– Позвони ему. Пожалуйста. Я просто хочу задать ему несколько вопросов – посмотреть, вдруг всплывет что-то новое. Наверно, это ничего мне не даст – но попробовать поговорить с ним стоит.

Долгое мгновение Эндрю изучающе смотрел на нее, слегка склонив голову набок, словно пытаясь разгадать головоломку.

– Мне вот что любопытно. Еще недавно ты говорила, что совершенно не намерена во всем этом копаться. А теперь готова пинать и переворачивать каменные глыбы и вообще поставить на уши весь Сейлем-Крик. Впечатляющая, скажем, перемена.

– Я знаю. И была бы рада это объяснить. Но, если честно, я сама не понимаю, что произошло. Я была так зла на все, когда отсюда уезжала. Настолько зла, что даже поклялась, что больше и нога моя не ступит в этот город.

– И все-таки ты здесь.

– Я здесь, – кивнула Лиззи.

– От нас тут очень далеко до Нью-Йорка. Во многих смыслах.

Лиззи пожала плечами, понимая, что такому человеку, как Эндрю, ее ответ наверняка покажется смешным. Или вообще кому-нибудь.

– В Нью-Йорке я ощущаю себя в безопасности. Я знаю, это, наверное, звучит странно, но там намного проще оставаться незаметным, быть всего лишь одним из лиц в многомиллионной толпе, где у каждого своя жизнь, своя история и ни у кого нет времени тебя о чем-то спрашивать. Уверена, тебе это кажется лишенным смысла. Тебя никогда не тянуло спрятаться, исчезнуть, стать для всех невидимкой. А вот мне этого хотелось – и сейчас порой очень хочется…

– Что ж, с уверенностью могу сказать тебе только одно. Как только ты начнешь тут тормошить людей насчет убийства сестер Гилмэн, последнее, что тебе удастся – это быть невидимкой.

– Я это понимаю. Но ведь порой все же приходится перестать прятаться. Разве не так? И открыто отстаивать правду. Я вот все время думаю: ведь если б я не пыталась тогда всеми силами остаться незаметной, когда все начали с остервенением разжигать эти нелепые вымыслы, то все могло бы обернуться иначе. А вместо этого я спряталась и просто позволила всему этому произойти.

– Лиззи, ты не можешь винить себя за то, что случилось. Видишь ли, это Сейлем-Крик. Здесь никого и никогда не убивают. Здесь люди умирают от старости и смертной скуки. Поэтому, когда стало известно, что девушек убили, весь город словно с катушек съехал. Жители были дико напуганы, а страх заставляет людей делать немыслимые и порой даже постыдные вещи. То, что произошло с Альтеей, было как лесной пожар, который поглотил целый город.

– И поглотил также мою бабушку.

– И тебя.

– Да, – тихо ответила Лиззи. – И меня.

– И ты не боишься разжигать все это снова?

– Боюсь, если честно. Но еще больше я боюсь оставить все как есть и уехать, зная, что даже не попыталась добраться до правды. Альтея заслуживает того, чтобы я это сделала, пусть даже я и опоздала на целых восемь лет.

– Утром я позвоню Роджеру. Гарантировать ничего не могу, но он очень достойный человек. Он серьезно относился к своей работе, вот только с шефом Саммерсом они были не в ладах. Так что никто и не удивился, когда он уволился из полиции и уехал, устроившись к своему брату в адвокатскую контору дознавателем. Возможно, он и мог бы тебе помочь, но, как я уже сказал, – совершенно не представляю, что он ответит. Учитывая его трения с Саммерсом, он, возможно, вообще предпочтет остаться в стороне.

Лиззи кивнула. Только глупец захочет добровольно лезть в эту неприятную историю.

– Спасибо тебе. И что бы он ни ответил, я очень признательна тебе за помощь. Буду ждать от тебя вестей.

Глава 9

21 июля

У Лиззи от волнения даже свело в животе, когда Эндрю вывернул на автотрассу Довер-Пойнт-Роуд. Роджер Коулмэн согласился с ней поговорить, но с двумя условиями: что, во-первых, при их беседе будет присутствовать Эндрю, а во-вторых, ему, Роджеру, ни при каких обстоятельствах не придется общаться с Рэнделом Саммерсом. Так что, похоже, Эндрю был совершенно прав насчет серьезных разногласий между Коулмэном и его бывшим шефом.

Лиззи не представляла, как сама она отреагирует на то, что снова увидит следователя. Она была вовсе не в восторге от перспективы встретиться с человеком, который однажды постучался к ним в дом с ордером на обыск. Но теперь отступать было слишком поздно. Они уже въехали на аллею, обсаженную высокими, обтрепанными ветром соснами.

Участок оказался низким и тенистым. Имея форму сектора круга, он был прижат к берегу бухты Литтл-Бэй. Дом был небольшим, одноэтажным, холодновато-голубого цвета с пронзительно-белыми ставнями. Во дворике сбоку на подпорках – вероятно, на некой ремонтной стадии – покоилась парусная лодка.

Оставив сумочку на сиденье, Лиззи вышла из машины. Когда Роджер Коулмэн неожиданно поднялся с перевернутого ящика из-под молочной тары, она оказалась к этому не готова. Но пока он подходил к ней, сумела все же взять себя в руки. Он запомнился ей как высокий, предельно вежливый и при этом очень представительный человек с темными, коротко постриженными волосами и острым узким подбородком. За годы он не сильно изменился. Он был по-прежнему высок и угловат и почти по-прежнему внушителен, несмотря на то что его волосы уже сильно подернулись сединой, а элегантные, защитного цвета брюки и пиджак сменились на свободные джинсы и кое-где продравшуюся футболку.

Широко улыбнувшись, Эндрю протянул ему руку:

– Вижу, все работаете над старой посудиной?

Пожимая ему ладонь, Роджер усмехнулся:

– Скоро будет готова встать под парус. Если повезет, спущу ее на воду еще до того, как закроют навигацию. – Он гордо выгнул грудь, большим пальцем указывая через плечо: – Я даже успел дать ей название.

Это было совсем утлое суденышко – не более тридцати футов в длину, – с единственной мачтой и выцветшим бледно-синим корпусом. Прищурившись, Лиззи разобрала буквы на корме «Сыщик Джон Б.». Тут явно было обыграно название одной из песен старой группы «Beach Boys»[6], что казалось вполне подходящим, учитывая профессию Роджера, – хотя и очень трудно было представить человека с таким ростом, как у Коулмэна, пытающегося втиснуться в столь крошечную рубку.

Лиззи вновь перевела взгляд на Роджера. Когда Эндрю их друг другу представил, она вежливо кивнула, протягивая руку Коулмэну, не в силах даже выдавить улыбку. Она ощутила легкое дуновение запаха начищенных ботинок и свежевыглаженного хлопка, что вполне укладывалось в привычный образ правильного, неизменно следующего уставу полицейского детектива. Однако к этому запаху примешивалось и кое-что еще – едва заметный оттенок влажных прелых листьев, который совершенно не сочетался со всем остальным. Это был мрачный, быстро ускользающий запах, который у Лиззи всегда ассоциировался со скорбью и тоской. Но когда она все же заставила себя встретиться взглядом с Коулмэном, то не увидела в нем ни малейшего намека на это. Возможно, ее внутренний радар почему-то сработал неверно.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, детектив.

Коулмэн изучающе посмотрел на нее. Глаза у него были и не серые, и не зеленые, а какого-то среднего оттенка. Лиззи хорошо запомнила эти глаза: проницательные и пугающе настойчивые, не торопящиеся переходить на что-то дальше, пока не вникнут в самую суть.

– Роджер, – спокойно поправил он. – Зовите меня просто Роджер.

Коулмэн пригласил их в дом, налил по стакану чая со льдом, потом быстро провел Лиззи по дому, демонстрируя ей то, что Эндрю перестроил в его доме два года назад. Показал, где шла стена между гостиной и кухней, которую тот снес. Показал окно, проделанное из кухни на веранду, а также серию световых фонарей в кровле над гостиной.

Когда со всеми гостеприимными любезностями было покончено, они вышли на террасу. Позади дома вальяжно простиралась под лучами послеполуденного солнца полноводная бухта, серебристая и неподвижная в пору едва ли не максимального прилива. Лиззи подняла лицо, подставляя его веющему от воды, легкому солоноватому ветерку.

– Итак, – молвил Роджер, когда они расселись по стоявшим на террасе креслам. – Эндрю сказал, что вы ко мне с серьезной миссией.

Лиззи быстро глянула на Эндрю, который неспешно помешивал в стакане лед, время от времени взглядывая на бухту. Он устроил ей встречу и согласился на ней присутствовать – но теперь уже был ее выход.

– Да, можно и так сказать. – Она чуть помолчала, не зная, с чего начать. – Моя бабушка тех девушек не убивала, – произнесла она наконец. – Это сделал кто-то другой. И если есть хоть какая-то возможность выяснить, кто это сделал на самом деле, то я хочу попытаться.

Он вновь изучающе посмотрел на нее своими цепкими серо-зелеными глазами.

– Вы понимаете, что шансы обнаружить что-то новое крайне малы и что все, чего вы, скорее всего, добьетесь своими поисками, – это напомните всем в городке, что они думали о вашей семье и почему они так думали?

– Понимаю.

– И все равно хотите за это взяться?

– Хочу.

– Даже если вы вдруг обнаружите нечто такое, что вам не хотелось бы узнать?

Лиззи понимала, что он имеет в виду. По мнению Коулмэна, существовала некая возможность того, что в своих поисках правды она может откопать неизвестную ранее улику, доказывающую причастность Альтеи к убийству, а вовсе не оправдывающую ее. Однако Роджер не знал того, что знала Лиззи: что Альтея просто не способна была причинить кому-либо вред, а уж тем более двум юным девушкам.

– Такого я не обнаружу.

Он холодно кивнул, очевидно, на данный момент готовый поверить ей на слово.

– Хорошо. Так что вы хотите у меня узнать?

– Почему вы ушли из полиции Сейлем-Крика?

Роджер непонимающе моргнул, глядя на Лиззи, явно удивленный ее вопросом.

– Потому что пришла пора.

Это был весьма уклончивый и вежливый способ дать понять гостье, что ее это не касается. Но если Лиззи собиралась довериться ему, ей необходимо было узнать, что произошло, и понять, что именно подтолкнуло Роджера уйти, бросив расследование, которое, несомненно, могло бы стать самым крупным делом в его карьере.

– То есть вы ушли на пенсию?

– Официально? Нет. – Он, прищурившись, поглядел на бухту, где лениво покачивался стоящий на якоре красно-белый парусник. – Я просто ушел. Потому что перестал давать нужные результаты в своей работе.

– Я не очень понимаю, что это значит.

– Это значит, что у нас с шефом Саммерсом были совершенно разные взгляды на ответственность нашего отделения полиции перед обществом. Он хотел поскорее избавиться от дела сестер Гилмэн, я же собирался копать дальше, пока мы не расследуем все до конца.

Лиззи удивило, каким сухим и равнодушным тоном он это произнес.

– То есть вы считаете, что он не хотел его раскрыть?

– В самом начале, может быть, и хотел. Вокруг него крутилась масса газетчиков. Крупная шишка, уже с известным именем в газете, к тому же всегда готовый дать интервью! А потом дело стало принимать скверный оборот, и Саммерс нажал на тормоза. Начал урезать нам человеко-часы, ограничивая в денежных ресурсах, отказывался ставить подпись для отправки материалов в лабораторию, потому что это, дескать, не было предусмотрено бюджетом. Прессе были установлены строгие ограничения. Все заявления в СМИ должны были пройти его цензуру. Все это выглядело довольно странно. Саммерс и раньше был немножко деспотом, но теперь к этому как будто добавилось что-то еще.

– И что именно?

– Как будто вокруг этого дела происходило нечто такое, о чем все остальные в отделении и понятия не имели.

– И вы выступили против него?

– Выступить против Рэндела Саммерса невозможно. Но я высказал ему свои соображения.

– И что было дальше?

Роджер пожал плечами:

– А дальше – я купил старый парусник и пошел работать к своему брату.

– Ну да… ясно.

– Не поймите меня неправильно. Я люблю ту работу, которой сейчас занимаюсь. Она приносит пользу. Но система правопорядка сидит у меня в крови. Я знаю, это звучит избито и выставляет меня эдаким бойскаутом – но именно так я всегда воспринимал свою профессию. И мне кажется, многие из нас испытывают подобное. Мы гордимся тем, что мы делаем. Потому что верим, что делаем мир лучше. – Роджер ненадолго умолк, снова поглядев на бухту, на отца с сыном, весело дурачащихся в небольшой рыбацкой лодке. Когда он повернулся обратно, на лице его светилась улыбка, которая, впрочем, быстро погасла. – Некоторые из нас всю жизнь отдают работе. Вот только от работы не всегда за это воздается.

Лиззи оглянулась на дом. Вплоть до этого момента она как-то и не обратила внимания, что ни в доме, ни вокруг нет ни малейшего признака присутствия женщины. И на пальце у Роджера нет кольца. Он что, холостяк? Или разведен? Она припомнила слабый запах прелых листьев, который ей не так давно почудился, и поймала себя на мысли: а не поступился ли ради работы Роджер Коулмэн чем-то – или кем-то – очень важным? И оправдался ли в итоге его выбор?

Все это время Эндрю от нечего делать помешивал свой чай, ритмично постукивая кубиками льда по стенкам стакана. Наконец он поставил чай на столик и подался вперед, упершись локтями в колени.

– Надеюсь, мы не нарушим каких-то ваших правил, если попытаемся обсудить, на какой стадии осталось дело после вашего ухода? Нам вовсе не хочется, чтобы вы поступали вопреки своим принципам, однако у Лиззи есть собственное чувство долга. Она хочет убедиться, что сделала все возможное, чтобы вернуть честное имя своей бабушке. Она начала с того, что отправилась к Саммерсу, но от него оказалось мало толку.

Роджер медленно кивнул.

– Я был бы рад вам сказать, что меня это сильно удивило, однако это не так. Этому человеку совершенно наплевать на общественную безопасность. В должности шефа полиции он видит лишь временную работу – всего лишь ступеньку к чему-то более высокому.

Эндрю поймал взгляд Лиззи, будто желая сказать ей: «Что я тебе говорил!»

– Кстати, мэр Кавано только что официально объявил, что выходит на пенсию.

Роджер поджал губы.

– Ну, тогда можете не сомневаться, что, пока мы тут с вами разговариваем, уже вовсю печатаются плакаты «Голосуй за Саммерса!». Не то чтобы это было для кого-либо большим секретом. Мы все, естественно, знали, что Саммерс метит в мэры или даже еще куда повыше. Мы видели, как он старается, эксплуатируя самые громкие полицейские дела так, чтобы его имя попало в газеты. Постоянно выставлялся напоказ – пока внезапно не оказался в дурном свете. И тогда он уже не захотел в этом участвовать.

Эндрю сдвинул брови.

– По-вашему, убийство сестер Гилмэн выставило его в скверном свете?

Роджер протяжно выдохнул.

– Убийство этих девочек всех выставило в скверном свете. Жители Сейлем-Крика не привыкли видеть подобного в местных новостных газетах. Так что стоило бы им такое прочитать – и все вскоре начали бы искать виноватых. Причем показывали бы пальцем не только на Саммерса. Кавано тоже пришлось бы несладко. А поскольку день выборов был уже на носу, то в интересах всех и каждого было, чтобы это дело поскорее затерли лапками.

– Вовсе не в интересах всех и каждого, – резко возразила Лиззи. – Однако он добился своего. Не было ни заключения по делу. Ни ареста виновного. Ни суда. Ничего.

Роджер посмотрел на нее поверх сцепленных пальцев.

– Вам следует принять во внимание имеющиеся у нас доказательства. Или, скорее даже, то, чего у нас не имеется. У нас есть мертвые тела и анонимная наводка – однако нет ничего, что напрямую связывало бы вашу бабушку с этими убийствами. Нет ни мотива, ни орудия убийства. И ничего конкретного по судебно-медицинской экспертизе. Допустим, мы двинемся дальше и произведем арест, чтобы заглушить всеобщие волнения. Потом пойдем в суд. Вот только мы не в состоянии возбудить дело – и ваша бабушка, получается, будет оправдана. Последнее, что тогда нужно было Кавано, когда он вновь боролся за голоса избирателей, – это чтобы все в городе запомнили, что девушек убили именно в пору его руководства и что его шеф полиции оставил убийцу гулять на свободе. – Коулмэн помолчал, энергично пожав плечами. – Порой, когда не можешь возбудить дело, лучше ничего не делать, нежели ворошить осиное гнездо. Должно быть, такая стратегия сработала ему на руку. Как видите, он до сих пор продержался на посту.

Эндрю выпрямился на кресле, словно проникаясь всей важностью того, что только что сказал Роджер.

– По-вашему, именно Кавано велел Саммерсу притормозить расследование?

– Нет, – бесстрастно ответил Коулмэн. – Я думаю, Кавано велел ему вообще предать это забвению. И поначалу Саммерс, наверное, воспринял это без особого одобрения. Раскрытие такого дела сделало бы из него героя, настоящего поборника закона и порядка. Но когда он понял, что раскрытие дела весьма маловероятно, то быстро переменил курс. Я сильно подозреваю, между ними были взаимовыгодные отношения: Кавано хотел, чтобы эта история была замята и ему удалось победить в перевыборах, а Саммерс хотел, чтобы у него была надежная опора, когда мэру наконец придет пора отправиться на юг.

Лиззи изумленно уставилась на него:

– И потому он просто бросил расследование убийства?!

– Скорее заморозил. Но по сути это одно и то же. Он заявил, что это связано с нехваткой бюджета, однако никто из нас на это не купился. Представьте: у нас есть грандиозное дело – и вдруг, ни с того ни с сего, мои ребята не могут получить сверхурочные часы, необходимые для выполнения работы, им не дают «добро» на лабораторные исследования, которые могли бы помочь нам определить, как долго тела девушек пролежали в воде или не были ли жертвы отравлены. Анализ на токсины выдал лишь следы алкоголя – но это вполне ожидаемо, когда столько времени прошло, прежде чем были собраны образцы. За это время процесс ферментации искажает всю картину. Пара недель под водой – и там уже ничего толком не разберешь.

– А как же Гилмэны? – спросила Лиззи, желая поскорее сместить предмет разговора. – Они что, не требовали окончательного ответа?

– Требовали, конечно. По крайней мере, Фред Гилмэн. Но Саммерсу удалось убедить его, что расследование зашло в тупик. Вот и все. Не скажу, чтобы Гилмэн как-то изменил свое мнение насчет вашей бабушки – но Саммерса это более чем устраивало. Ему неважно было, чему верят горожане – главное, что они с Кавано остались чистенькими.

Лиззи ошеломленно воззрилась на Роджера.

– Остались чистенькими?! Моей бабушке постоянно угрожали смертью, детектив. Мы тряслись от страха всякий раз, как она выходила куда-либо из дома.

– Я знаю. Все это… как-то вышло из-под контроля. Скверно было то, что просочилась информация, что в кармане у Хизер нашли флакончик. Из синего стекла – такой же, как обычно использовала ваша бабушка, только без этикетки. Когда же она подтвердила, что девушки в день своего исчезновения побывали в ее лавке, то абсолютно неизбежно народ стал делать торопливые выводы. И как всем стало известно – включая и нас, полицейских, – Альтея являлась последним человеком, видевшим девушек живыми.

– «Уверенность», – тихо произнесла Лиззи. – Вот как называлась та смесь масел, которую она в тот день приготовила для Хизер. Девица хотела влюбить в себя парня. Потому-то сестры и пришли в бабушкину лавку – за любовным снадобьем. Однако Альтея не верила в приворотные зелья, считая, что они позволяют манипулировать людьми. А потому вместо этого продала Хизер масло «Уверенность» – чтобы та наносила на запястья. Это комбинация масел кедра и гвоздики, используемая для поднятия уверенности в себе. Ничуть не седативное средство и уж точно далеко не ядовитое. Причем бабушка все это вам тогда же объяснила.

– Это верно, – кивнул Роджер.

– И все же вы ей не поверили.

– Когда мы вытащили флакон из кармана Хизер, горлышко его оказалось разбито. Так что нам нечего было отправить на анализ и удостовериться в том, что именно в нем содержалось. Мы предположили, что некое седативное снадобье, пожалуй, могло бы объяснить, как человек в возрасте вашей бабушки мог бы справиться с двумя девушками. Мы лишь делали свою работу, мисс Лун.

– Я там была в тот день, когда вы появились на пороге со своими людьми, – тихо сказала Лиззи. – Именно я впустила вас в дом.

– Да, – ответил Роджер с легким кивком, как бы признавая, что они оба официально ступили на территорию обоюдного дискомфорта. – Я это помню.

Лиззи резко поднялась и подошла к перилам террасы. От нахлынувшего гнева в сочетании с этим воспоминанием ее немного замутило. Эндрю, должно быть, почувствовал состояние Лиззи, потому что неожиданно оказался сбоку и накрыл ладонью ее руку на перилах. Он ничего не произнес, однако в глазах его явственно читалось: «Ты в порядке?»

Когда она утвердительно кивнула в ответ, Эндрю развернулся к Коулмэну:

– Вы сейчас затронули вопрос, который всегда не давал мне покоя, Роджер. Альтея Лун ростом была пять футов два дюйма[7], не больше. И, учитывая ее комплекцию, весьма сомневаюсь, что она весила хотя бы сотню фунтов, даже промокнув насквозь. Насколько вообще вероятно, чтобы у нее хватило силы нанести такие травмы головы, какие, по данным экспертизы, получили девушки?

– Только Дарси, младшая из погибших, получила травму головы, – мрачно объяснил Роджер. – Удар тупым предметом в левую височную и теменную области. Субдуральная гематома. Это, скажем прямо, заставило нас содрогнуться. Однако судебные медики не смогли с уверенностью сказать, что именно это стало причиной ее смерти. Там, если не ошибаюсь, было еще какое-то легочное кровоизлияние, что обычно наблюдается у жертв утопления. Хотя это трудно сказать точно, учитывая, сколько времени тело пролежало в пруду. Хизер была задушена. У нее оказалась передавлена трахея и сломаны два шейных позвонка. В легких было чисто, что означает: когда она оказалась в воде, то была уже мертва.

Лиззи не могла не испытать невольного уважения к Роджеру Коулмэну. Восемь лет минуло с тех пор, как были убиты сестры Гилмэн, – а он до сих пор помнит их имена и говорит о них как о Дарси и Хизер, а не как о неких безликих жертвах преступления.

Эндрю, нахмурив брови, ненадолго умолк, словно просчитывая что-то в голове.

– А был какой-то временной зазор между двумя смертями? – спросил он наконец.

Роджер пожал плечами.

– Степень разложения у обоих тел была одинаковой. Но это скорее объясняется тем, сколько времени они пролежали в воде, нежели фактическим временем их смерти. Предположительно, они погибли с небольшим интервалом по времени, но с полной уверенностью этого сказать нельзя. Мы вообще много чего не можем знать наверняка.

– Я сейчас просто рассуждаю вслух. Но даже если убрать из уравнения соотношение их размеров – насколько вероятно, что Альтея могла убить их обеих? Я хочу сказать: женщина за семьдесят против двух девиц. Не думаете ли вы, что хотя бы одна из них должна была убежать? Если только их обеих не связали. Но ведь этого не было, верно?

– Нет, в воде они оказались не связанными. Водолазы обшарили весь пруд в поисках веревки, скотча или чего угодно, что могло бы использоваться для этой цели, но все тщетно.

– Но как же ей это удалось?

– В том-то и вопрос. На самом деле, я до сих пор об этом думаю.

Лиззи мгновенно вскинула голову. Коулмэн впервые подал знак о том, что сомневается в виновности Альтеи, и Лиззи тут же за это ухватилась:

– То есть вы не считаете, что это сделала она?

– Этого я не говорил.

– Однако вы в этом сомневаетесь. Вы только что сами об этом сказали.

– На начальном этапе не сомневался. Тела были обнаружены в пруду, принадлежащем вашей бабушке, с привешенными для тяжести камнями. И если эта работа хоть чему-то вообще учит – так это тому, что, как правило, есть некая причина, по которой явный подозреваемый становится таковым. Но это не мое дело – решать, кто виновен, а кто нет. Моя работа – искать улики, прослеживать доказательства. А в этом деле были отдельные вещи, которые просто не состыковывались.

– Например?

– Например: почему тот анонимный информатор не откликнулся, когда мы попросили его снова с нами связаться? Даже после того, как повысили вознаграждение? А потом – вопрос мотива. Я, вот хоть убейте, не могу понять, с чего вдруг ваша бабушка могла бы захотеть убить двух девиц, а потом еще и утопить их у себя в пруду, точно зная, что рано или поздно их там найдут. За долгие годы про Альтею Лун народ много чего всякого говорил – но никто и никогда не называл ее глупой.

– Конечно, нет, – спокойно произнесла Лиззи. – Глупой она не была. Тогда кто же это сделал?

Роджер покачал головой.

– А вот это уже другая проблема. Гораздо труднее доказать, что кто-то чего-то не делал, нежели доказать обратное. Хорошо это или плохо, но крупные дела приобретают некий собственный импульс. Собранные улики указывают в определенном направлении – и в этом-то направлении все и смотрят. И СМИ, и общественность, и, увы, иногда даже закон. Требуется нечто довольно существенное, чтобы сместить этот импульс в ином направлении. А у нас этой возможности не было. У нас просто ничего для этого не было.

– То есть вы спокойно дали всем поверить в виновность Альтеи?

Роджер тяжело поднялся с кресла.

– Идемте со мною, мисс Лун.

Переглянувшись, Лиззи и Эндрю последовали за Роджером в дом. Они миновали кухню и гостиную, потом прошли по короткому коридору с тремя дверями, две из которых оставались открытыми. За первой была небольшая гостевая ванная. Вторая, судя по всему, являлась спальней Роджера, где из мебели стояли лишь кровать, бюро да беговая дорожка, поставленная прямо перед окном.

Последняя дверь была закрыта. Ничего не говоря, Роджер толкнул ее и отступил, пропуская в комнату Лиззи и Эндрю. Помещение оказалось маленьким и полутемным, шторы на окнах были задернуты от дневного солнца. Мебели здесь не наблюдалось абсолютно никакой – лишь на полу в центре комнаты были складированы друг на друга множество картонных коробок.

Лиззи перевела взгляд от коробок на Роджера:

– И что у вас тут?

– Это моя карьера, – с грустью произнес тот. – Вернее, то, что от нее осталось. Мои личные заметки по каждому из дел, которые мне довелось расследовать.

Коулмэн тоже вошел в комнату и прямиком направился к паре коробок, стоявших немного поодаль от остальных.

– А вот эти, – положил он ладонь на верхнюю, – материалы по делу сестер Гилмэн.

Лиззи настороженно взглянула на него:

– А разве они должны храниться у вас?

– Ну, это же не официальные полицейские документы. Только то, что я держал при себе, чтобы работать над делом дома. Преимущественно мои собственные записи. – Он поднял крышку коробки и подхватил оттуда несколько небольших черных блокнотов. – Меня вечно дразнили «старьевщиком» и «бумажной крысой», но на самом деле мне на бумаге думается лучше.

Лиззи подошла ближе и, заглянув в коробку, увидела беспорядочную кучу блокнотов и папок.

– Да здесь, должно быть, сотни страниц! Что все это такое?

– Мои записи, где содержится практически все, что я мог вспомнить в конце каждого рабочего дня. Попутные соображения, разные мои замечания по ходу дела, которые мне хотелось потом проверить. Впечатления, оставшиеся после допросов свидетелей, опросы возможных очевидцев, пометки с ежедневных летучек. То есть все, что, как мне казалось, могло бы впоследствии пригодиться.

– Невероятно! Когда же у вас нашлось на все это время?

– Как я уже сказал, кто-то из нас всю свою жизнь отдает работе. Мои жена и сын погибли вскоре после того, как я поступил в полицию детективом. Они возвращались с соревнования сына по тхэквондо в Манчестере[8]. Дороги были тогда заледенелыми, и их машину вынесло через сплошную на встречную полосу. Предполагалось, что я в тот вечер поеду вместе с ними, но я задержался на допросе. Возможно, если бы за рулем был я… – Моргнув, он быстро отвел глаза. – Моему сыну было одиннадцать лет.

У Лиззи сжалось горло. Похоже, ее радар все уловил как есть. Жена и сын… Как возможно даже просто пережить такую страшную потерю? И продолжать ступать, как прежде, по земле, потеряв все самое главное?

– Мне невероятно жаль…

Роджер ссутулился, явно чувствуя себя неловко от того, что поделился своим горем.

– После этого у меня осталась лишь работа. И мои записи. В общем, как бы то ни было – все здесь.

Эндрю придвинулся поближе и, вытянув шею, оглядел содержимое коробки.

– Поверить не могу, что вы все это сохранили.

– Брат у меня – адвокат по уголовным делам. Первое, чем он меня напутствовал, когда я пошел служить в органы: никогда не выбрасывай никаких записей, ибо не знаешь, какое дело и когда может вернуться, чтобы ужалить тебя в задницу. И этого я никогда не забывал. Даже не представляете, сколько раз, бывало, какая-нибудь крохотная подробность в конечном счете проливала на расследование новый свет! Впрочем, об этом деле такого, увы, не скажешь. Бог знает сколько часов я выискивал хоть что-нибудь, что я мог бы случайно упустить. Но, к сожалению, так ничего и не обнаружил.

Восхищение Роджером Коулмэном поднялось в сознании Лиззи еще на одну ступень.

– Похоже, вы чрезвычайно серьезно отнеслись к этому делу.

– Я ко всем делам отношусь со всей серьезностью. Но, признаюсь, это дело меня очень сильно зацепило лично. Я знаю, каково это – потерять дитя. Но мне никогда не приходилось гадать, что же случилось с моим сыном. Хорошо это или плохо – но я это знал. А Гилмэны – нет. И до сих пор не знают. Я даже представить себе не могу, каково это – просыпаться по утрам, понимая, что твоего ребенка больше нет и ты даже не знаешь, как и почему это случилось. Это одна из причин, почему я согласился с вами встретиться. Узнав от Эндрю, что вы собираетесь заново все это перекопать, я вдруг понял, что, возможно, Гилмэны не единственные, кто заслуживает получить истинный ответ.

– Спасибо, детектив.

– Роджер, – вновь напомнил он. – У меня за плечами семнадцать лет работы следователем, и за все это время лишь три незавершенных дела. Три преступления, которые я так и не сумел раскрыть. И это дело – одно из них. Я говорю вам это, потому что хочу, чтобы вы уяснили: единственный мой интерес – докопаться до истины, и все, что я могу от этого получить, кроется лишь в этом интересе. То есть я работаю не на вас.

– Понимаю. Буду ждать от вас любой информации. А тем временем я предполагала поговорить с четой Гилмэнов.

Роджер сразу помрачнел.

– Вы, разумеется, можете и попытаться, однако сомневаюсь, что это вам что-то даст. В последний раз, когда я с ними общался, Фред Гилмэн едва не оторвал мне голову, а миссис Гилмэн выглядела точно призрак. Разумеется, я не могу их винить: ему не терпелось воздеть чью-нибудь голову на пику, а она всего лишь хотела, чтобы все это поскорее закончилось. Им необходимо было ощущение завершенности, а я не мог им это обеспечить.

– Возможно, мы еще в силах им это дать? – тихо произнесла Лиззи. – Если я сумею убедить их, что я тоже этого хочу – то, может, они все-таки со мной поговорят?

– Может, и так, – молвил Роджер, хотя голос его звучал без малейшей убежденности. – Кстати, меня очень огорчила весть о вашей бабушке. Она, насколько знаю, была доброй и весьма достойной женщиной, несмотря на все, что происходило вокруг нее. Я искренне сожалею, что наши с ней дороги не пересеклись в иных обстоятельствах.

Лиззи уверенно посмотрела ему в глаза:

– Она не причинила никакого вреда этим девушкам, Роджер.

– Вы и представить не можете, как бы мне хотелось в это верить, мисс Лун.

– Лиззи, – поправила она. – Думаю, не больше, чем мне хотелось бы вам это доказать.

Глава 10

Всю обратную дорогу Лиззи хранила молчание. Она замечала, что Эндрю то и дело тревожно поглядывает на нее, однако была слишком поглощена мыслями о том, что она только что узнала про столь наплевательское отношение Рэндела Саммерса к расследованию, чтобы о чем-то разговаривать. И все же странным образом это давало ей надежду. Прежде она исходила из предположения, что у полиции просто иссякли все возможные зацепки, в то время как на самом деле расследование убийства вполне намеренно было тихонько свернуто.

Теперь она понимала, почему Роджер бросил свою едва ли не двадцатилетнюю карьеру в отделении полиции Сейлем-Крика. Она мало знала этого человека, но увидела достаточно, чтобы понять: он не из тех, кто станет молча терпеть тайный сговор и возмутительные должностные преступления, к чему, собственно, и сводились действия Саммерса. Вот почему она всей душой поверила Коулмэну, когда он обещал перебрать свои записи в поисках чего-то такого, что, возможно, прежде упустил. Не потому, что он желал ей помочь – а потому, что хотел докопаться до правды. Потому что так он был устроен.

– Ну вот, – произнес Эндрю, выруливая на подъездную дорожку. – Вот мы и дома. – Он припарковал пикап, заглушил двигатель и развернулся к Лиззи: – Ты ни слова не сказала с тех пор, как мы уехали от Роджера. Ты как, в порядке?

– Все нормально. – Одной рукой она стала застегивать сумочку, другой взялась за дверцу, готовая уже остаться наедине со своими мыслями. Но вместо этого откинулась обратно на сиденье. – Просто, знаешь, столько всего свалилось сразу! Выяснить, что шеф полиции спокойно допустил, чтобы моя бабушка несла вину за то, чего не делала, – просто потому, что однажды он рассчитывал баллотироваться на пост мэра? Это ж каким типом для этого надо быть!

– Исключительно амбициозным.

Лиззи энергично помотала головой, не в силах такое понять.

– Необходимо, чтобы об этом узнали.

– Кто? Начальника у Саммерса нет, если не считать мэра Кавано. Но, думаю, можно с уверенностью сказать, что пользы от него тебе не будет.

– Ну, тогда губернатор штата. Или масс-медиа. Хоть кто-нибудь!

Эндрю отвернулся, по-прежнему не убирая рук с руля.

– Я понимаю, что ты сейчас в гневе, Лиззи, но сколько вообще битв ты здесь намерена затеять?

– Столько, сколько потребуется.

Глубоко вдохнув, он испустил долгий, задумчивый выдох.

– Хорошо. Но, может, все-таки лучше решать вопросы по очереди? Сосредоточься на том, что сейчас для тебя главное.

– Я хочу поговорить с Гилмэнами.

Эндрю от ее слов как будто передернуло.

– Больше, чем вероятно, что ты – последний человек, с которым Гилмэны захотели бы общаться. Почему бы тебе просто не подождать, что сумеет найти Роджер?

– А если он ничего не найдет?

– Ну, не знаю. Я просто не уверен, что заставлять Гилмэнов все это заново пережить – хорошая идея.

– Я же пытаюсь выяснить, что на самом деле произошло с их дочерьми. Неужели ты считаешь, они не захотят мне в этом помогать?

– Видишь ли, по их мнению, они и так уже знают, что произошло. И считают, что ты просто хочешь как-то обелить имя Альтеи. К тому же тебе не помешает знать, что Гилмэны уже несколько лет как расстались. Фред по-прежнему остался здесь, а вот Сьюзен, как мне кто-то вроде говорил, отсюда уехала.

Лиззи почувствовала горечь и сожаление, но ничуть не удивилась услышанному. Она не раз уже слышала, как после смерти ребенка браки распадались. Жены начинали упрекать в этом мужей. Мужья подавляли в себе всякие эмоции, замыкаясь в себе. Трудно даже представить, как жить дальше, когда часть твоей души оторвана навсегда. Гилмэнам не пришлось ничего представлять – беда сама безжалостно ворвалась в их жизнь.

– Думаешь, меня саму не ужасает то, через что они прошли? Я в тот день была там и видела лицо Сьюзен, когда ее дочерей вытащили из пруда. И когда фургон коронера увез трупы, я своими глазами видела, как у нее будто омертвело все внутри. Но ведь и Альтея тоже умерла. А я – все, что после нее осталось. Единственная, кто еще здесь есть, чтобы позаботиться о ее памяти. Что в этом плохого?

– Да нет, ничего плохого. Я просто хочу сказать, что надо хорошенько подумать, все взвесить. И если ты и впрямь решишь с ними пообщаться, то попытайся вспомнить о том, что их горе совсем не такое, как твое. Может, их рана и не такая свежая, но болит она не меньше.

Лиззи кивнула, взялась за ручку дверцы и, еще немного помедлив, сказала:

– Спасибо, что все это сегодня организовал. И что поехал со мной вместе. Даже если ничего из этого не выйдет – с твоей стороны было очень любезно мне помочь.

– Да не за что. Всегда рад.

Стоя перед домом на дороге, Лиззи проводила взглядом машину Эндрю. Может быть, он был и прав. Возможно, ей и правда следует оставить Гилмэнов в покое. Какое право она имеет вновь бередить едва затянувшуюся рану? Жизнь в Сейлем-Крике двигается дальше. Быть может, ей тоже пора сделать то же самое? Просто выставить ферму на продажу и расстаться наконец с прошлым?

Когда она зашла в дом, Эвви хлопотала в кухне, вытаскивая из духовки что-то золотистое и ароматное. В воздухе витал запах горячей черники. Лиззи заглянула в сковороду, поставленную на плиту, и сразу вспомнила Альтею. Никто на свете не готовил такой чудесный черничный коблер, как бабушка – и все-таки этот пирог и выглядел, и благоухал в точности как у нее.

– Вы испекли коблер, – улыбнулась она Эвви. – Я так его люблю!

– Твоя бабушка мне это говорила.

– Обычно мы сами собирали ягоды, потом приходили домой, делали пирог и устраивали себе пир. К тому моменту, как мы заканчивали, у меня и пальцы, и губы были синими. Это мой самый любимый десерт.

– Это она мне тоже рассказывала.

Лиззи еще раз посмотрела на сковороду с клейковатым и румяным пирогом, вновь перевела взгляд на Эвви.

– И вы… приготовили его для меня?

– Подумала, что, может, после разговора с детективом тебе понадобится что-нибудь для поднятия настроения. В морозилке, кстати, есть мороженое.

– Ванильное?

– Какое же еще!

Лиззи часто заморгала, пытаясь сдержать подступившие слезы.

– Спасибо, Эвви. Вы удивительно добры!

Эвви кивнула, принимая таким образом благодарность, однако лицо ее оставалось крайне деловитым.

– Расскажешь мне, как прошла встреча?

Лиззи подошла к холодильнику, вытащила из морозильной камеры ведерко в полгаллона с ванильным пломбиром, потом достала из буфета две глубокие тарелки.

– Он оказался совсем не таким, как я ожидала. Он, знаете… искренний, прямодушный.

– Таких определений теперь и не услышишь.

– Верно. Но он именно такой. И для него важна истина. Чего никак не скажешь о Саммерсе.

Эвви разложила коблер по тарелкам и подала их Лиззи, которая опустила в каждую по увесистому шарику мороженого, после чего отнесла лакомство к столу.

– Он согласился мне помочь, – сказала она, опускаясь на стул. – У него в свободной комнате есть две коробки с записями, оставшимися после расследования того дела. И он обещал снова их просмотреть на случай, если вдруг что-то тогда упустил. А я тем временем подумываю побеседовать с Гилмэнами.

Лиззи ожидала встретить от Эвви неодобрительный взгляд, но та лишь кивнула в ответ.

– Тебе придется удовольствоваться лишь общением с папашей, – сказала Эвви с набитым ртом. – Мать уехала несколько лет назад, и с тех пор от нее не было ни звука.

– Эндрю мне это сказал.

– Ее можно понять. Мистер Гилмэн, скажем, всегда был не подарок. И вряд ли он стал лучше после того, что произошло. Да и кому вообще захочется оставаться жить там, где буквально все, куда ни взглянешь, напоминает о потере? Я-то уж точно не смогла бы. А он – ничего, по-прежнему здесь. Живет сейчас в Мидоу-Парке. На трейлерной парковке рядом с ярмарочной площадью. И я больше чем уверена, что и работает он там же, в «Mason Electric».

Лиззи подцепила ложкой кусочек коблера и чуть помедлила, прежде чем сунуть его в рот.

– Детектив считает, я мало что сумею сделать. И Эндрю того же мнения. И, знаете, я уже начинаю считать, что они правы. При первом же взгляде на меня Фред Гилмэн увидит Альтею – ту женщину, что, по его убеждению, убила его дочек.

– Может, и так. И, вполне возможно, он жутко разозлится. Но ведь, решаясь на это, ты готова была к тому, что народ взбаламутится. Или ты передумала?

– Не знаю. Может, и готова передумать. Я вот все пытаюсь представить: а как бы я себя чувствовала на месте Гилмэна – когда бы кто-то ко мне явился и заставил меня заново все пережить? Мне кажется, это очень жестоко – особенно при том, что это в итоге ни к чему не приведет. Я просто уже стала сомневаться: стоит ли вообще все это затевать?

Подняв край передника, Эвви промокнула уголок рта.

– Возможно, ты и права, и это действительно ничего не даст. Но что, если ты ошибаешься? Что, если есть нечто такое, что кто-то тогда забыл рассказать полицейским? Нечто такое, из-за чего все могло бы пойти по-другому? Тогда все были выбиты из равновесия. Но время прошло. И теперь они могут взглянуть на произошедшее уже более ясным взглядом. Может быть, у кого-то глубоко в памяти застрял какой-то мелкий, но очень важный осколок воспоминаний, и ты, появившись с вопросами, сумеешь его вытряхнуть наружу.

– Слишком много «может быть», Эвви. Что, если я собираюсь мутить воду ради одной мути? Напрасно раздувать неприятности.

– Раздувать неприятности? – сердито зыркнула на нее Эвви. – Именно это тебя волнует? Что кому-то это будет неприятно?

– Я просто размышляю, как поступить правильно. И проявить сострадание.

– Ты хочешь поступить правильно? Так помоги тем двум девушкам упокоиться с миром!

Лиззи склонила голову набок, прищурившись:

– Как вы сказали?

– Я сказала, что ты должна помочь тем девушкам обрести вечный покой. Ты вот беспокоишься за мистера Гилмэна – а ты хоть раз подумала о том, что этим несчастным девочкам на том свете будет куда спокойнее, если тот, кто причинил им зло, будет наконец пойман? Что, если все это время они болтаются между тем миром и этим, ожидая, когда же наконец кто-то выяснит, что произошло с ними на самом деле? И твоя бабушка… Она, вероятно, просто чувствовала, что у нее есть здесь незаконченное дело. Нечто, что до сих пор привязывает ее к этому месту, не отпуская туда, где она уже должна быть.

Лиззи опустила ложку в тарелку.

– Знаете, тут на днях… – Она запнулась, отмахиваясь от этой мысли. – Неважно… Ерунда.

– А мне вовсе не кажется, что это ерунда.

– Верно. На днях, когда я возвращалась от пруда, со мной произошло нечто очень странное. Внезапно у меня возникло такое чувство, будто она со мною рядом. Ощущение было настолько реальным, что казалось, я обернусь – и увижу ее позади. – Лиззи едва заставила себя встретиться взглядом с Эвви. – Я ощущала ее запах, Эвви! Те духи, что я всегда делала для нее… Я по-настоящему уловила их аромат!

– Говорят, запахи способны воскрешать воспоминания.

– Конечно, способны, – согласилась Лиззи. – Центры обоняния и памяти в мозгу тесно взаимосвязаны. Однако тут я не ощущала это как воспоминание. Это казалось… абсолютно реальным! – Она тут же закатила глаза и тяжело вздохнула. – Небось слушаете меня сейчас – и думаете, я сумасшедшая. Ведь это безумие, да?

Губы Эвви немного расслабились, выдав нечто похожее на улыбку.

– Может быть. Но иногда самые безумные вещи оказываются наиболее истинными. Если мы просто не можем что-либо объяснить, это вовсе не означает, что этого нет на самом деле.

Лиззи во все глаза уставилась на Эвви, в который раз пытаясь постичь эту загадочную женщину с ее всевидящими глазами и смутными полуулыбками.

– Порой вы говорите такие вещи, Эвви… Такое, что заставляет меня задуматься: а вы случайно… – Она оборвала себя, отмахнувшись от недосказанной мысли. – Ладно, неважно.

Тогда Эвви резко отодвинула стул и поднялась из-за стола:

– Пойдем со мной. Мне кое-что надо тебе показать.

Вслед за ней Лиззи вышла на задний двор, миновала теплицу с уже новенькими стеклами, огород с забором из проволочной сетки и калиткой и, наконец, остановилась перед выкрашенными в пастельные тона ульями Эвви.

Лиззи настороженно их оглядела. Она никогда не разделяла любовь Альтеи к пчелам – как и вообще к кому-либо с крылышками и жалом. Затаив дыхание, она увидела, как Эвви положила ладонь на крышку одного из ульев, и ее губы тронула тихая улыбка. Лиззи не сведуща была в содержании пчел, но даже она знала, что при этом требуется какая-то защитная одежда: рабочий халат или комбинезон, перчатки, шляпа со свисающей москитной сеткой. На Эвви ничего этого не было. Она просто встала перед ульем – с неприкрытым лицом и голыми руками – и начала петь.

У Лиззи волоски на руках встали дыбом. Она вся обратилась во внимание. Мелодия была ей не знакома. Зазвучали иностранные слова, с легким французским оттенком. Она как завороженная глядела на Эвви – а та, закрыв глаза и чуть откинув назад голову, стояла абсолютно неподвижно, и ее песня лилась низким, густым, волнующе сладостным звучанием. А потом Эвви начала очень медленно поднимать руки, разводя их в стороны. «Приглашение», – догадалась Лиззи. Эвви призывала пчел к себе.

Одна за другой начали вылетать из улья пчелы, тихо кружа вокруг Эвви этаким мягким жужжащим облачком и, наконец, усаживаясь ей на руки, на шею, на щеки. Это вроде бы должно было выглядеть ужасающе – однако такого впечатления почему-то не возникало. Это было так прекрасно и волшебно! И внезапно Лиззи поняла: «Она одна из нас!»

Это сразу многое объясняло. И необъяснимое ощущение чего-то родного и уютного, что Лиззи испытала почти с самого начала их знакомства. И этот пронзительный взгляд всевидящих глаз. И брошенную Эвви фразу насчет того, что родство людей не всегда связано с кровными узами. Немудрено, что они с Альтеей так поладили! Они были сестрами по своей сути. Спутницами, идущими одной Стезей.

– Иди-ка познакомься с моими пчелками, – предложила Эвви так, словно ничего сверхнеобычного сейчас не происходило.

Лиззи посмотрела на монотонно гудящие существа, по-прежнему облепляющие руки Эвви, и помотала головой:

– Нет, спасибо. Я просто посмотрю.

– Они полны радости. Они тебя не обидят.

Глубоко вдохнув, Лиззи задержала дыхание, шагнув чуть ближе к Эвви.

– А у вас нет так называемого дымаря?

– У меня в нем нет необходимости.

– И вы не боитесь, что вас ужалят?

– Ничуть.

Лиззи не могла отвести глаз от происходящего. Магия это была или нет – но то, что она сейчас наблюдала, в сознании не укладывалось.

– А что за песню вы им только что пели?

– Она называется «Галине-Гало». Это старинная креольская колыбельная.

– Вы поете пчелам колыбельные песни?!

– Им это нравится.

Не отрывая глаз от Эвви, Лиззи скептически склонила голову набок. И все же было ясно, что Эвви не просто приманивает к себе пчел, но и убаюкивает их. Эти насекомые теперь казались чуть ли не… ласковыми.

– И вы всегда умели это делать?

– Ну, сколько себя помню.

– Но как вы вообще узнали, что именно надо им петь?

Эвви пожала плечами. Сидевшие там пчелы заволновались было, но вскоре вновь успокоились.

– Не знаю. Просто поняла. Мне эту песню обычно пела мама, когда я была маленькой, и меня это всегда успокаивало. Наверное, я поняла, что раз это успокаивает меня, то должно подействовать так же и на них. – Помолчав, Эвви сжала губы в трубочку и осторожно подула на одну руку: – Ну, давайте, отправляйтесь, – молвила она, явно обращаясь к пчелам. Потом повернула голову к другой руке и точно так же подула. – Летите, летите. У меня много работы, да и у вас тоже.

Лиззи зачарованно наблюдала, как пчелы одна за другой подчиняются словам Эвви. Дождавшись, когда с нее улетела последняя пчела, Эвви наклонилась, чтобы стянуть крышку со старой эмалированной ванны, стоящей в основании улья. В ней, как оказалось, хранился целый арсенал инструментов. Эвви достала изогнутый нож и принялась за дело. Она вытянула из улья рамку с сотами и бережно приподняла ее, стряхивая нескольких прилипших к меду пчел. Лиззи с удивлением поймала себя на том, что, наблюдая за работой Эвви, понемногу расслабляется. Между тем пчелы, похоже, ничуть не возмущались этим вторжением в свое жилище и вели себя с Эвви не как с захватчиком, а как с желанным гостем.

– И они никогда вас не жалят?