Через двадцать минут Серебров, генерал Кабанов и Кристина были на Кузнецком. В бутике Сереброва встретили как старого знакомого.
– Что у вас есть, Вероника, на этого мужчину?
Смотрите, какой красавец!
– Все зависит, Сергей Владимирович, от его кошелька.
– Его надо упаковать, Вероника, по полной программе.
– Думаю, «Карден» на нем смотреться не будет.
– Что-нибудь попроще.
– «Хуго Босс», очень солидный костюм, достаточно строгий, но в то же время элегантный. Пройдемте, – и холеная женщина предложила Сереброву, генералу Кабанову и Кристине пройти в примерочную.
Костюм на генерале сидел как нельзя лучше.
– Брюки мы сейчас подложим, вам придется подождать ровно десять минут.
– Сколько это будет стоить? – шепотом спросил генерал.
– О деньгах потом. Вам нравится костюм?
– Даже не знаю, я сам себе не нравлюсь.
– Папа, изумительно, ты становишься похожим… – ей хотелось сказать «на человека», но она боялась обидеть отца, – ты становишься похожим на Сергея Владимировича.
Серебров в это время пошел подобрать галстук в тон пиджаку. Кожаную папку генерала он держал в руках. Генерал, занятый созерцанием своего отражения в зеркале, даже забыл о ней на некоторое время.
Серебров вернулся с тремя галстуками.
– Кристина, помоги отцу.
– Я не умею завязывать такие элегантные узлы.
– Я помогу, на, держи папку.
Он отдал папку с бумагами и кассетой дочери Кабанова, сам же быстро завязал узел, натянул на шею.
Генерал смотрелся на все сто. Он сразу же стал похожим на ответственного работника министерства иностранных дел.
Кристина ликовала. В таком виде отец ей нравился, с таким даже по улице пройти не стыдно. Себе Серебров тоже кое-что приобрел, в его руках был аккуратный пакет, темно-синий, с эмблемой магазина.
Подошел Аваладзе, злой как черт – кому же охота работать по выходным! – держа пинцетом слегка сплющенную пулю.
– К сожалению, Кристина, для тебя здесь ничего не купишь, магазин сугубо мужской.
Серебров просчитал четко: генералу костюм от «Хуго Босс» в конце концов понравится и будет сидеть на нем как влитой. Недаром ведь «Хуго Босс» был знаменит тем, что в свое время смоделировал форму для вермахта и гестапо. Но рассказывать об этом Серебров не стал. Генерал ненавидел фашистов так же, как наркоманов.
– \"Макаров\", панымаэшь, – сказал он.
Ровно через десять минут Вероника, улыбаясь Сереброву, как самому дорогому гостю, как человеку, от которого во многом зависит ее благополучие, принесла брюки. Генерал надел их и появился из-за ширмы во всем великолепии.
– Ну, папа, я даже не знала, что ты можешь быть таким.
– \"Макаров\", – пожал плечами Кононов. Ничего особенного.
– Хватит, дочь, – отрезал генерал.
– Спасибо, Сергей Владимирович, – привстала на цыпочки Кристина и поблагодарила Сереброва.
Милиционеров и понятых пришлось временно изгнать на лестничную клетку, где они довольно долго мялись, пока помощник Аваладзе искал и снимал отпечатки пальцев. Дело это оказалось более чем утомительным, поскольку посуды, в том числе совершенно немытой, на кухне было навалено более чем много, да и вообще гладких, стеклянных или пластмассовых, поверхностей в квартире Рубиной было предостаточно. Естественно, сняли и отпечатки пальцев убитой.
Сергей Владимирович поплотнее прижал фирменный пакет, в котором нащупывал под сорочкой твердую кассету, незаметно изъятую им из кожаной папки генерала Кабанова, когда тот любовался своим отражением, позабыв обо всем на свете.
В предвыборном штабе генерала все ахнули, когда увидели Григория Викторовича. Комплименты сыпались со всех сторон – и от мужчин, и от женщин.
Фотограф щелкал быстро, профессионально, ни секунды не задумываясь, не выбирая позиции и вообще не производя никаких манипуляций вокруг избранного кадра. Кононов этого фотографа видел первый раз в жизни. Осведомившись шепотом у Аваладзе, что это за новенький, он услышал:
– Генерал, вы будете самым элегантным депутатом, – сказала молодая журналистка.
Зал был полон. Генерал с пресс-секретарем поднялся на сцену. Там стояли телевизор и видеомагнитофон. Телевизор был с большим экраном. На штативах стояли камеры, на столе микрофоны и диктофоны. Серебров занял место в дальнем конце зала, прижавшись плечом к колонне.
– Да какой там новэнький! Это мой плэмянник! Или ты думаэшь, что сэйчас в Управлэнии эсть хоть адын фатограф? Дэжурный на другом вызове, а осталные бог вэсть гдэ.
Пресс-секретарь генерала представил его. Кабанов начал пространную речь. Выглядел он великолепно, говорил же, по мнению Сереброва, не очень. Иногда запинался, иногда терял мысль, но все же зал понемногу разогрелся, слушая откровения Кабанова.
– А теперь, журналисты, я хочу вам сказать правду… Судьба страны во многом зависит от вас, именно вы должны сориентировать народ, чтобы граждане нашего государства, нашей многострадальной державы сделали правильный выбор. Вот в моих руках кассета. Я от вас ничего не скрываю, эта кассета полностью изобличает моего конкурента, бывшего следователя районной прокуратуры Игоря Ивановича Горбатенко. Просмотрев ее, вы увидите, что он за человек, поймете, с кем связан, какой образ жизни ведет. Я же всегда выступал, выступаю и буду выступать за нравственность наших людей. Да что толку говорить, смотрите, – генерал подал кассету своему пресс-секретарю, и тот вставил ее в видеомагнитофон Экран телевизора вспыхнул, телевизор включен был на всю громкость. Гнусавый голос объявил:
Сам Кононов сел составлять акт осмотра места происшествия. Одна за другой на бумагу ложились беспристрастные строки, к которым он успел настолько привыкнуть за годы работы, что они получались совершенно автоматически. Процесс письма при этом не мешал думать над тем, что же действительно привлекало внимание в этой квартире.
– Приват порно, крутое русское порно! – и на экране возникло изображение. Три солдата и прапорщик в каком-то ангаре, заполненном боевой техникой, трахали двух девиц, при этом громко и грязно матерились через слово. Стоны, охи, ахи, мат смешивались в один комичный жуткий клубок. Генерал Кабанов смотрел на экран, медленно меняясь в лице.
– Выключи! – заорал он громовым голосом, схватил со стола пульт и принялся невпопад нажимать кнопки. – Выключи! Выключите свет! – кричал генерал, прижимая пятерню к тому месту, где у нормальных людей бьется сердце. – Прекратите безобразие, это свинство! – пошатываясь, генерал выскочил из зала, швырнул пульт.
Фотографии. На рабочем столе, сидя за которым он и занимался своей работой, стояли три фотографии. Первая, черно-белая, со строгой девочкой восьми лет, изображала, очевидно, саму хозяйку дома. Остальные были цветными. Рубина и молодой красавец, по всей вероятности ее муж, одетые по-курортному, на фоне Парфенона. Отдых в Афинах, неплохо. Кононов против своей воли вздохнул.
Журналисты хохотали, улюлюкали, кричали, кое-кто скандировал:
На второй цветной фотографии была не то более молодая (или сильно измененная макияжем?) Рубина, не то какая-то пока еще неизвестная девушка в умопомрачительном платье такого экстравагантного фасона, что Кононов мог только мысленно развести руками. Нигде не переходя грань светских приличий, это платье вместе с тем давало возможность любому ценителю насладиться красотой своей хозяйки во всей ее полноте. Кононов отложил ручку и еще раз пристально вгляделся в бархатную черноту, на которой, в ярком свете юпитеров, ослепительно цвела красота Рубиной (или не Рубиной) в синем, с жемчугами, платье.
– Аи, генерал! Браво, браво, вояка!
Кроме фотографий, впечатляло, пожалуй, обилие иностранных каталогов, по которым можно было судить о повышенном интересе Рубиной к моде, визажу, косметике. Три полки были полностью забиты книгами по маркетингу и менеджменту.
– Вот это да! Вот это номер! Вот это пиар, мать его!
Ну и, конечно, картина с танцующими людьми. Она как бы задавала настроение всей квартире, без нее все было бы совсем не так. Заканчивая вторую страницу акта, Кононов смог поймать это тонкое ощущение: жившие в квартире люди жили в своем, отличном от обыденного, ритме. Ритме джаза.
Генерал Кабанов закрылся в кабинете.
***
6 мая, 15.45
«Еще, чего доброго, застрелится, – подумал Серебров. – Генералы, они тоже не из железа сделаны».
Пельш, как не странно, приехал сравнительно быстро. Вместе с ним вошел вконец взбешенный врач скорой помощи, которая стояла под домом уже пятьдесят минут. Я, конечно, чувствовал некоторую неловкость, поскольку племянник Аваладзе закончил свою работу уже минут двадцать назад, отщелкав целую кассету, да и моя печальная повесть (\"…убитая лежит лицом вниз…\", \"…одета в юбку серой ткани…\" и т.д.) подошла к концу. Поэтому я, одолжив у врачей халат, собственноручно помог вынести тело. Марина, как и все покойники, была тяжела. Женщина, перед которой распахнулись двери нашего лифта, испуганно отпрянула в сторону. \"Господи, что творится…\"
Горбатенко узнал о случившемся через час. Он хохотал, прыгал по своему кабинету, пока наконец не успокоился.
На прощание я искренне извинился перед врачом, не забыв добавить, что их сотрудничество органы не забудут. Врач, неопределенно хмыкнув, сел в машину и они укатили.
Подобного позора генерал Кабанов не испытывал никогда в жизни. За спиной у него шушукались сотрудники избирательного штаба, уже понимая, что вся их работа, все усилия ушли коту под хвост.
Пельш за время моего короткого отсутствия уже вошел в курс дела и, что от него и требовалось, сел за компьютер. Сосредоточенно поклацав пару минут по клавишам, он обернулся ко мне и иронически спросил:
– Ты машину трогал?
Один умник сострил:
– Нет, конечно. Ты же знаешь, я в компьютерах тот еще специалист.
– А кто-нибудь другой?
– С чем генерал боролся, на то и напоролся.
– Нет, попробовал бы только кто-нибудь, – с глупым самодовольством ответил я, озирая милиционеров, которые аккуратно переворачивали квартиру вверх дном.
– А скажи, – Пельш был сейчас похож на нашего областного прокурора, – когда ты только попал в квартиру, машина работала?
С лицом мрачным и темным, как у висельника, генерал Кабанов покинул штаб.
– Да, – неуверенно ответил я.
– Да. Да. Очень хорошо. – Кажется, Пельш готовился вынести смертный приговор. – А в чем заключалась ее работа?
Нестеров и Скворцов узнали о случившемся почти сразу. Нестеров скрипел зубами, стучал кулаком по столу, проклиная генерала-идиота, которого подставили как последнего лоха. Скворцов тоже был вне себя от ярости. Но ярость Нестерова и Скворцова была ничто по сравнению с теми чувствами, которые бушевали в душе генерала Кабанова: «Я просто весь как в дерьме, словно меня, как последнюю шлюху, высекли розгами в центре площади, перед народом».
– Ну, как тебе сказать. Внизу экрана были высвечены какие-то проценты и что-то по-английски. Вроде \"випед\".
– Ах \"випед\"! А ты знаешь что происходило, пока ты, невежа, не знающий даже, как читается слово \"wiped\", а тем более что оно означает, стоял около машины, как истукан, вместо того, чтобы ее выключить?!
Журналисты ликовали. Ехать на пресс-конференцию к Кабанову им не очень хотелось, но теперь они были вознаграждены сполна. Эти сюжеты будут во всех информационных выпусках ключевыми, ведь подобного в избирательных кампаниях последних лет еще никогда не случалось. Генералу Кабанову звонили по всем телефонам, требуя разъяснений, опровержений.
– Не знаю, Игорь. Но ты мне сейчас это расскажешь, и притом, заметь, в более конкретных и корректных выражениях, чтобы не подавать заразительный пример нарушения субординации нашим коллегам.
Генерал сидел в кабинете и допивал вторую бутылку водки. Он понимал, что пресс-конференция – огромная жирная точка, поставленная на его карьере. После такой грязи ему уже не отмыться, какие благородные поступки он бы ни свершил. Все будут говорить:
За спиной у меня раздался короткий смешок.
– Рассказываю. Некто – как ты сам понимаешь, почти наверняка убийца – перед своим уходом запустил одну весьма популярную утилиту, или, чтобы тебе было понятнее, программу под названием \"wipe\", что переводится с английского как \"стирать\" или \"вытирать\". Эта программа не очень быстро, но очень надежно убирает с жесткого диска всю находящуюся на нем информацию. Строка, которая была на экране, показывала, сколько процентов от общего количества информации уничтожено. Кстати, сколько там было, когда ты зашел?
– А, это тот генерал, который журналистам порно демонстрировал? Как же, как же, знаем. Кабанов – свинья свиньей и полный идиот.
– Девяносто семь.
Сергей Владимирович Серебров, перещелкивая программы, просмотрел несколько телевизионных выпусков и остался доволен. Его мобильный телефон ожил в одиннадцать вечера.
– Ну, тогда, по крайней мере, от тебя ничего не зависело. Хотя, конечно, как знать. Может быть, в тех трех процентах и содержалось самое интересное. А может и нет.
– Для простоты, как ты сам понимаешь, будем считать, что нет. И вообще лучше бы об этом не распространяться – все равно никому не интересны всякие технические подробности.
– Давай завтра встретимся, – услышал он знакомый, немного скрипучий голос Геннадия Павловича.
– Для простоты – это, надо понимать, для начальства?
– Ну как ты думаешь, Геннадий Павлович, это нокдаун или нокаут?
– Да, так и надо понимать. – Сказал я, вновь обретая командные позиции.
– Как скажете, товарищ капитан, как скажете, – пропел Пельш, выключая компьютер.
– Знаешь, Сергей, по-моему, это удар ниже пояса. После такого становятся инвалидами. Нет у тебя сердца.
По крайней мере, сам факт уничтожения информации тоже был хоть какой-то дополнительной информацией. Например, почти полностью исключалось непреднамеренное убийство на почве ревности, ведь нужно быть очень уж сообразительным преступником, чтобы, убив жену, только что застигнутую врасплох с любовником, перед бегством запустить этот пельшовский \"випед\".
– А вот за эти слова вы мне заплатите, – строго произнес в трубку Серебров.
Позвонили из Управления и сообщили, что задержанный оперативниками Гретинский, муж Рубиной, находится в следственном изоляторе. Это меня порадовало, поскольку могли бы искать и несколько недель, да так и не найти. Я поделился этой новостью с Пельшом.
Эта ночь для многих была бессонной. Нестеров позвонил Горбатенко и сообщил, что он все свои дела закончил и теперь всецело принадлежит ему. Горбатенко ликовал. Генерал Кабанов бил дома посуду, ругался грязно, как в окопе, и пил водку.
– Замечательно, – сказал он, разглядывая все ту же картину.
– Что замечательно? Картинка нравится?
Скворцов созвонился с Нестеровым и попросил того свести его и познакомить поближе с господином Горбатенко. Нестеров, естественно, пообещал устроить неофициальную встречу.
– Да, Матисс, знаешь ли, \"Танец\".
В десять утра Сергей Владимирович Серебров вышел из черной «Волги», за рулем которой сидел коротышка Герман, и с букетом цветов вошел в парикмахерскую.
– Подлинник? – Наивно спросил я.
– Сергей Владимирович! – воскликнули две женщины. – Вы же совсем недавно у нас были.
– Подлинник в Эрмитаже. А это очень хорошая копия. Дорогая, наверное.
– Девушки – это вам, – от Сереброва веяло великодушием и прекрасным настроением. – Я хочу постричься, – он сел в кресло.
– Наверное.
Мастер подошла к нему:
Так мы и провозились на квартире у Рубиной до темноты.
– Я вас не понимаю. Вы и так выглядите на все сто.
Из разных бумаг, найденных мною в ее рабочем столе, следовало, что Рубиной принадлежали дом моды \"Натали\" и ресторан \"Голубой Дунай\". Последнее меня заинтересовало, поскольку \"Голубой Дунай\" имел в городе отличную репутацию и там никогда не происходило никаких эксцессов. В \"Голубом Дунае\" была превосходная служба безопасности, пресекавшая все пьяные разборки в зародыше. Разумеется, там были, по моим представлениям, самые высокие цены в мире, но это тем более влекло к нему респектабельных бизнесменов с женами, детьми и любовницами. С \"Голубым Дунаем\" у всех ассоциировались такие понятия как престиж, преуспевание, стабильность. До этого я был уверен, что ресторан полностью контролируется мафией, которая из каких-то своих соображений объявила его нейтральной территорией. Таким образом, либо Рубина была подставным лицом, либо она представляла мафию, либо… Либо я чего-то в этой жизни не понимал.
– Я хочу выглядеть на сто плюс еще один ноль.
К моему сожалению, как мы не искали, но не смогли найти ни ее бизнес-папки, ни блокнота, ни телефонной книжки. Абсолютно ничего. Даже сообразительный Пельш, повозившись с телефоном (Panasonic), имевшим свою память на двадцать номеров, смог лишь коротко выругаться: память была чиста, по его выражению, как \"дева из монастыря Сен-Дени\".
***
– Не поняла, – улыбнулась женщина-парикмахер.
6 мая, 19.13
– Постригите меня, пожалуйста, под ноль.
– Садитесь, гражданин Гретинский.
– Как это под ноль?
Крутовато с ним обошлись наши оперативники, крутовато. У них в последнее время нервы ни к черту не годятся. Понять, в принципе, можно. Останавливаешь, например, машину, хочешь досмотреть, а оттуда – очередь из \"Узи\". Был недавно как раз такой случай. Одного застрелили наповал, другой выжил несмотря на четыре ранения, но не может ходить. И никогда не сможет.
– Я хочу, чтобы моя голова стала гладкой и блестящей.
Безразлично глянув на меня подбитым глазом, Гретинский нехотя сел.
– Такие волосы, вы что!
– Ваше имя, отчество, фамилия, дата рождения.
– Пожалуйста, я вас очень прошу. Волосы отрастут, они имеют свойство отрастать.
– Гретинский Михаил Леонтьевич, девятнадцатое июня тысяча девятьсот семьдесят первого года.
Скрепя сердце мастерица сделала свое дело. Серебров смотрел на отражение, любуясь. Он прикоснулся ладонями к голове, лишенной шевелюры.
Гретинский говорил севшим, но внятным голосом, лишенным какой бы то ни было интонации.
Щедро, как всегда, расплатился, извлек из кармана пиджака очки в тонкой золотой оправе. Надел, посмотрел на женщин, которые стояли, не зная, что сказать, и спросил:
– Я похож на геополитика?
– Место постоянного проживания?
– Да, – произнесли они в один голос.
– Улица Льва Гумилева, дом восемь, квартира сорок пять.
Серебров загадочно улыбнулся, покидая салон. Он шел по Тверской. Высокий, стройный, он нравился сам себе и понимал, что нравится женщинам. Те смотрели на него восхищенными взглядами.
– Национальность?
«Вольво» с тонированными стеклами остановился рядом с троллейбусной остановкой. Серебров открыл дверцу, сел на заднее сиденье.
– Русский.
– Ничего себе! – услышал он сдавленный возглас советника президента.
– Нравлюсь? – осведомился Серебров.
– Место работы?
– Погоди, дай собраться с мыслями.
Но Серебров не дал сосредоточиться:
– Дом моды \"Натали\".
– Я решил стать геополитиком, поменял имидж.
Похож?
Все это я знал и без него. Он знал, что я все это знаю. Официальные допросы всегда начинаются рядом ничего не значащих формальностей. Зачем? Вот этого Гретинский не знал. А я знал.
– Дальше некуда, – сказал советник президента, сверкая глазами.
– Отношение к военной обязанности?
– Я хорошо сделал свою работу?
– По-моему, чересчур. Надо еще убрать с дистанции Горбатенко.
– Военнообязанный. Лейтенант запаса.
– Продемонстрируйте ему эту кассету, и он сам снимет свою кандидатуру.
– Семейное положение?
Серебров пошевелил пальцами:
Очень интересно. Я молчал, глядя на опущенную голову Гретинского. Наконец он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.
– По-моему, мне что-то причитается. Я устал от кандидатов в депутаты, от их проблем, от их жен, любовниц и всей ерунды. Я хочу отдохнуть и желательно подальше от Москвы. Я не буду читать газеты, смотреть телевизор, я буду плавать и ходить босиком по белому песку. И кстати, поеду не один, а с помощником. Поэтому денег мне надо чуть-чуть побольше.
– Я ее не убивал.
– Вот, – протянул довольно увесистый конверт Геннадий Павлович, – надеюсь, этого хватит.
Это уже шаг вперед. По крайней мере, он признает, что ему известно о факте ее убийства (между прочим, обвинение ему не предъявлялось и, строго говоря, он мог и не знать о том, что Рубину застрелили.)
– Кстати, – произнес Серебров, – у меня для вас есть еще один подарок. – Он извлек из внутреннего кармана пиджака лазерный диск. – Может быть вам понадобится, чтобы рухнул и не поднялся не только кандидат в депутаты Горбатенко, но и его спонсор бизнесмен Нестеров. Это полный вариант того, что собирался продемонстрировать журналистам генерал Кабанов. Берите, отдаю безвозмездно, денег не прошу, хотя диск денег стоит.
– Куда тебя подбросить?
– Вы ее, Михаил Леонтьевич, не убивали. Вы просто взяли пистолет, обернули его полотенцем, выстрелили четыре раза Рубиной в затылок, вышли из квартиры, сели в машину, положили пистолет и полотенце в машину и поехали. А вот зачем вы проделали все это, вам еще предстоит объяснить. Допускаю, у вас были весьма веские обстоятельства, к которым следствие обещает отнестись с самым глубоким пониманием.
– Один квартал вперед, поворот направо и стоп.
– Слушаюсь.
Гретинский покачал головой и горько усмехнулся.
Автомобиль с тонированными стеклами объехал троллейбус. Серебров закурил, глядя на хищный профиль своего собеседника. Он знал, диск попал в нужные руки.
– Пистолет, полотенце… Боже мой… Какие могут быть обстоятельства? Какие обстоятельства… Скажите, вы любили когда-нибудь?
– Михаил Леонтьевич, мы так рискуем проговорить слишком долго и не по существу. Поэтому предоставьте задавать вопросы мне, а сами потрудитесь давать на них исчерпывающие ответы.
– Знаешь что, Геннадий Павлович, я не люблю день. Мне нравится ночь, мне нравятся огоньки, мне нравятся тени, которые растворяются во тьме.
Гретинский пожал плечами и процедил:
– Что это? Откуда это?
– Я весь вниманье, мой отважный Лелий.
– Ниоткуда, – сказал Серебров. – Стоп, я выхожу из игры.
– Пока, до встречи, – услышал он в ответ.
Я не знаю людей, которые хорошо чувствуют себя на допросе (включая, как правило, и нормальных следователей; о ненормальных говорить не хочется). Все подследственные боятся – виновные боятся разоблачений, невиновные – быть обвиненными в преступлениях, которых они не совершали. И нет людей, которые не стыдились бы своего страха и не старались скрыть его под какой-нибудь маской. Этими-то масками и различаются подследственные. Есть пять основных масок: Блатной, Дурак, Умник, Ангел и Шутник. Гретинский был шутником. Если общение с опергруппой не пошло ему на пользу, то едва ли есть смысл орать на него благим матом – он окончательно замкнется и может вообще отказаться от разговора. Другие варианты редки в нашей организации, но это не означает, что их совсем нет.
Не прошло и нескольких секунд, как Серебров смешался с толпой. Он умел уходить красиво – так же, как и приходил.
Я хмыкнул и ответил в тон:
Через два дня довыборы были отменены.
– Грядет нам вскоре встретить войско мавров, Михаил Леонтьевич, мечи по рукояти окровавить, разбить щиты на щепы и сквитаться за град Петра святого с их вождями, так?
Просто и эффектно.
– Так.
– Вот и хорошо. Теперь мы оба знаем, что были в одной и той же театральной студии с той лишь разницей, что я ушел из нее за два года до того, как вы в ней появились. Я стал следователем. Вам повезло больше – вы стали манекенщиком и модельером. Потом ваша жена оказалась убитой, а орудие убийства обнаружилось у вас в машине. Вы не хотите идти в тюрьму и я могу вас понять. Но сейчас для меня существует только один убийца – вы, и только от вас зависит, признают ли вас виновным или нет. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, но я прошу вас быть предельно собранным и серьезным.
Гретинский кивнул.
– Опишите мне весь день шестого мая до того момента как вас задержала опергруппа.
– Я проснулся немногим раньше Марины, около половины девятого утра. Поджарил на завтрак яичницу с помидорами – шесть яиц и четыре помидора, – сварил кофе, тонко нарезал двести пятьдесят грамм настоящего голландского сыра, налил нам немного мартини…
– Сколько? – Я сделал вид, что его издевательски подробное перечисление продуктов важно сейчас следствию как ничто другое.
– На два пальца в каждый бокал. Потом мы позавтракали в постели, потом занимались любовью, – он возвысил голос в каком-то неловком вызове, – а потом я поехал на рынок за продуктами, потому что вечером мы с Мариной хотели устроить маленькую вечеринку.
– Кто может подтвердить ваш отъезд? Соседи, например Силин, вас видели?
– Не знаю я никакого Силина. А другие? Ну конечно же меня видел весь \"бабушкин комитет\" на лавке перед нашим подъездом. Может, кто-то меня видел и с балкона. – Гретинский брезгливо пожал плечами. – У нас все все видят и обычно знают про вас куда больше, чем вы сами.
– Что вы купили на рынке?
– Все, что я купил, нашли в багажнике моей машины ваши орлы и наверняка полная опись всего этого находится в вашем письменном столе.
– Очень может быть, и все-таки.
Гретинский возвел глаза к потолку и монотонно зачастил:
– Рыбы налим свежей одна штука на общий вес около килограмма, мяса свинины вырезки свежей на общий вес около полутора килограммов, зелени три пучка, меда крестьянского три килограмма, помидоров свежих два килограмма, апельсинов свежих два килограмма и, честно говоря, больше не припомню, – наконец закончил Гретинский с извиняющейся улыбкой, которую я не смог не признать весьма обаятельной. Дамы, наверняка, были от мальчика без ума.
– Еще бутыль подсолнечного масла и две банки консервированных ананасов, – добавил я, сверяясь с описью, которая, конечно же, лежала у меня в столе. – Сколько времени вы провели на рынке?