свою молодую жизнь. Разрешите при всех принести вам свои извинения и выразить глубочайшее одобрение… да нет, восхищение вашими действиями. Пока что единственный в этой экспедиции, кто сумел принести реальную пользу общему делу, – это вы, Евгений.

– Гм, – сказал Андрей. Он не стал напоминать, с каким олимпийским спокойствием Виктор Павлович менее часа назад похоронил «своего юного друга», но наслаждаться цветами его красноречия дальше уже не осталось сил.

– Да, – задумчиво произнес Стрельников, – вот он, неучтенный фактор. Рано или поздно он дает о себе знать в любом серьезном деле. Иногда его влияние оказывается катастрофическим, иногда, как сейчас, весьма и весьма полезным. Что ж, господа, жизнь налаживается, не правда ли? Благодаря решительным действиям Евгения и предусмотрительности нашего нового друга мы в одно мгновение поменялись с противником местами. Теперь на нашей стороне все преимущества: численное превосходство, огневая мощь, транспорт, знание местности… Короче говоря, осталось всего ничего: найти золото, погрузить его на корабль и отплыть. Надеюсь, вы, сержант, не откажете нам в маленькой любезности и поможете не только отыскать тайники Прохорова, но и счастливо избежать устроенных вами ловушек.

– Показать, где золото? – переспросил Ганин, который и до своей робинзонады почти наверняка был неспособен уловить смысл фразы, состоящей более чем из пяти слов.

– Ну да, – терпеливо кивнул Стрельников. – Вот именно: показать, где лежит золото. Надеюсь, вы не возражаете?

Бывший сержант, казалось, не заметил угрозы, которая скрывалась внутри безупречно вежливого тона Виктора Павловича, как клинок в ножнах.

– Так вы же на нем сидите, – сказал он тоном, каким человеку сообщают, что потерянные им очки, оказывается, на всем протяжении поисков преспокойно обретались у него на носу.

– Как? – привстав, переспросил Стрельников.

Андрей впервые видел его таким растерянным, и это зрелище доставило ему едва ли не больше удовольствия, чем сделанное Ганиным сенсационное сообщение.

Вскочив, Виктор Павлович откинул крышку ящика, который заменял ему табурет, и в неярком свете керосиновой лампы манящим, мистическим блеском сверкнули ровные ряды золотых слитков.



Глава VI. Выход с цыганочкой

1

К началу отлива Ганин уже успел порядком надоесть Андрею. К этому времени бывший сержант освоился в новой компании, поверил, что убивать его никто не собирается, осознал, что его затянувшейся робинзонаде настал конец, оттаял, и его понесло. Он трещал без умолку, расписывая не шибко аппетитные подробности своего здешнего житья-бытья и пересказывая поросшие густым быльем, откровенно завиральные истории из армейской и детдомовской жизни. Он являл собой уникальный, наверняка представляющий интерес для психологов образчик сорокадвухлетнего мужчины с опытом не нюхавшего настоящей взрослой жизни юнца, чье взросление было насильственно прервано в возрасте двадцати с небольшим хвостиком лет. Профессиональным психологом Андрей Липский не являлся, и несмолкающая, взахлеб, пустопорожняя болтовня постаревшего мальчишки, мимо которого незаметно прошла лучшая половина жизни, его очень быстро утомила. Ганина было жаль, но уже на втором часу общения к жалости начало примешиваться раздражение, концентрация которого увеличивалась в геометрической прогрессии. Пару раз он едва не сорвался, и сдержаться ему помог лишь благой пример, который являли собой бойцы Стрельникова. Они спокойно пропускали трескотню Ганина мимо ушей: человек двадцать лет молчал, что с него возьмешь? Пусть поговорит, выпустит пар, а то как бы не лопнул…

И Ганин старательно выпускал пар, не умолкая даже тогда, когда шел по длинному подземному коридору навьюченный охапкой золотых слитков – пыхтел, задыхался, но продолжал говорить. Он был как пьяный, и Андрей по-настоящему испугался, когда, распахнув скрипучую железную дверь в конце коридора, бывший сержант непринужденно пнул один из артиллерийских снарядов, которые частоколом стояли на бетонном полу, преграждая путь. Снаряд упал с глухим похоронным звоном, опрокинув соседний; тот, в свою очередь, свалил соседа, сосед – еще одного… Пятый по счету снаряд неуверенно покачался, как кукла-неваляшка, но устоял.

– Не волнуйтесь, – заметив испуг Липского, пропыхтел Ганин и со звоном свалил в угол свою драгоценную ношу. – Это же просто болванки, в них нечему взрываться. Я их нарочно сюда принес и составил – для страху, чтоб никто не сунулся.

Оглядевшись, Андрей понял, что находится в артиллерийском погребе береговой батареи – том самом, который они обнаружили сразу после высадки на берег. Скелет в истлевшем солдатском обмундировании с красными погонами лежал на своем месте у входа, как безмолвный страж.

– И это тоже? – указав на него, спросил Андрей.

– Да, – сказал Ганин и двинулся вперед, расчищая тропинку к выходу.

Андрей и боец по имени Мартын подхватили тяжелый ящик и поволокли по узкому проходу, на всякий случай стараясь не задевать снаряды: несмотря на заверения Ганина, назвать такое соседство приятным было трудно. Следом, сопя и покряхтывая от натуги, топал Женька Соколкин, как охапку дров, прижимая к груди четыре слитка. Обрывающая руки тяжесть драгоценного металла в данном случае была даже кстати, поскольку напоминала, что все это происходит наяву, а не в навеянном полнолунием красочном сновидении.

– С ума сойти можно, – вторя мыслям Андрея, пропыхтел сзади Мартын. – Никак не могу привыкнуть, что я теперь олигарх. Куплю себе «феррари» с магнитофоном, пошью костюм с отливом и поеду в Ялту! Ставим, писатель. Пусть пока тут побудет. Сначала надо осмотреться.

Не испытывая ни малейшего желания спорить, Липский с готовностью опустил на пол свою сторону ящика. Мартын лязгнул затвором автомата и, протиснувшись вперед, осторожно выглянул из блиндажа. На груди у него висел бинокль, за спиной – японская винтовка, а на поясе – целая гроздь подсумков с запасными обоймами. С патронами у них было туго, и Мартын, запасливый, как хороший ротный старшина, не упустил случая пополнить боезапас. Андрею эта предусмотрительность активно не нравилась, поскольку он вовсе не горел желанием продолжить военные игры. Но два уцелевших врага до сих пор слонялись где-то поблизости, и рассчитывать на то, что они подорвутся на одной из адских машинок Ганина, вряд ли стоило: горький опыт, приобретенный при вскрытии первого тайника, наверняка многому их научил.

– Вроде чисто, – задним ходом возвращаясь в блиндаж, сообщил Мартын. – Отлив начинается.

Его слова подтвердил прокатившийся над спокойной гладью бухты гулкий пушечный удар – Канонирский грот просыпался, возвещая об этом всему свету своим зычным голосом.

– Ходку-другую сделать успеем, – деловито сказал Мартын, как-то незаметно присвоивший себе руководящую роль. – Слышь, пацан, – обратился он к Женьке, – носильщик из тебя еще тот, так что постой-ка ты на стреме… в смысле в карауле. Чуть что, стреляй и бегом в тоннель. Дверь за собой запрешь – хрен они тебя тогда достанут. И сразу к нам, а уж мы им подкинем – мало не покажется. С автоматом управишься?

– Да уж как-нибудь, – со странной кривоватой улыбочкой сказал Женька, принимая у него автомат.

Эта улыбочка Андрею тоже не понравилась. До него только сейчас дошло, что на угнанном Женькой траулере почти наверняка была какая-то охрана. Чтобы увести судно, охрану было просто необходимо нейтрализовать. А если не прятаться за обтекаемыми иносказаниями – ликвидировать. То есть, говоря попросту, убить.

«Елки-палки, – подумал Липский, – пацану всего шестнадцать лет, а он уже убил человека. И хорошо, если одного. Да, дела… И ведь не на войне, не в схватке с грабителями, а из-за этого чертова золота. Мистический металл… Да пропади он пропадом! Воистину дьявольское искушение. Сатана его людям подбросил, а потом нашептал, что вот эта блестящая дрянь и есть универсальное мерило, эквивалент всех, сколько их есть на свете, ценностей. Дерьмо тяжеленное!»

– Айда, мужики, – скомандовал Мартын, и они двинулись в обратный путь, оставив Женьку охранять артиллерийский погреб.

Примолкший было Ганин снова принялся болтать, в деталях расписывая, откуда и с какими приключениями по одному таскал на плечах снаряды, чтобы отпугнуть незваных гостей от самого удобного, расположенного на видном месте входа в его подземные чертоги. Андрей его почти не слышал, гадая, удалось ли Стрельникову и второму бойцу, которого он прихватил с собой, благополучно отыскать Крысиную Нору и добраться до стоящего на Якорной Банке траулера.

Решение отправиться в эту вылазку вдвоем и именно в таком составе принял, естественно, сам Виктор Павлович. Андрей считал, что для немолодого хромого человека с огнестрельным ранением такая прогулка чересчур обременительна, а в смысле отыскания входа в Крысиную Нору куда более полезным оказался бы уже побывавший там Женька, но его возражения были встречены достаточно холодно. «Хочу напомнить, – поигрывая тростью, сказал Стрельников, – что командую здесь я и мои приказы обсуждению не подлежат. Впрочем, вам, как человеку штатскому, могу объяснить. Я иду потому, что в качестве носильщика от меня – пожилого, хромого и так далее – особенного толку не предвидится. Зато ориентироваться на местности я умею и расщелину, именуемую Крысиной Норой, смогу отыскать и без помощи нашего юного друга. Что же до Воробья, то в случае столкновения с противником пользы от него наверняка будет больше, чем от нашего Евгения или от вас, Андрей Юрьевич. Да и юноша, на мой взгляд, уже достаточно побегал под пулями. И будет до слез обидно, если в самом конце, счастливо избежав стольких опасностей, он нечаянно нас покинет. Что мы тогда скажем уважаемой Елизавете Степановне?»

От внимания Андрея не укрылось, что Мартын и Воробей, едва заметно подобравшись, прислушиваются к их разговору, и он мысленно махнул рукой: «Делайте что хотите; все равно ведь поступите по-своему, даже если для этого придется перешагнуть через мой труп…»

В бункере они с Мартыном взяли из штабеля новый ящик. Ганин тоже нагрузился золотом и, продолжая бубнить, первым тронулся в путь, на правах хозяина указывая дорогу. Луч подвешенного к его поясу электрического фонаря беспорядочно прыгал по бетонным стенам тоннеля, под низкими сводами металось гулкое эхо шагов. Когда впереди забрезжил тусклый дневной свет, они услышали усилившиеся удары волн в Канонирском гроте и ласкающее слух тарахтенье дизельного движка.

– А вот и наши, – сказал Мартын. – Слава тебе господи! Теперь осталось перетаскать все это добро на берег, поднять на борт – и мы в шоколаде. Только бы посудина не потонула, уж больно его тут много.

– А ты не жадничай, – покряхтывая от тяжести, посоветовал Андрей. – Зачем тебе все сразу? Золотовалютный рынок обвалить хочешь?

– А почему бы и нет? – хмыкнул Мартын. – Мало мы все от него натерпелись? Пускай теперь и он чуток потерпит…

Присев на ржавую станину вмурованного в бетон корабельного орудия, Андрей закурил свою последнюю сигарету. Брошенная им смятая пачка «Парламента» лежала на растрескавшемся бетоне в полуметре от насквозь проеденной коррозией снарядной гильзы, и было непонятно, какой из этих предметов следует считать анахронизмом. Траулер, пеня волнующуюся воду, приближался к береговой батарее со стороны открывшегося устья Канонирского грота; за ним, как утенок за наседкой, волочилась на привязи надувная резиновая лодка. Бросив взгляд на лежащие на берегу кверху пробитыми днищами шлюпки с «Глории», Андрей подумал, что лодка – это хорошо: по крайней мере, не придется перетаскивать слитки по шею в холодной воде.

Вода за кормой траулера забурлила, вздыбившись пенным буруном, суденышко замедлило ход и закачалось на волнах посреди бухты. Воробей отдал якорь, появившийся на мостике Стрельников издалека помахал Андрею рукой. Рокот судовой машины смолк; потом Андрей услышал, как, пару раз чихнув, завелся лодочный мотор, и вскоре надувная шлюпка, высоко задирая нос, по длинной дуге устремилась к берегу.

2

С ближней высотки бухта и береговая батарея были видны как на ладони. Слегка подрегулировав резкость, Шар снова посмотрел в бинокль. Резиновая лодка, осев так глубоко, что вода едва не перехлестывала через надувные борта, шла к стоящему на якоре траулеру. В бинокль было отлично видно подсохшее кровавое пятно у подножия ведущего на капитанский мостик траулера трапа, и, глядя на него, Шар озадаченно хмыкнул: вот так сопляк!

Лодка подошла к траулеру с кормы, и Воробей с помощью траловой лебедки один за другим поднял на борт три плоских, окрашенных в защитный цвет снарядных ящика. Даже издалека было видно, что он пребывает в состоянии лихорадочного возбуждения, и Шар его отлично понимал: он и сам с трудом держал себя в руках. Стрельников стоял поодаль и курил сигару, наблюдая за процессом. Вид его, как обычно, не выражал ничего, кроме спокойного, уверенного самодовольства. События вышедшие было, из-под контроля под влиянием некоторых неучтенных факторов, снова вернулись в рамки заранее разработанного плана, и его превосходительство наверняка считал это исключительно своей заслугой – как, впрочем, и всегда, если только дело не заканчивалось провалом, в котором обычно был виноват кто угодно, но только не товарищ генерал-лейтенант. Будь у Шара сейчас под рукой пристрелянная винтовка с хорошей оптикой, он разом посчитался бы с этим старым хромым козлом за все, отправив его на корм морской фауне, и сделал бы это с огромным удовольствием. Впрочем, отсутствие винтовки огорчало его не так сильно, как могло бы, поскольку он знал: всему свое время и час расплаты уже не за горами.

У него за спиной хрустнула ветка, посыпались потревоженные чьей-то ногой мелкие камешки.

– Нашел? – не отрываясь от бинокля, спросил Шар.

– Нашел, – ответил Кувалда. – Это здесь, рядом. Замаскировано так, что, если не знать наверняка, черта лысого догадаешься – камень и камень, тут таких навалом. Хорошо он тут окопался, этот робинзон хренов! Это ж надо быть такой тварью! Половину наших пацанов одним махом положил, да так, что и хоронить нечего…

– Хватит ныть, – сказал Шар. – Он за нас почти всю работу сделал. Сказал бы человеку спасибо…

– Скажу, – пообещал Кувалда. – Прицелюсь хорошенечко и вынесу благодарность с занесением в черепную коробку. Он и так чересчур зажился, этот козел. Это как смертники в американской тюрьме: бывает, посадят на электрический стул на следующий день после вынесения приговора, а бывает, десятилетиями люди казни дожидаются. Вот и этот так же: двадцать лет от своей пули бегал, под землей хоронился, а она его все равно нашла… Ну, чего они там?

– Разгрузились, – сказал Шар, глядя в бинокль. – Сейчас за новой партией пойдут.

В лодку, на корме которой, придерживая на коленях японскую винтовку, сидел Мартын, спустился Воробей. Журналист и мальчишка уже стояли на палубе, что-то обсуждая со Стрельниковым.

– Винтарем разжился, – хмыкнул Шар. – «Арисака», тип тридцать восемь. Вроде нашей трехлинейки, только полегче и калибр поменьше – всего шесть с половиной…

– Почему «тип тридцать восемь»? – не к месту проявил любознательность Кувалда. – Не может же быть, чтобы они эту берданку в тридцать восьмом году разработали!

– В девятьсот пятом, – зачехляя бинокль, просветил его Шар. – По их летосчислению в тридцать восьмом году эры Мэйдзи. Ох и тундра же ты, Геша!

– Опять ты гавкаешь, – вздохнул Кувалда. – Догавкаешься когда-нибудь, Санек. Отобью башку к едрене фене и скажу, что так и было.

– Руки коротки, – сказал Шар. – Да и что ты без меня делать-то станешь, убогий? На паперти побираться?

Лодка, волоча за собой пенные усы, направилась к берегу.

– Айда, – скомандовал Шар, – поглядим, чем мы можем помочь ребятам.

Они покинули укрытие и, пригибаясь, чтобы не заметили с траулера, пересекли открытый участок. Очутившись в небольшой ложбинке, Кувалда раздвинул кусты и легко, одной рукой, сдвинул в сторону казавшийся неподъемно тяжелым камень. Замаскированная под обломок скалы стальная дверь скользнула вбок по направляющим, открыв черное жерло узкого, круто уходящего вниз прохода.

– Видал? – сказал он с таким видом, словно собственноручно построил и проход, и подземный бункер, и даже остров. – Вот отожгли узкоглазые! Одно слово – фортификаторы!

– Сколько живу, столько поражаюсь богатству твоего словарного запаса, – насмешливо сказал Шар и, включив фонарь, первым начал спускаться по крутым узким ступенькам, что вели в недра безымянного острова.

3

– Что ж, друзья, – глядя вслед уходящей лодке, задумчиво произнес Стрельников, – кажется, наши приключения подошли к финалу. Скоро по домам. Вы довольны каникулами, Евгений? Полагаю, теперь у вас есть что рассказать сверстникам. Правда, они вам, скорее всего, не поверят.

– Факт, не поверят, – согласился Женька. – Чтобы поверили, придется совать им под нос слитки…

– А потом продолжать рассказ в другом месте и перед другой аудиторией, – закончил за него Стрельников. – Я давно заметил, что для своего возраста вы на удивление хорошо соображаете.

– Да ладно, – скромно отмахнулся от очередного комплимента Соколкин, – чего там… Даже если арестуют, вы меня отмажете. А вы действительно генерал-лейтенант?

– Ну, положим, да. А откуда такая информация?

– Да этот сказал… Ну, здоровый такой, кличка – Кувалда. Генерал-лейтенант в отставке, говорит…

– Все верно, – кивнул Стрельников.

– А чего генерал? – продолжал выпытывать Женька. – ФСБ? ГРУ? ФСК?

Лодка причалила к берегу, зудящий гул ее мотора смолк. Бойцы выволокли легкое суденышко на пляж и стали подниматься к береговой батарее, где их поджидал Ганин в своем японском мундире и лаптях из автомобильных покрышек, с карабином «Арисака» на плече и с саблей японского офицера на поясе. «Пора, – подумал Липский. – А то потом, когда вся теплая компания будет в сборе, сюрприза не получится».

Стрельников открыл рот с явным намерением выдать очередную пространную, обтекаемую тираду, смысл которой сводился к утверждению, что есть вопросы, на которые в приличном обществе отвечать не принято, потому что там, в приличном обществе, их просто не задают, но Андрей его опередил.

– МВД, – сказал он. – И не в отставке, а действующий, потому что такие ценные кадры редко уходят на покой даже по достижении предельного возраста. Ах да, чуть не забыл! Вы ведь еще и не Виктор Павлович. И даже не Стрельников. Верно, Георгий Романович?

– Как МВД? – опешил Женька. – Почему МВД? Мы же… Они же…

– По новым данным разведки, мы воевали сами с собой, – вспомнив строчку из старой-престарой песни, сказал Андрей. – Разве не так, господин Данилов?

Его превосходительство сохранил полную невозмутимость. Он стоял на корме, где подле траловой лебедки были сложены плоские снарядные ящики со слитками, опираясь на свою неразлучную трость с серебряной рукояткой, отлитой в виде застывшего в прыжке тигра. На губах генерала Данилова играла снисходительная улыбочка, за которую его хотелось придушить; тяжелая кобура с пистолетом была сдвинута назад, за спину, – то ли чтобы не мешала руководить, то ли просто по привычке. Андрею пришло в голову, что его превосходительство убрал ее назад специально, дабы не так сильно смахивать на эсэсовца; как бы то ни было, такое положение кобуры его целиком и полностью устраивало. Его собственная кобура висела спереди, на виду; она была пуста, и Андрей очень надеялся, что это не слишком бросается в глаза, как и оттянутый тяжестью пистолета карман брюк.

– Вроде еще не полночь, – светским тоном заметил генерал. – Но, раз уж вас повело срывать маски именно сейчас, не стану спорить. В самом деле, зачем тянуть? Вы правы, Андрей Юрьевич. Я никогда не сомневался в вашем уме и профессионализме, и именно поэтому вы здесь. Правда, вы только что допустили одну маленькую фактическую ошибку. Ваши разведданные о моей скромной персоне слегка устарели. Я действительно в отставке. Подал рапорт перед отъездом сюда – устал, знаете ли, тянуть лямку, да и других забот теперь хватает. Вы никогда не задумывались, какое это хлопотное дело – быть богатым человеком? Особенно скоробогатым. Я бы даже сказал, скоропостижно богатым. И особенно в нашей стране. Откровенно говоря, я принял решение покинуть родину и обосноваться в каком-нибудь более цивилизованном и приятном местечке. Вас, как это ни прискорбно, я с собой не приглашаю. Вы, равно как и наш юный друг, останетесь здесь. Единственное, что я могу для вас сделать, – это избавить от мук жалкого прозябания, которое так красочно описал этот идиот Ганин. Вашим последним приютом станет вот эта живописная бухта. По-моему, это куда лучше, чем неглубокая яма под кучей хвороста в подмосковном лесочке или урна с пеплом, замурованная в стене колумбария.

– Какое человеколюбие, – криво усмехнулся Андрей.

– Не только. Еще и трезвый расчет. За недолгое время нашего знакомства я не раз имел случай убедиться, что вы оба обладаете неожиданно высоким потенциалом выживаемости. Непозволительно высоким, Андрей Юрьевич. И я просто не имею права рисковать, оставляя вам хотя бы мизерный шанс на спасение. И потом, что вас так удивляет? Чего еще вы могли ожидать, выпив столько моей крови? Вы надоели мне безумно, до последнего мыслимого предела. Вы начали мешать мне в тот самый день, когда, как пиявка, присосались к этой истории с золотом партии. Поначалу я не воспринимал вас всерьез, а зря. Нужно было ликвидировать вас после первой же публикации на эту тему. Но сначала я вас попросту проворонил, а потом, поразмыслив, решил повременить с ликвидацией в надежде, что вы окажетесь удачливее меня и первым нападете на след Прохорова. И, как видите, мой расчет блестяще оправдался.

– Да, – сказал Андрей, – Прохоров оказался вам не по зубам. Вы показали себя скверным учеником, вам не удалось превзойти своего учителя.

– А, так вы и до этого докопались?

– Ну, еще бы! Прохоров был на побегушках у Пуго, вы – у Прохорова… Кем вы тогда были – капитаном?

– Майором. Он мне доверял – во всяком случае, мне так казалось. Именно я проделал львиную долю подготовительной работы по отправке золота – тогда, в девяносто первом, накануне путча. Но конечную точку маршрута этот старый подонок мне так и не назвал, и из командировки своей не вернулся – рассчитывал, очевидно, что его сочтут погибшим. Тогда страна уже трещала по швам, Ельцин со своими антикоммунистическими настроениями был на коне, а наш полковник, вы не поверите, был истинный, правоверный коммунист. Почему, как вы думаете, он не присвоил золото, а оставил его лежать здесь, на острове? Да потому, что до последнего дня ждал, когда над Кремлем снова поднимут красный флаг, – не эта банда клоунов, которая сейчас именует себя компартией России, а те, настоящие коммунисты, – не знаю уж, откуда он ждал их появления, разве что с какой-нибудь альфы Центавра… Что ж, вынужден признать, что вы проделали большую работу. Но это был мартышкин труд, потому что извлечь пользу из этой информации вы не сумели. Прохорова я не переиграл, это верно, но с вами справился шутя. И лучшее тому доказательство – ваше присутствие здесь. Все обо мне зная, вы отправились в эту экспедицию, потому что другого выхода у вас не было. Вы видели ловушку, и вам пришлось в нее войти. Отдаю должное вашему мужеству и оптимизму, но время, к сожалению, вышло. Пора ставить точку, Андрей Юрьевич. И я не могу с чистой совестью сказать, что мне будет вас не хватать. Это была бы бессмысленная ложь.

Андрей с независимым видом отставил ногу и засунул руки в карманы.

– Можно подумать, вы мне не надоели! – с вызовом сказал он. – От одной вашей болтовни повеситься можно. А уж то, что вы устроили здесь, на острове, вообще ни в какие ворота не лезет. Вы что, больной? Заставить своих людей стрелять друг в друга, перебить три десятка человек, а для чего? Чтобы еще немного поводить за нос журналиста и мальчишку?

– Да плевать я на вас хотел! – сообщил его превосходительство. Теперь в его тоне сквозило раздражение, и это было хорошо: когда человек злится, он перестает обращать внимание на мелкие детали – такие, например, как засунутые в карманы руки собеседника. – Признаться, на такое количество жертв на данном этапе я не рассчитывал. Чтоб ему провалиться, этому вашему Ганину! Тоже мне, Робинзон Крузо, граф Монте-Кристо… Мне были нужны рабочие руки, которые погрузили бы золото на борт, а потом перебили бы друг друга – ну, хотя бы частично.

– А остальными вы занялись бы сами, – подсказал Андрей. – Как в том старом гангстерском детективе, где после налета на деловую часть Сан-Франциско налетчики пачками валили друг друга, пока в живых и при добыче не остался только организатор этого мероприятия…

– Не читал, – сказал Стрельников, то бишь Данилов. – У меня никогда не было времени на штудирование беллетристики. Теперь, надеюсь, оно появится, и я в числе прочего отдам должное шедеврам мировой литературы.

– Никогда не откладывайте хорошие дела на потом, – посоветовал Андрей. Большой палец правой руки в кармане сдвинул кнопку предохранителя и взвел курок, указательный легонько коснулся гладкого металла спускового крючка. – Потому что никакого «потом» может не оказаться.

– Раньше я не замечал за вами склонности к провозглашению прописных истин, – сказал генерал Данилов. Он опять улыбался, рассеянно поглаживая серебряного тигра на рукояти трости большим пальцем за ушами, как будто тот был живой кошкой и нуждался в ласке. – Не стоит меня разочаровывать. Хотелось бы запомнить вас во всем блеске вашего интеллекта.

Не придумав достаточно колкого ответа, Андрей просто выхватил из кармана пистолет и направил его на Данилова – вернее, попытался направить, но не успел. Послышался резкий сухой щелчок, похожий на звук выстрела из мелкокалиберной винтовки, Липский ощутил сильный безболезненный толчок в плечо и неожиданно для себя понял, что больше не владеет правой рукой. Пистолет вывалился из онемевших, ставших чужими и неуправляемыми пальцев и лязгнул о железную палубу. Потом пришла боль; она была почти нестерпимой, и Андрей, скрипя зубами, чтобы не закричать, зажимая скользкой от крови ладонью простреленный бицепс, упал на колени.

4

Следуя полученной на берегу подробной инструкции, они уверенно двигались через лабиринт подземных коридоров и залов, которым, казалось, не будет конца. Ржавые железные лестницы гулко громыхали под их тяжелыми ботинками, когда они уровень за уровнем спускались вниз, к самому сердцу огромного подземного комплекса. На шестом, если считать сверху, уровне Шар остановился и направил луч фонаря вниз. Последний лестничный пролет скрывался в неподвижной черной воде, которая доходила почти до его середины.

– С ума сдуреть, – пробормотал он, направляясь в низкий сводчатый коридор. – Во понастроили!

– Меджлис аль Джинн, – сказал Кувалда.

– Чего?

– Есть такие пещеры в Омане, – с готовностью пояснил Головатый, – называются Меджлис аль Джинн. В переводе: место встречи джиннов. Самый большой пещерный комплекс на Ближнем Востоке.

– Здесь тебе не Ближний Восток, – проворчал Шар. – Ты откуда это знаешь? Колись: сам только что придумал?

– По «ящику» видел, – обиженно прогудел Кувалда. – Придумал, придумал… Не веришь – проверь!

– Верю, – рассеянно отмахнулся Шар. – В самом деле, как ты можешь что-то выдумать? У тебя же головного мозга нет, а спинным много не придумаешь…

Недобро прищурив глаза, Кувалда прожег ненавидящим взглядом его спину. Шар этого, как обычно, не заметил: ему по-прежнему даже не приходило в голову опасаться своей третьей руки.

– Стоять! – вдруг шепотом скомандовал он и остановился первым, погасив фонарь.

В наступившей тишине Кувалда услышал приближающиеся шаги, шарканье подошв по бетону и людские голоса – вернее, один голос, который что-то торопливо бубнил, не умолкая ни на секунду. Потом послышался смех; в темноте возникли пляшущие отблески света, по стене в дальнем конце коридора, корчась в безмолвной шаманской пляске, заметались черные тени. Сводчатое устье коридора, ведущее в перпендикулярный проход, осветилось, и мимо него, как на экране телевизора, прошли люди. Их было трое – Мартын, Воробей и этот местный старожил, Ганин.

Шар легонько подергал напарника за рукав и крадучись двинулся вперед. Кувалда последовал за ним, держа палец на спусковом крючке. Автоматы уже стояли на боевом взводе, так что необходимости выдавать свое присутствие лязгом затворов у партнеров не было.

Последние отблески света впереди угасли, голоса стали неразборчивыми, но Шар не стал включать фонарь. Держа в правой руке направленный во мрак автомат, левой он ощупывал стену. Когда вместо шершавого бетона пальцы ощутили пустоту, майор остановился. Едва слышный звук его шагов смолк, и Кувалда, не дожидаясь команды, тоже встал как вкопанный, а затем в два беззвучных шага переместился к противоположной стене коридора и припал на одно колено, приготовившись вести огонь.

Ждать пришлось недолго – видимо, местный эквивалент пещеры Али-Бабы был уже недалеко. В отдалении снова послышались шаги и все тот же голос, который теперь звучал прерывисто, с одышкой, но явно не собирался умолкать.

– А какая тут рыбалка! – восторженно тараторил он. – Вы, пацаны, такой рыбалки в жизни своей не видали! Берешь живца – рыбешку мелкую, а еще лучше чайку, – насаживаешь, забрасываешь, и можно сразу вынимать. Главное, чтоб самого в воду не утащили – тут такие кони попадаются, что мама не горюй! Не рыба – кит! Вот управимся, я вам это дело организую…

– Так у тебя тут лафа, – с беззлобной подначкой произнес другой голос. – Чистый оздоровительный курорт. Санаторий, дом отдыха… Ни забот, ни хлопот, ни начальства, ни пробок, ни жены, ни тещи – живи да радуйся! Может, останешься? Ну, чего ты там не видал?

– Не, браток, – серьезно запротестовал старожил, – я тут уже нагостился, пора и честь знать. Скучновато одному, с рыбой-то бутылочку не усидишь, по душам не потолкуешь – немая она, да и дура к тому же. Я уж лучше с вами. Уж больно мне охота поглядеть, что на свете нового за эти двадцать лет появилось. А с такими деньгами…

И он пустился в многословные рассуждения о том, какую райскую жизнь он устроит себе на «такие деньги». Слушая его, Кувалда невесело улыбнулся в темноте: этот рыбоед до сих пор не представлял себе, с кем связался, и, кажется, всерьез рассчитывал получить солидную долю. «Так оно и бывает, – подумал майор Головатый, – человек предполагает, а Бог располагает. Хочешь его насмешить – расскажи о своих планах, а лучше помалкивай – тогда, глядишь, и пронесет…»

Прыгающий свет фонаря приблизился, стал ярче. Кувалда немного попятился, чтобы луч ненароком не упал на него, и поднял ствол автомата на уровень груди. Тяжелый топот и шарканье сделались громче, и вскоре в освещенном проеме появилась прежняя компания, на этот раз уже не порожняком, а навьюченная под завязку. Они шли друг другу в затылок; первым, шаркая самодельными чунями, изготовленными из резины, срезанной с колес японской пушки, шагал Ганин. Одной рукой он придерживал ремень висящего на плече дулом вниз карабина «Арисака», а другой сжимал ручку плоского снарядного ящика. В центре колонны с автоматом на шее топал Мартын. Как самый сильный член команды, он держался сразу за два ящика – передний и задний, вторую ручку которого держал обеими руками пыхтящий, мелко семенящий в хвосте короткой цепочки Воробей. Когда все трое оказались на линии огня, Шар включил прикрепленный к стволу автомата фонарь и нажал на спусковой крючок.

Подземелье наполнилось адским грохотом пальбы, звоном щедро сыплющихся на бетонный пол гильз и криками умирающих. Напарники стреляли почти в упор, не оставляя своим жертвам ни малейшего шанса. На исклеванные пулями стенки фонтанами брызгала кровь, разрисовывая их причудливым узором из кривых оплывающих полос, потеков и россыпей мелких пятен. От деревянных ящиков летели острые щепки; один из них опрокинулся при падении, крышка отскочила, и на бетонный пол с глухим мелодичным звоном посыпались сверкающие золотые слитки. В лучах фонарей, содрогаясь в такт стрельбе, слоями плавал сизый пороховой дым, сквозь который косым невесомым дождем сеялась цементная пыль.

Затвор автомата Кувалды клацнул вхолостую; в следующее мгновение патроны кончились у Шара, и он, опустив дымящийся ствол, отсоединил пустой магазин.

– Зря мы это, – вынимая из подсумка новый рожок, деловито произнес Кувалда. – Пусть бы донесли до берега. Все-таки на одну ходку меньше.

– Труд сделал из обезьяны человека, – наставительно ответил Шар. Со щелчком вогнав в гнездо полный магазин, он оттянул затвор и добавил: – Твой случай, конечно, сложнее, но сдаваться нельзя. Надо работать над собой, Геша. Если к умственному труду не приспособлен, хотя бы тяжести таскай… для облагораживания.

– Пустозвон, – лениво огрызнулся Кувалда. – Ну, куда теперь – на берег?

– Не спеши, – ответил Шар. – Давай для начала осмотримся. Этот хромой козел, его превосходительство, никуда от нас не денется. Дай ему немного времени, чтобы разобраться с сопляком и щелкопером. Ты же его знаешь, просто выстрелить в затылок он не может. Ему сперва поговорить надо, разложить все по полочкам – втолковать человеку, что он его не просто так мочит, не от скуки, а в силу острой производственной необходимости. Короче, насладиться моментом по полной программе. Вот где настоящий упырь-то! А ты все на меня бочки катишь: кровища, кровища…

Перебравшись через перегородивший коридор завал из окровавленных трупов, изрешеченных ящиков и рассыпавшихся золотых слитков, они двинулись по коридору. Шар задержался на секунду, чтобы, наклонившись, подобрать один слиток. Пальцы ощутили шелковистую гладкость отполированного металла, ладонь почувствовала солидную, внушающую священный трепет тяжесть слитка. Взвесив слиток на руке, Шар равнодушно уронил его под ноги и заторопился, догоняя Кувалду, который, не оборачиваясь, шагал туда, где во мраке подземного коридора едва брезжила падающая из открытой двери полоска слабого оранжевого света.

5

Генерал Данилов опустил трость, конец которой все еще слабо дымился, и неторопливо передвинул кобуру из-за спины на живот. Женька Соколкин сделал осторожный шаг вбок, к стоящему у борта карабину, и генерал едва заметно отрицательно качнул головой.

– Не советую, юноша, – сказал он, вынимая из кобуры тяжелый именной браунинг с магазином на двенадцать патронов. – Вы все равно не успеете, а мне придется застрелить вас в недостойной спешке, даже толком не попрощавшись. Будьте любезны, поднимите пистолет Андрея Юрьевича – только очень медленно и аккуратно, за ствол, – и препроводите его за борт вместе со своим карабином.

Женька не двинулся с места, пребывая в полной растерянности.

– Делай, как он говорит, – сказал сквозь зубы Андрей. – Не заставляй пожилого человека нервничать, а то, чего доброго, и впрямь пальнет.

– Весьма разумный совет, – одобрил его поведение Данилов. – Торопиться некуда, тяните время, пока я вам это позволяю. На Востоке говорят: из каждого мгновения вырастает павлиний хвост вероятностей. А вдруг на меня свалится метеорит или вам на выручку прилетит вертолет МЧС?

Женька подобрал пистолет и, держа его за ствол, направился к борту. За бортом булькнуло; японский карабин напоследок негромко брякнул, задев складным прикладом стальной фальшборт, и с коротким всплеском последовал за «стечкиным».

– Неужели вы и его застрелите? – негромко спросил Андрей, кивнув в сторону Женьки.

Данилов, пристально следивший за каждым движением подростка, бросил на Липского короткий взгляд.

– А что прикажете делать – усыновить его? Высадить одного на берег? Вы совершенно напрасно пытаетесь воззвать к моему человеколюбию, Липский. Это качество у меня отсутствует – я его удалил, вытравил, выжег много лет назад, чтобы не мешало работать.

– Что же вы скажете Елизавете Степановне? – нашел в себе силы мрачно пошутить Андрей.

– А я не собираюсь ничего ей говорить, – сообщил генерал. – Как уже было сказано, я намерен навсегда отряхнуть прах отечества со своих ног. Кроме того, я не отношусь к породе сентиментальных недоумков, которые разговаривают с могилами. А у меня имеются все основания предполагать, что упомянутая вами особа мертва уже несколько дней. К тому же ее могилу наверняка очень непросто найти даже при самом горячем желании, которого я, как вы понимаете, не испытываю… Стоять!

Последний окрик, резкий, как удар пастушьего хлыста, относился к Женьке, который с перекошенным бледным лицом слепо шел на него, вряд ли соображая, что и зачем делает. Генерал направил на него пистолет, но Соколкин этого, похоже, не заметил. Когда расстояние между ним и Даниловым сократилось до полутора метров, генерал с неизменным спокойствием поднял трость. Похолодев, Андрей поборол слабость и начал подниматься на ноги, отлично понимая при этом, что не успеет. Но Данилов не выстрелил, а всего лишь ткнул подростка тростью в живот, как шпагой, заставив охнуть и сложиться пополам, а потом наотмашь, коротко и сильно ударил по голове. Спрятанный внутри полированной палки стальной винтовочный ствол придал удару дополнительную мощь, и Женька рухнул ничком.

Андрей бросился к Данилову, стремясь использовать подвернувшийся мизерный шанс с максимальной отдачей – ну, или хотя бы погибнуть, сражаясь, как подобает мужчине. Увы, не тут-то было. Отточенным, прямо-таки балетным движением повернувшись к нему лицом, генерал с быстротой и ловкостью профессионального фехтовальщика нанес еще два удара – один по раненому плечу, другой по колену. Не успев понять, что происходит, известный блогер Андрей Липский вдруг обнаружил себя стоящим на четвереньках, и не на четвереньках даже, а на трех конечностях, поскольку опереться на раненую руку он не мог.

– Не надо так бурно реагировать, – едва расслышал он сквозь шум в голове голос генерала. – В конце концов, я тут, можно сказать, ни при чем. Я не собирался ее убивать, но вышла странная история. Я как раз был во Владивостоке, заканчивал последние приготовления к отъезду, когда мне позвонили из Москвы и сообщили, что госпожу Соколкину задержали сотрудники ФСБ. При ней будто бы нашли почти килограмм героина. Вы можете себе такое вообразить?

– Честно говоря, с трудом, – пробормотал Андрей. Ему наконец удалось принять менее унизительную позу, и теперь он сидел на горячем от солнца железе палубы, стараясь сфокусировать взгляд, который так и норовил затуманиться.

– Вот и мне это показалось не особенно убедительным, – кивнул Данилов. – Я решил, что это происки противника – не воображаемого, которого я создал специально для вас, а настоящего. Речь не обязательно шла о золоте, врагов у меня хватает, и кто-то из них, должно быть, ошибочно принял госпожу Соколкину за мое доверенное лицо – возможно, даже за любовницу. Как бы то ни было, ее взяла ФСБ, и мне пришлось принять срочные меры к тому, чтобы она молчала. За деньги своих людей можно найти где угодно, в том числе и в следственном изоляторе. В общем, я распорядился – а что мне было делать?

– Например, дождаться подтверждения факта ее смерти, – сказал Андрей. Данилов изумленно приподнял бровь, заметив на его лице улыбку. – Вам же не докладывали, что она убита, верно?

– Я прервал все контакты, – сказал генерал. – Говорю же: отряхнул прах. Но не тешьте себя пустыми надеждами, Липский. Мои приказы не только не обсуждаются. Они еще и выполняются – аккуратно, точно и в срок.

– Этот приказ был невыполнимым, – с огромным удовольствием просветил его Липский. – Связи имеются не только у вас, господин генерал-лейтенант. Вы знаете мою бывшую жену?

– Марта Яновна Свирская, член столичной коллегии адвокатов, – произнес Данилов, и Андрея очень порадовали зазвучавшие в его голосе осторожные, неуверенные нотки. – К сожалению, лично мы с ней не знакомы…

– Да, она разборчива в знакомствах, – не упустил случая уколоть противника хотя бы словом мстительный журналист Липский. – Но генералов в кругу ее общения хватает. В основном это вполне приличные, адекватные люди, не чета вам, и почти каждый чем-нибудь ей обязан – как правило, свободой своего непутевого отпрыска, а это, как вы понимаете, дорогого стоит. Словом, хоть задержание и проводили самые настоящие бойцы спецназа ФСБ, к тому времени, когда вы отдали свой приказ, Елизавета Соколкина уже была за границей – где именно, я намеренно не интересовался, но наверняка в месте куда более уютном, чем внутренняя тюрьма Лубянки.

– Экий вы, право, шустрый, – покачал головой Данилов. – И после этого он еще удивляется, что его хотят убить. Удивляться надо другому – тому, что вы до сих пор живы! Впрочем, плевать. Вам не приходило в голову, что вы оказали этой несчастной женщине медвежью услугу? Ее сын пропал без вести, и она до конца жизни будет мучиться, не зная, что с ним сталось. Будет слать запросы, донимать полицию и редакцию программы «Жди меня», надеяться, плакать…

Женька Соколкин лежал на горячей от солнца палубе, с трудом припоминая, кто он, где находится и что с ним стряслось. Память вернулась быстро, и вместе с ней на Женьку навалилось ощущение чудовищной, невосполнимой утраты. Оно не было для него новым, примерно так же он чувствовал себя, когда умер отец. Но тогда Женька был младше, мама, как могла, оберегала его ранимую детскую психику, а отец умирал тяжело и долго – так долго, что окружающие успели привыкнуть к мысли, что его скоро не станет. Полученный только что удар был внезапным и сокрушительным, и мучительнее всего было понимание, что мама, в сущности, умерла из-за него – из-за его дружбы со Шмяком, из-за этой дурацкой карты, которую нужно было просто выбросить в мусорный бак сразу же, как только попала ему в руки, из-за его желания помочь… Вот так помог!

Голоса Стрельникова, оказавшегося не Стрельниковым, и Андрея Липского доносились до него словно бы откуда-то издалека. Эти двое до сих пор продолжали разговаривать, что-то обсуждать и даже, кажется, о чем-то спорить. Женька их не слушал, слова потеряли значение и смысл – как, впрочем, и все на свете.

Потом он увидел автомат – не весь автомат целиком, а только кончик ствола с мушкой, выглядывающий из-за массивного, со скругленными углами выступа люка, ведущего в машинное отделение. Вот это уже были не слова – это была реальная, полезная в хозяйстве вещь; более того, сейчас это была, пожалуй, единственная вещь на свете, которая действительно могла иметь какое-то значение.

Осторожно повернув голову, Женька посмотрел на мужчин. Липский сидел на палубе, привалившись спиной к станине траловой лебедки и зажимая ладонью сочащуюся кровью рану в правом плече. Данилов стоял над ним, широко расставив ноги и опираясь на свою стреляющую трость, с пистолетом в опущенной руке. Женька видел его со спины, в три четверти; это означало, что генерал его не видит, если только у него нет глаз на затылке. Очень надеясь, что их там действительно нет, Женька приподнялся и бочком, как краб, убрался с открытого места. Очутившись под прикрытием люка, он на четвереньках пополз в обход выступа, повернул за угол и едва не застонал от разочарования: автомат никуда не делся, но вот рожка в нем не было. Ну не было, и все тут!

Впрочем, последняя надежда у него еще оставалась. Женька подобрался к автомату, осторожно выглянул из-за выступа и, убедившись, что его маневр остался незамеченным, тихонько завладел оружием. Медленно, чтобы не клацнул, оттянув затвор, он заглянул в патронник и убедился, что там пусто.

Женька сел на палубу, прислонившись спиной к нагретому солнцем, бугристому от напластований масляной краски железу, и подтянул колени к подбородку, положив рядом бесполезный автомат. Все пропало; оставалось только собраться с духом и, подкравшись к старому козлу со спины, попытаться проломить ему череп прикладом. Из этого вряд ли что-то получится, но попытаться надо – ну хотя бы потому, что живым он отсюда все равно никого не выпустит, а значит, и терять нечего.

Что-то мешало ему в правом кармане джинсов, впиваясь в бедро острым, как птичий клюв, твердым концом. Женька машинально дотронулся до этой штуковины, безотчетно намереваясь поправить ее, чтобы не кололась, и вздрогнул, ощутив под пальцами продолговатую цилиндрическую выпуклость до боли знакомых очертаний.

Это был автоматный патрон – тот самый, который он по неопытности выбросил из ствола, когда угонял траулер. С того момента прошло, казалось, несколько геологических эпох; Женька совершенно забыл о патроне, а он все это время лежал в кармане, дожидаясь своего часа.

Вытянув ногу, он запустил пальцы в узкий карман, выковырял оттуда патрон, вывернув при этом карман наизнанку, снова оттянул затвор и аккуратно вложил свою драгоценную находку туда, где ей было самое место. Аккуратно возвращенный в исходное положение затвор чуть слышно клацнул. Женька не стал проверять, в каком положении находится переключатель режимов стрельбы: с учетом количества боеприпасов это не имело ровным счетом никакого значения.

До сих пор он почти не слышал, о чем говорят Данилов и Липский, отгороженный от них невидимой, но толстой стеной своих переживаний. Но в эту секунду слух внезапно вернулся, словно кто-то вынул у него из ушей затычки, и Женька услышал прозвучавший с наигранным изумлением голос генерала:

– Послушайте-ка, а куда подевался наш юный друг? Ох уж эта молодежь, за ней глаз да глаз! Ау, Евгений! Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! Кто не спрятался, я не виноват!

– Иди-иди, – одними губами пробормотал Женька, кладя палец на спусковой крючок, – тут тебя давно заждались – двое с носилками, один с лопатой.

И в это мгновение мир содрогнулся от глухого, гулкого, заставившего каждую клеточку тела подпрыгнуть и испуганно сжаться, всесокрушающего удара.

6

Отдав дань уважительного восхищения вторично осиротевшему после смерти Ганина пулемету, Кувалда сунулся в ящик с гранатами.

– Это дело, – сказал он.

– На кой черт они тебе сдались? – с оттенком раздражения спросил Шар, стоя посреди освещенного керосиновой лампой помещения и обводя ярким лучом фонарика темные углы. – Как маленький, честное слово!

– В хозяйстве все пригодится, – заявил Кувалда, кладя по гранате в каждый карман брюк. Гранаты имели непривычный вид – цилиндрические, в поделенной на рельефные прямоугольники стальной рубашке, с витым проволочным кольцом, но без рычага. – Много ты знаешь людей, которые на нашего шефа хвост задирали и до сих пор живы? То-то, что ни одного. С таким противником даже в танке сидеть все равно что с голой ж… на морозе. А ты говоришь, зачем гранаты…

– Как хочешь, – равнодушно сказал Шар. – Ты хоть знаешь, как ими пользоваться?

– А что тут знать? Вынимай чеку и бросай. Тоже мне, воинская премудрость!

– Хрен ты угадал, Геша. Тогда это будет просто тяжелый тупой предмет – считай, обыкновенный булыжник. Это тебе не РГД! После извлечения чеки надо снять колпачок. Под ним шток. Этим штоком надо ударить обо что-то твердое, чтобы сработал замедлитель. Детонация через четыре-пять секунд… Ты не знал? Я же говорю: тундра! Гранаты ему… Ты лучше сюда посмотри!

Подняв крышку первого попавшегося ящика, он посветил фонарем внутрь. Кувалда подошел, чтобы вместе с напарником насладиться зрелищем плотно уложенных бок о бок золотых слитков. На зеленом деревянном боку ящика белела эмблема Третьего рейха – оседлавший свастику орел с широко расправленными крыльями. Соседний ящик был помечен иероглифами; подняв крышку, Кувалда убедился, что в нем тоже золото.

– Да его тут, как грязи, – без видимого восторга сказал он. – И ящики все не наши. Получается, он это золотишко на горбу таскал, без ящиков, и сюда складывал. До чего же неленивый гад!

Положив на штабель ящиков автомат, он вынул из кармана сигареты и закурил.

– С огнем поаккуратнее, – предупредил Шар. – Шеф сказал, что прямо под этим помещением минный погреб…

– Частично затопленный, – пренебрежительно добавил Кувалда. – И потом, минно-торпедный погреб – это не склад ГСМ. Там же гореть нечему, сплошное железо! Мы же не собираемся там костер разводить!

Шар, вопреки обыкновению, даже не подумал возразить. В другое время он обязательно сказал бы что-нибудь язвительное, колкое, чтобы поставить на место напарника, которого вдруг повело умничать. Но сейчас он промолчал, и это было так необычно, что Кувалда, оторвавшись от изучения обнаруженной в пирамиде японской винтовки с оптическим прицелом, бросил на него внимательный, полный настороженного удивления взгляд.

Шар стоял над открытым ящиком, держа в каждой руке по слитку, и блики отраженного полированной поверхностью металла света играли на его непривычно задумчивом, мечтательном лице.

– Ты представляешь, сколько тут денег? – глядя не на Кувалду, а на золото, спросил он каким-то не своим, отстраненным голосом. – Тачки, бабы, яхты – это все шелуха, мусор. На это город купить можно. Да что город – страну! Купить, назначить себя наследственным монархом и жить в свое удовольствие, как какой-нибудь арабский шейх. Тебе, Геша, твоим куцым умишком этого не понять. Ну вот на кой хрен тебе золото? Что ты станешь с ним делать? Съемных телок с Ленинградки в шампанском купать?

– Разберусь, – лаконично пообещал Кувалда и, отвернувшись от напарника, стал озабоченно озираться по сторонам. – Надо бы какую-никакую волокушу соорудить, – добавил он. – Вон, хотя бы и из койки, что ли… Замучаемся ведь по одному эти ящики на берег таскать!

Шар аккуратно положил слитки обратно в ящик, расстегнул кобуру и большим пальцем взвел курок лежащего в ней пистолета.

– Не замучаемся, – возразил он, вынимая оружие из кобуры. – Ты точно не замучаешься, а я как-нибудь потерплю.

– Задолбал ты своими шуточками, – произнес Кувалда.

Он начал неторопливо оборачиваться.

– Кончились шутки, Геша, – сказал Шар и дважды выстрелил ему в спину. – Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – добавил он, обращаясь к распростертому на полу телу в пятнистом камуфляже. – Я знаю, ты меня сто раз убить хотел, да все откладывал, тянул… Вот и дотянул. Спи спокойно, дорогой товарищ. Извини-ка… – Перешагнув через тело, он взял отложенную Кувалдой на ящик винтовку с оптическим прицелом, оттянул затвор, проверяя, есть ли в ней патроны, и удовлетворено кивнул: патронов была полная обойма. – Это для шефа, – пояснил он Кувалде, которого не без оснований считал мертвым. – Насчет его ты прав, хоть и дурак: этого зверя лучше бить на расстоянии, из засады.

Держа винтовку под мышкой, он направился к двери, но на пороге вдруг резко обернулся, словно ожидал, что убитый поднимется и нападет на него со спины. Кувалда лежал в прежней позе, отвернув от него лицо, и не подавал признаков жизни. Из-под него по бетонному полу медленно расплывалась лужа, в свете керосиновой лампы казавшаяся черной, как гудрон.

– Не скучай, – сказал ему Шар, – я недолго. Управлюсь с одним нашим общим знакомым и сразу вернусь.

Его удаляющиеся шаги гулким эхом отдавались под бетонными сводами подземного коридора. Лежащий на полу Кувалда слабо пошевелился, приподнял голову и хрипло пробормотал:

– Хрен ты… угадал, Санек. Оттуда… не возвращаются.

С огромным трудом перевернувшись на спину, он запустил руку в карман брюк и вынул оттуда гранату. Разогнутая чека закачалась на надетом на холодеющий палец кольце, металлический колпачок, негромко бренча, откатился в сторону. Следуя полученной от напарника подробной инструкции, Кувалда зажал ребристый цилиндр в кулаке и ударил штоком воспламенителя о бетонный пол. Брошенная подкатом граната, вертясь, покатилась по полу, ударилась о стену и, отскочив, провалилась в квадратный колодец вентиляционной шахты минного погреба. Через несколько мучительно долгих мгновений снизу долетел отчетливый удар металла о металл. За ним послышался второй, третий – граната прыгала, как мячик, ударяясь о стальные туши старых немецких торпед, – а потом Кувалда услышал негромкий всплеск. Он лежал, считая секунды, а когда досчитал до десяти, понял, что взрыва не будет.

Скрипя зубами, всхлипывая от боли и слабости, он дотянулся до второй гранаты. Силы убывали с пугающей быстротой. Понимая, что третьего шанса уже не будет, он нашел в себе силы дотащить наливающееся холодной свинцовой тяжестью тело почти до самой отдушины в полу. Выдернуть чеку получилось только с третьей попытки; старательно примерившись, Кувалда ударил штоком о бетон и, разжав пальцы, уронил гранату в черный квадратный зев отдушины. Голова его бессильно опустилась, прижавшись щекой к холодному шершавому бетону, глаза устало закрылись, и к тому моменту, когда граната взорвалась, вызвав цепную детонацию содержимого хранилища морских мин и торпед, майор Головатый уже перестал дышать.

7

Остров содрогнулся. Из многочисленных замаскированных входов в подземелье, о половине которых, возможно, не знал даже Ганин, одновременно с пушечным гулом и с такой же энергией выбросились густые серо-желтые клубы дыма и пыли, в которых, бешено вертясь, мелькали какие-то обломки. За первым подземным ударом последовал второй, за ним третий, склон за береговой батареей на глазах приподнялся, вспучился, пошел трещинами и начал в пыли, дыму и грохоте проседать, проваливаться внутрь себя. Под землей раздался новый удар, рушащийся склон снова подбросило вверх, затянув сплошной клубящейся пеленой, из которой летели и градом сыпались в бухту камни, кусты, переломанные, расщепленные деревья, ощетинившиеся ржавой арматурой куски бетона, бочки из-под горючего… Это напоминало пробуждение вулкана, но извержения не последовало: после серии слабеющих подземных взрывов, похожих на предсмертные конвульсии, канонада стихла, сменившись рассыпчатым грохотом, скрежетом и треском многочисленных обвалов и тяжелым уханьем многотонных глыб бетона и скальной породы, рушащихся в заполненные водой пустоты.

Когда прогремел первый взрыв, генерал Данилов, прервав беседу с Андреем, как раз отправился на поиски Женьки Соколкина, который не мог далеко убежать и своим неразумным поступком, по мнению его превосходительства, лишь ускорил приведение в исполнение вынесенного ему приговора. Услышав гулкий громовой раскат, генерал машинально обернулся. Таким образом, апокалипсическую картину разрушения он наблюдал с самого начала – увы, не до конца, поскольку траулеру тоже досталось, и притом весьма основательно. Вздыбленная мощным подземным толчком волна ударила суденышко в борт, едва не опрокинув. За первой волной пришли другие, и траулер заплясал на беснующейся воде, как дворовый пес на привязи, пытающийся оборвать цепь и убежать от проникшей во двор стаи голодных волков. Волны захлестывали палубу, как в разгар жестокого осеннего шторма, и пенными струями стекали обратно в море через шпигаты, унося с собой кровь, стреляные гильзы и мелкий сор. Сыплющиеся с неба обломки с лязгом барабанили по железу, стальные ребра шпангоутов протяжно скрипели и скрежетали под ударами разгулявшейся стихии. А когда все кончилось, Андрей обнаружил, что полулежит прибитый волнами к фальшборту в окружении водорослей, дохлой, оглушенной взрывами рыбы и рассыпавшихся по всей палубе золотых слитков, один из которых каким-то образом очутился у него на коленях. Чувствовал он себя при этом так, словно кто-то засунул его в барабан стиральной машины и хорошенько там прокрутил, стремясь отстирать до скрипа как снаружи, так и изнутри.

Траулер тяжело раскачивался на взбаламученной, беспорядочно плещущейся воде. Вокруг никого не было. Потом Андрей увидел Данилова, который, пошатываясь и опираясь рукой на все, что под нее подворачивалось, показался из-за массивного корпуса траловой лебедки. Знаменитой трости при нем не было, зато тринадцатизарядный браунинг с именной табличкой на рукояти никуда не делся, и Андрей разочарованно вздохнул: метеорит, о котором давеча насмешливо упомянул его превосходительство, прилетел-таки, но, к сожалению, ударил мимо цели.

– Что за чертовщина? – пьяно помотав головой, спросил господин генерал. – Какой болван ухитрился взорвать минный погреб?

– Какая разница? – устало отозвался Андрей. – Наказать его вы уже все равно не сможете. А золотишко-то плакало!

Генерал Данилов посмотрел на курящийся дымом и паром гигантский провал в склоне старого вулканического кратера и медленно, будто через силу, перевел взгляд на Андрея.