– Пожалуйста, поставьте на диван, – заторопился Алексей Иннокентьевич. – Я сам уберу со стола и устроюсь… И где ж вы такую черешню замечательную достали?
— Но начальник отдела мне заявил…
– Привезли. – Девушка скользнула к двери. – Приятного аппетита.
— Пока я здесь начальник!
Словно никто и не входил сюда вовсе.
— Надо было мне доложить!
В коридоре мелькнул дневной свет, и лишь теперь Малахов заметил, что сидит в зашторенной комнате при электричестве, хотя в данную минуту никакой нужды в этом не было. Он выключил свет, поднял штору и открыл окно. Ему в лицо повеяла какая-то особенная свежесть, еле уловимо горчившая березами и чуть сыроватая. «Значит, был дождь, а я и не заметил», – подумал Алексей Иннокентьевич. Сбоку из-под березовых ветвей пробивалось желтое вечернее солнце; оно растеклось по оконному стеклу, но уже не слепило, а только отсвечивало, как ртуть.
— Я докладывала.
— Я не обязан все помнить! Надо было служебную записку написать.
Малахов не спеша поел. Он слушал, как лопочут листья, как где-то рядом, за углом дома, играют в волейбол через сетку; и, хотя он пристроился лицом к окну, смотреть на березы ему быстро надоело. «Я разучился наблюдать природу, – подумал он без всякого сожаления. – Я очень много разучился делать за последнее время, – думал он. – Может быть, я уже совсем нищ – только не подозреваю об этом?..» Но он-то знал, что это не так, и развеселился без всякой причины; просто погода была хорошая, и ужин вкусный, и он ощущал избыток сил, и верил, что может добиться всего, чего пожелает… хотя только перед этим признал свою неудачу в первой попытке и понял, что вся работа еще впереди. Ну и что с того? Сделаем! – и он по-мальчишечьи морщил нос и все поглядывал через плечо на большой портрет Масюры – увеличенную фотографию из личного дела, – приколотый кнопками к стене рядом с киноэкраном. Портрет был очень внушителен, если прикинуть на глаз, приблизительно метр на семьдесят. «Где они достают такую фотобумагу, вот что я хотел бы знать, – посмеивался Малахов. – Впрочем, с их возможностями…»
— Откуда же мне было это знать? Вы мне не говорили, что нужно писать записки…
— Должны знать! Ну что за нерадивые у меня сотрудники?
Есть черешни там же, где и суп, то есть на углу письменного стола, он не стал. Никакого удовольствия. Перебрался с лукошком на подоконник, благо, внизу не было дорожек – плюй себе на газон, сколько душа пожелает. Однако эту позицию он сразу забраковал. Здесь могли его заметить со двора, а это, в общем, было нежелательно.
— Все, идите, премии вам не видать. И чтобы отчет сегодня был у меня на столе!
Малахов вернулся к дивану.
Вот так примерно мы разговариваем, когда не умеем пользоваться психологическим айкидо. Вообще, обычно люди реагируют друг на друга, к сожалению, по первой инстинктивной реакции. Отстоять свое «Я»! В транспорте, очередях, в кабинетах — всюду. Однако, если человеку грозит опасность не в виде общения, а скажем, падающий камень, шатающийся забор, лежащее бревно, движущийся транспорт — обязательно увернется, обойдет, отскочит. Угрозу от неживой материи, в отличие от угрозы от себе подобных, мы инстинктивно воспринимаем как подлежащую мгновенной реакции уклонения. От спинного, более древнего, мозга получаем команду: избежать.
Диван был коротковат, но валики откидные, и кожа почти новая, еще не пахнущая ничем, кроме дубильных веществ; и новые пружины в меру жестковаты. Алексей Иннокентьевич вытянулся на нем, поставил лукошко на пол и стал разглядывать портрет.
Хорошо развитые инстинкты действуют мгновенно и безотказно, чтоб мы не ушибались о препятствия. Почему же мы друг о друга ушибаемся? Ведь тоже можно уклониться, избежать синяков и ссадин на самолюбии? Может, потому, что не развиты пока у рода человеческого культурные инстинкты, цивилизация еще слишком молода. А пока на двуногих прямоходящих убого мало вариантов реакций: либо охотник, либо дичь, либо соперник. Соответственно у нас включается либо агрессия, либо инстинкт самосохранения со сценарием бегства, либо глупое соревновательство: я лучше, сильнее, умнее, богаче и т. д. Отсюда, возможно, такое количество конфликтов.
Впрочем, мы отвлеклись. Вот вариант того же разговора, когда вы — опытный боец карьерного общения.
Масюра смотрел мимо Малахова – чуть выше и в сторону, «на птичку». Правильный нос, правильный рот и подбородок, и глаза обычные, без приметного разреза, не запавшие и не выпуклые, и уши самые заурядные. Ни единой приметной черты, разве что все чуть-чуть мелковато. Не исключено, что кто-нибудь находит его даже красивым.
— Ну что же, вы опять завалили отчет. Наверно, пора вас лишить премии.
— Лишиться премии, как юная пионерка, всегда готова. Только вместе со всеми.
«Прочитать» его, заставить его заговорить было бы задачей исключительной трудности даже для профессионального психолога. Только не нервничать и не спешить, смотреть и думать, и тогда настанет минута, когда портрет заговорит.
— Что за юродствование?
Алексей Иннокентьевич немного повернул голову. На той стене, где было окно, висели еще два портрета Масюры – с другого листа личного дела – фас и профиль. Но это были молчальники; с ними возиться – только время губить.
— Извините, вы правы. Плановый отдел, выполняя, видимо, ваше указание, вовремя не предоставил цифры.
Когда девушка вернулась за посудой, окно уже было снова зашторено, а на экране только что погасли кадры железнодорожного моста через Зюдер-Эльбе; съемка производилась с поезда, шедшего со стороны Харбурга на остров; слева был отлично виден автомобильный мост; сейчас Малахова интересовал именно он, поскольку других его изображений среди наличного материала, кажется, не было.
— Не перекладывайте ответственность на других.
— Это они перекладывают ее на вас.
– Я могу у вас попросить, – сказал Алексей Иннокентьевич, – электроплитку, большой чайник, полный воды, и, конечно, пачку чая?
— Что?! Я один раз распорядился предоставить, значит, вы не смогли взять.
Малахов уже примирился с мыслью о предстоящей бессонной ночи. Сколько раз бывало с ним так! Приступая к очередной работе, он полагал сделать ее легко и быстро: ведь все знакомо, дело, как говорится, только за техникой. Но стоило начать – появлялись интересные идеи, мысли, какие-то параллельные, неожиданные ходы; он начинал вживаться в новый мир, и, чем лучше ему удавалось это, тем больше он видел вокруг. Тем неохотнее потом он расставался с этим миром, а это было неизбежно и происходило в момент принятия решения. И Малахов оттягивал всегда такой момент до последней минуты, что свидетельствовало не столько о нерешительности его характера, сколько о том, что он типичный теоретик. В мире реальном надо было выбрать что-то одно, причем не обязательно самое интересное и красивое, а только самое вероятное, самое практически возможное.
— Да я что угодно возьму, если дают. Давайте спросим начальника отдела? (тянетесь к телефону)
— Пока я здесь начальник!
Правда, из этого не следует делать вывод, что, увлекаясь анализом, Малахов забывал о цели; победе над реальным, конкретным врагом. Нет! Об этом он помнил каждую минуту. Но как раз потому, что перед ним был не просто противник, а именно смертельный враг, Малахов не желал оставлять ему ни единого шанса. Он всего себя отдавал схватке.
— Я-то знаю, но вы плановикам это скажите. Может, они так не считают.
«Добросовестность когда-нибудь тебя погубит, Алексей Иннокентьич!» – смеялись товарищи. Но именно ему всегда доставались самые сложные дела.
— Надо было мне доложить!
И в этот раз повторилась обычная история.
— Я докладывала вам на вечернем совещании (смотрите в бумажку) 11-го декабря в 18.30.
Еще в дороге он составил план действий. Два с половиной часа понадобилось, чтобы просмотреть весь наличный материал, причем Малахов уже знал, что именно ищет. Второй прогон занял только пятьдесят минут. Малахов наметил четыре узловые точки, где можно было подготовить вопросы.
— Я не обязан все помнить! Надо было служебную записку написать.
— А я была уверена, что мой начальник ничего не забывает. Правда, у вас есть дела и поважней.
Это было в седьмом часу. Оставалось сообщить генералу: «Я готов», – и материал был бы возвращен в кабинет, Масюра получил бы задание, а ему оставалось бы ждать… трое суток. Уж сутки точно можно было выкроить, чтобы съездить в Москву. Если прежде она была для Алексея Иннокентьевича просто огромным нескладным городом, то теперь стала больше символом, и когда он произносил «Москва», что-то теплело в его груди и он думал: «Родина», и не удивлялся этому, потому что знал: так сейчас ее воспринимают все, каждый русский. И еще он думал о том, что эта война многим напомнила, что они – русские, русский народ, помогла это осознать и сплотила так, как, быть может, этот народ не был сплочен за всю свою многострадальную и прекрасную историю.
— Вот именно! Ну что за нерадивые у меня сотрудники?
Ничего он не стал докладывать генералу, и вариант поездки в Москву только промелькнул на миг в сознании и тут же растаял без следа, такой он был несвоевременный и нереальный.
— Это точно, особенно плановики. Не выполняют ваших распоряжений.
Так что же произошло?
Малко почти не смотрел на экран. Он даже не был уверен, что женщина находится в зале. Она могла остаться на улице, рассматривая прохожих. Лишь бы возня ФБР не вспугнула ее.
— Ну и бардак у нас творится!
Ровным счетом ничего.
Сидевший рядом с ним толстяк в расстегнутой до пупка сорочке шумно ел арахис, сопровождая гнусными замечаниями непристойные сцены на экране. Он фамильярно хлопал Малко по ляжке, делясь с ним впечатлениями. Малко пересел на другое место в свободный ряд.
— Вы хотите сказать, что руководите… этим… как вы его назвали?
Однако сделанная работа не принесла ни удовлетворения, ни чувства освобождения, которое возникает обычно, когда выложишься весь, сделаешь все, что только было в твоих силах, и видишь в конце: получилось…
Тотчас же рядом с ним села женщина, несмотря на то что вокруг было много свободных мест.
— Все, идите, вызовите ко мне начальника планового отдела, едрен-ть!., Я ему!.. Данные будут у вас через полчаса.
Этого чувства не было.
Малко замер Он не был Фостером Хиллманом, и никто не мог знать о его роли... Самые невероятные гипотезы пронеслись в его голове. Он искоса посмотрел на соседку, миловидную блондинку лет тридцати. От нее пахло терпкими, но вполне сносными духами. Она открыла сумочку, вынула из нее белый прямоугольник, визитку, и спокойно сунула ее в левый карман пиджака Малко. После этого она встала и быстро удалилась.
Иными словами, всякое хамство натыкается на своего рода психологическую вату, и гаснет в ней. Это и есть психологическое айкидо — самый надежный способ, не позволяя наносить урон своему достоинству, выйти из спора. Хотя бывают случаи, когда можно и зубы показать, продемонстрировать себя этакой стервой, чтобы тебя зауважали и оставили в покое. Все зависит от ситуации и окружающих вас людей.
Он знал, что сделал все правильно и добросовестно, но стоило ему взглянуть на портрет Масюры – и уверенность пропадала. Ведь Масюра будет не просто отвечать на твои вопросы, он будет бороться с тобою! Он будет драться за свою жизнь! Он подготовится к этой драке хорошо – ведь впереди трое суток!
Стерва в действии
Малко вскочил с места. Стоило ему крикнуть, как фильм бил бы прерван, а все выходы перекрыты. Он уже собирался открыть рот, когда увидел, что женщина села в четвертом ряду возле одинокого мужчины.
Вот в чем дело: перед тем, как поставить на крайнюю линию Масюру, ты должен выйти на эту линию сам. Считай, что Масюра разгадает твою игру сразу. Выдержат ли твои четыре ловушки его контрподготовку?..
Моя приятельница, Тамара, пришла работать на фирму в качестве маркетолога. Ей выделили рабочее место, но компьютер стоял на другом, общем столе. Как ей объяснили, для удобства остальных сотрудников. То менеджер по продажам занесет в базу нового клиента, то замдиректора очередной отчет наберет, то секретарша приказ распечатает. И хотя работа Тамары невозможна без постоянного, своего компьютера на рабочем месте, ей сказали: потерпите, не все сразу, поработайте пока за общим.
Временно успокоившись, Малко вынул визитку и чуть не расхохотался несмотря на серьезность положения. Красивые готические буквы сообщали: Глория Френч, массаж на дому в любое время, по договоренности...
Малахов надеялся, что выдержат. А должен был знать это точно. И потому ответил: «Нет».
Результат был скорее плачевным.
Как ни старалась она подладиться под такую работу, никак не получалось. Стоило ей пробиться к компьютеру, как кто-то из старых сотрудников сгонял ее из-за стола. Это не только мешало ее работе — приходилось многое делать от руки, чертить линейкой графики и схемы — но и расстраивало нервы. Она честно терпела, стараясь выполнять свою работу, но так нервничала из-за неудобств с компьютером и хамского отношения коллег, что похудела и была буквально в отчаянии. Подумывала об увольнении, но однажды от рабочего (в офисе шел хронический ремонт), стеклившего окна, услышала такой вопрос: «Ну, что, барышня! Вас еще не съели?» Тамара искренне удивилась и спросила у него:
Он оглянулся: в зале теперь сидело около двадцати одиноких женщин, не считая многочисленных пар. Незнакомка могла прийти в сопровождении мужчины...
Во время передачи последней сводки Совинформбюро незнакомый майор принес телеграмму и несколько свежих фотографий Масюры. Фото были завернуты в газету – такие же огромные и еще влажные. В телеграмме сообщалось, что во Львове в указанное время Масюра находился с тремя партизанами; в гологорском отряде прежде воевал лишь один из них, Андрей Назаренко. Расследование пока не дало результатов.
Он подумал о Фостере Хиллмане, находившемся в морге ЦРУ в трехстах милях отсюда. Если бы он мог заговорить...
— А почему вы решили, что меня хотят съесть?
Фильм закончился, и в зале зажегся свет. Малко оглядимся вокруг. Большинство посетителей направились к выходу, некоторые продолжали дремать.
— Дело в том, что на вашем месте за последнее время, сменилось уже четыре девушки и двое парней. Никто не выдерживает, — хитро подмигнул стекольщик.
Малко посмотрел на часы, и сердце у него сжалось: половина десятого. Возможно, что женщина пришла и ушла несолоно хлебавши.
– Я завтра составлю ответ, – сказал майору Алексей Иннокентьевич, старательно запер дверь, налил в кружку горячего чая. Затем разместил на диване, прислонив к спинке, фотографии Масюры и выбрал место, откуда все они были видны одинаково хорошо. Потом уселся на стуле, закинув ногу на ногу, и, прихлебывая чай, стал изучать портреты.
Думая о незнакомке, Малко неожиданно вспомнил, где он слышал похожий акцент: в Иране, во время последней миссии в Тегеран. Сомнений не было: это был иранский акцент.
«Ах, так! Ну, подождите! Я вам покажу, как людей съедать!» — подумала Тамара, вообще отличающаяся спортивным характером. Если ее разозлить, она становится достаточно жесткой и предприимчивой.
Про чай он забыл почти сразу.
Хоть какой-то след. Он стал высматривать в зале женщин восточного типа. К счастью, зал был на три четверти пуст. Малко направился к выходу. На почтительном расстоянии от него следовали охранники.
Назавтра сотрудники фирмы с удивлением обнаружили, что общий компьютер стоит на столе у Тамары. Всем, кто пытался что-то сказать по этому поводу, Тамара с ангельской улыбкой говорила:
После прохлады в зале воздух на улице казался пыльным и удушливым. Те же негры по-прежнему таращили глаза на афиши с обнаженными девушками, а из лавки напротив раздавались оглушительные звуки твиста.
К Малко подошел Крис.
«Ну что ж, дела обстоят хуже, чем ты предполагал, – подумал он вскоре. – Посмотри, – сказал он себе, – какое у него везде одинаково неподвижное лицо. Ну ладно, когда человек сидит перед фотоаппаратом, это понятно и легко объяснимо. Перед фотографом человек напрягается и поневоле и сознательно. На фотографии он хочет выглядеть таким, каким нравится самому себе. Или думает, что так производит наилучшее впечатление на других. Он столько раз видел себя в зеркале, он верит зеркалу и с готовностью принимает его советы. Он привычно напрягает мышцы своего лица и старается придать ему выражение или задумчивости, или решительности, или меланхолии, или удали. Мало ли кому что по вкусу. И если человек даже в самом деле умен, он редко проходит этот искус с безразличием к результатам. Ведь и умные люди имеют комплексы, сколько угодно комплексов, пожалуй, даже больше, чем дураки. Но не смешно ли это, когда умный человек хочет выглядеть на фотографии непременно решительной личностью или красавцем? А вот личности действительно сильные на фотоаппарат не реагируют никак. Наплевать им на все это. И даже подсветка, мощные рефлекторные лампы, которые бьют в глаза и поневоле заставляют напрягать мышцы лица, – даже она не может изменить их отношения к этой процедуре.
— У меня срочная работа. Пока я ее не закончу, вам придется пользоваться другой машиной.
– Приятное местечко, – сказал он. – Останемся еще на один сеанс?
Малко не ответил, всматриваясь в прохожих. Неоновые лампы ярко освещали улицу.
Ну хорошо, когда Масюру снимали для личного дела, предположим, он сознательно делал «никакое» лицо, – рассуждал Алексей Иннокентьевич. – Но когда снимали его сегодня, он об этом и не подозревал. А лицо такое же неподвижное и невыразительное. Ничего на нем не прочитаешь – ни мысли, ни эмоций. Или, может быть, это просто совпадение и фотограф, снимавший, конечно же, не тогда, когда ему хотелось, а только когда удавалось сделать снимок, выбирал неудачные моменты?
Сотрудники ждали, потом опять подходили.
И вдруг он увидел ее.
Удивительное лицо…
Она стояла на тротуаре напротив, под неоновой лампой кинотеатра «Линкс». Женщина лет сорока, в черном строгом костюме, очень элегантная. Немного выпуклые черные глаза, нос с горбинкой и большой чувственный рот. Черные волосы, разделенные на прямой пробор, стянуты на затылке. Бесспорно, она была женщиной Востока, и скорее всего, светской.
Ну ничего, думал он, за трое суток моя коллекция увеличится.
— О, простите, так получилось, — говорила Тома. — Боюсь, до завтра не закончу. Поскольку директор поручил мне эту работу, все претензии — к нему.
Малко, не отрываясь, смотрел на нее. Незнакомка не спускала глаз с выхода из кинотеатра «Суперстар», не обращая внимания цепляющихся к ней мужчин.
Однако не только это тревожило Алексея Иннокентьевича. Выло еще одно – тончайшее, еле уловимое, звеневшее, как комар, но комар настырный: от него отмахнешься, думаешь – все, глядь – уж опять зудит над ухом. Точно так кружило вокруг него и не давало покоя странное чувство, что лицо Масюры ему знакомо.
Она могла в любой момент раствориться в толпе...
Сейчас Алексей Иннокентьевич уже не мог припомнить, когда это чувство появилось впервые. Осознал он его уже здесь. Осознал – и тут же отбросил за ненадобностью, так все было ясно. Масюру он действительно видел раньше, и не только на фотографии: он беседовал с Масюрой несколько раз в контрразведке фронта. В таких случаях психологическое представление о времени становится расплывчатым, появляется чувство, будто знал лицо человека чуть ли не всегда…
Одна девица, понаглее, попыталась возмутиться. Тамара в ответ взорвалась, как пехотная мина — неожиданно и страшно (после она призналась мне, что специально готовилась и ожидала провокации). Вы уж извините, но я не смогу привести здесь ее монолог, так как при соблюдении этики печатного текста в нем будут одни точки. Ошеломленные сотрудники больше Тамару не трогали.
– Следуйте за мной, – приказал он Крису. – Быстро.
Это объяснение удовлетворило Алексея Иннокентьевича, но покоя не принесло. «Я где-то видел это лицо, – продолжал думать он, – я где-то его видел…»
Отойдя в тень, Малко бросился на мостовую, едва не угодив под такси, шофер которого осыпал его грубой бранью.
Вскоре пришел замдиректора.
Может быть, это был просто психический феномен? Ведь сколько случаев описано, например, как человек приезжает в незнакомый город, идет по улице – и чувствует, что он когда-то уже был здесь, шел вот так же, и все то же самое с ним в точности происходило.
Незнакомка находилась в пятидесяти метрах. Малко направился в ее сторону. Несмотря на отчаянные жесты Криса, машины ехали, не останавливаясь. Милтон стоял еще на противоположном тротуаре, разрываясь между долгом и вероятностью погибнуть под колесами...
«Если мне не изменяет память, – думал Алексей Иннокентьевич, – ученые объясняют этот феномен несовпадением скоростей электрических сигналов в полушариях мозга. В каком-то сигналы идут быстрее; и когда в другом они тоже достигают цели, оказывается, что на финише результат уже известен. Если это действительно так и если это мой случай, тогда все просто, – думал он. – Знать бы это наверняка!..»
— Так, Тамара! Немедленно верните компьютир на место! — попытался скомандовать он.
Незнакомки не было на месте, она удалялась от кинотеатра «Линкс» торопливыми шагами. Малко догнал ее. Сомнений не было: эта женщина родилась между Бейрутом и Карачи. В левой руке она держала элегантную сумку из крокодиловой кожи.
Но Алексей Иннокентьевич искал объяснение попроще. Он верил, что истина всегда проста, подразумевая под простотой математическую ясность. Скажем, закон витка спирали – это просто и ясно. И синусоида, которая описывает каждый день человеческой жизни, и каждый год его, и всю жизнь вообще, и каждый отдельный поступок. А законы механики, например: действие всегда равно противодействию. Прекрасно!
— Не раньше, чем вы, Михаил Георгиевич, научитесь правильно произносить слово «компьютер»! — отрезала Тамара.
Ее взгляд на секунду остановился на Малко. Он преградил ей дорогу. Она снова посмотрела на него и на шаг отступила.
А может быть, разгадка еще проще? Что, если она в самом лице Масюры: таком обычном, таком заурядном, что мимо пройдешь – и не заметишь.
— Я пожалуюсь шефу на ваше самоуправство! — гневно сообщил зам.
– Фостер Хиллман не смог прийти, – тихо сказал Малко. – Он попросил меня проводить вас к нему.
Алексей Иннокентьевич был бы рад принять и эту версию – как и любую другую, – при условии, что она удовлетворила бы его. Да вот беда: она не находила в нем отзвука. Он прислушивался к себе… «Нет, не то! Я все-таки где-то видел именно его, Масюру!..»
— Вот! Вот! Правильно! Только не забудьте сообщить ему, что втащили из интернета, с порносайта, всякие интересные картинки. Я могу даже их распечатать, если хотите. У нас картридж есть?
Тогда он стал вспоминать, не было ли у него такого же ощущения на фронте. «Было, – сказал он себе. – Но почему уже тогда это тебя не встревожило? Не придал значения. Наверное, что-то промелькнуло тенью, еле уловимое, тут бы и сделать стойку… Но это не всегда получается. Сколько он учил себя следить за собой, за своей реакцией на людей, на события, на информацию; прислушиваться к себе, к интуиции, которая незримыми путями могла вдруг соединить вещи невероятно далекие. Но это следовало ловить в первое же мгновение, пока эта паутинка не только жива, но и ярка и убедительна. Именно в первое мгновение, потому что в следующее вступал в действие ум; он немедленно начинал анализировать, препарировать – и уже через минуту от паутинки ничего не оставалось.
Черные глаза округлились. Женщину охватила паника. Она попятилась и сухо сказала:
Замдиректора, весь красный, тоже отстал.
«Я так и не научился верить себе, – думал он. – Факты, только факты».
– Я не понимаю. Оставьте меня.
После этого случая, никто не пытался конфликтовать с Тамарой и строить ей козни. Несколько попыток интриговать исподтишка она пресекла самым резким образом. Поскольку за то время, пока ей пытались сломать карьеру, успела изучить слабости своих коллег и смогла подготовиться. Строго говоря, ей нечего было терять, кроме работы, если бы она не отстояла свои права. А на компьютер она, проконсультировавшись со знакомым системщиком, поставила пароль. И все тут.
«Предположим, во время наших бесед в кабинете это чувство уже сидело во мне, – рассуждал он. – Где я видел его раньше? На аэродроме, когда встречал „Дуглас“ из немецкого тыла? Еще раньше – на фотографии в документах, пришедших из бригады имени Олексы Довбуша?.. Тебе что-нибудь сказала та фотография?..»
Она быстро шла по Бродвею и через пять минут могла затеряться в толпе или сесть в машину и укатить... Он узнал голос: этот же голос он слышал по телефону. Крис и Милтон, запыхавшись, подбежали к нему.
Ему даже напрягаться не пришлось. Нет, решительно сказал он. Ни тогда, ни позже. Если бы у тебя появилось такое подозрение – хоть чуть-чуть, хоть на миг, – Масюра никогда не прошел бы мимо тебя в спецшколу. Значит?..
Как ни странно, директор воспринял эти шаги как доказательство лидерских качеств Тамары и в результате был доволен ею. Вскоре она стала его правой рукой.
Значит, узнавание, если только оно было, если только это не мистика, произошло только сейчас, сегодня, когда увидел, а точнее говоря, насмотрелся на фотографии Масюры.
– В чем дело? – спросили они.
Когда мы с ней встречаемся- за чашечкой кофе, она сообщает мне по секрету: «Знаешь, чтоб работать в моей фирме, мне пришлось стать немножко стервой! Но уж лучше показать характер, чем дать себя выдавить».
– Нам нужна вон та женщина, – указал Малко на удаляющийся силуэт. У него не было времени предупредить агентов ФБР. Высокая фигура Криса уже пробиралась сквозь толпу, расталкивая прохожих.
Я с ней полностью согласна.
Женщина опередила его метров на сто. Малко увидел в руке Криса маленький никелированный кольт.
– Крис, не стреляйте! – закричал он.
Кроме первых шагов, описанных мною, есть еще один — из личного богатого опыта и опыта многочисленных знакомых, кому я подсказывала его. С этого шага нужно начинать первый же день и час вашей работы на новом месте. Пишите отчет, мои дорогие бизнес-леди! Причем не такой, когда вечером в пятницу вы пытаетесь вспомнить, что сделано в понедельник. Записывайте сразу каждое ваше действие. Вы себе даже не представляете, как это может облегчить ваши взаимоотношения с коллективом и особенно начальством! Той же Тамаре я советовала писать отчет. Просто уговорила ее.
Какая-то женщина в толпе громко завизжала.
– Полиция!
Представьте: то ее на смежное предприятие посылают за какой-то надобностью, то сходить в цех готовой продукции, то главбух упросила ее, как опытного пользователя компьютера, нарисовать для бухгалтерии таблицу. Не откажешь же человеку, выдающему зарплату! Тамара, вспоминая мой совет, сразу же (не вечером, не завтра!) записывала:
Здоровый тип попытался задержать Криса, но согнулся от полученного пинка в живот. На другой стороне улицы мужчина в белом плаще достал из кармана переговорное устройство. Незнакомка остановилась на красный свет между Бродвеем и 42-й авеню. Мимо нее сплошным потоком мчались машины по магистрали шириной более двадцати пяти метров.
Малко удалось вырваться из толпы, оставив ей на растерзание Криса и Милтона.
— что поручено,
Женщина обернулась и увидела его.
Не колеблясь, она бросилась в поток машин. Малко в ужасе заметил, что ее задела одна из машин и женщина остановилась посредине шоссе.
— кто поручил,
В тридцати метрах, на другой стороне улицы, был вход в метро, где она могла исчезнуть через десять секунд. К стоящему на краю тротуара Малко подбежал Крис. Со всех сторон выползали агенты ФБР. Малко указал им на женщину, но они были еще слишком далеко от нее.
— точное время получения задания,
Соновар не был рождён в Йедоре, но он часто бывал здесь. Он не любил этот город. Он вообще не любил города. Он ненавидел людей. Он испытывал крайне неприятное чувство, когда находился среди людей. Слишком многие из них были просто слабыми, напыщенными, глупыми. Сила должна править, это было очевидно.
Незнакомка продвинулась еще на три метра. Крис бросился на мостовую. Прямо на него ехало такси. Крис выстрелил в воздух, такси резко затормозило.
Он искал кого-то, кого-то, кто однажды обладал силой, но, так или иначе, потерял её. Точно так же, как и вся его каста.
— сколько времени заняло выполнение.
Один из агентов ФБР выбежал на мостовую, вытянув вперед скрещенные руки; его спасла только быстрая реакция: он едва успел отскочить в сторону от ехавшего прямо на него «форда». Когда зажегся желтый свет, женщина уже почти достигла противоположного тротуара. Малко отделяло от нее метров двадцать.
В конце концов, Соновар нашёл того, кого искал. Калейн ссутулился в углу, тихо хныкая. Его костяной гребень практически разложился, открывая скрытую ранее тонкую мембрану. Его глаза слепо смотрели в небо. Его пальцы процарапали глубокие царапины на лице.
Внезапно на тротуар величественно выехал полицейский на лошади. Он указал палкой на женщину.
И когда на нее попытались «наехать» за то, что она недостаточно быстро выполняет свою работу, она просто показала многостраничный ежедневный отчет. В результате многие сотрудники получили втык, что отвлекают специалиста от работы, был строго очерчен круг должностных лиц, имевших право Тамаре что-либо поручать. Работа стала для нее просто удовольствием, и она по достоинству оценила мой совет. Хотя и призналась, что сперва очень жалела нескольких, потраченных на записывание минут.
Соновар вздохнул. Калейн мог стать символом. В конце концов, он противостоял Синевалу. Он был символом.
– Идите сюда, – громко крикнул он, заранее представляя, как оштрафует даму на пять долларов. Она нарушила одно из правил уличного движения. В США с этим не шутят.
Соновар помог встать павшему воину. Это ещё не конец. Пусть Синевал и этот новый \'Вален\' сражаются за эти бесплодные камни. Он будет там, чтобы получить своё.
Полицейский уже спрыгивал с лошади, повернувшись спиной к женщине.
Начинался дождь. Соновар сердито вздохнул и помог Калейну выпрямиться. Они должны были уйти отсюда как можно быстрее.
Малко, Крис и два агента ФБР вскрикнули одновременно. Женщина, достав из сумочки пистолет, спокойно целилась в спину полицейскому.
* * *
Уличное движение приглушило звук двух выстрелов. Полицейский покачнулся, его левая нога застряла в стремени, каска свалилась с головы на тротуар. Хорошо выдрессированная лошадь заржала, но с места не тронулась. Полицейский повернул к убийце, пробегавшей мимо него и не удостоившей его взглядом, удивленное лицо с вылезшими из орбит глазами, он с трудом вынул из кобуры револьвер с барабаном, взвел курок, целясь в силуэт, направляющийся к входу в метро. Теряя сознание, он услышал крики: «Не стреляйте!», но это был старый, дисциплинированный полицейский, олицетворяющий Закон. Если в него выстрелили, он тоже должен выстрелить. Иначе к чему мы придем?
Лита Александр наконец обнаружила своё сознание, продирающимся через слои её разума, она шаталась, почти падала. В течение неопределенно долгого времени она была пленником, каналом, через который текла беседа. Она не любила эти моменты.
Он нажал на курок в тот момент, когда Крис уже стрелял в него из своего пистолета. Пуля ранила полицейского в запястье с опозданием на секунду.
Он бросился вперед и поймал её, удерживая пока она не восстановила равновесие. Его руки чувствовали холод даже через одежду. Он снял перчатки, заметила она отвлечённо. Она подняла голову от его рук, и посмотрела на его глаза. Они были... золотистые.
Пуля полицейского попала в спину женщины, между лопатками. Она взмахнула руками, упала назад, перевернулась и замерла перед газетным стендом на грязном асфальте.
Она медленно отодвинулась от него. Минбарец. Ещё один минбарец. Но этот был... другим. Она видела слабый круг света вокруг его головы. Почти нимб, абсурдная мысль. Вероятно это признак его связи с ворлонцами. Слабый психический след недавней демонстрации.
Малко и Крис подскочили к ней.
– Скорую помощь, быстро, – приказал Малко.
Он смотрел на неё, его золотые глаза, казалось, проникали в её душу. Она чувствовала себя странно... открытой перед ним. - Кто ты? - Прошептал он.
В углах рта незнакомки появилась розоватая пена, глаза были закрыты. Крис опустился на колено и осторожно расстегнул ее пиджак. Из раны величиной с блюдце потоком лилась кровь. Из сумочки выпал пистолет «беретта» с коротким стволом.
Она вздрогнула. Бесчисленное количество раз она слышала этот вопрос в своих снах от разума, что жил в ней. Она не знала ответа, и так и ответила ему.
Агент ФБР побледнел и отвернулся. Крис прошептал:
— Кто я? - спросил он. Этого она тоже не знала.
– Она умирает.
Малко наклонился над умирающей.
И тут она обнаружила, что её рот открывается, её глаза заполняются светом, её сознание снова гаснет. Она успела лишь отчаянно крикнуть: Нет! - прежде, чем чужие слова потекли из её рта. Прежде натиск живущего в ней ворлонца - Коша? - был словно волна прилива, неумолимо двигающаяся вперёд, сметая всё на своём пути. На сей раз это была лишь тонкая струйка, слабый поток, прогрызающий нору через границы её сознания. Она осознавала, что делает и говорит. Вот только сделать что-нибудь с этим она не могла.
- <Учись>, - сказал чужой голос из её рта. - <Повинуйся, Предрождённый. Ты будущее через прошлое. Этого не должно было случиться. Пока нет. Ни один из вас не готов. Вы должны подготовиться. Времени слишком мало. Она твой проводник. Учись у неё. Постигай её. Будь с ней во всём. Повинуйся.>
– Кто вас отправил? Кто? Скажите. Вы умираете.
Другая моя знакомая, Саша, пришла работать художником-дизайнером в рекламное агентство. Это было не какое-нибудь крутейшее сетевое, а так называемое агентство размещения, работающее со многими СМИ по скидкам. Сотрудников человек двадцать, все сидят друг у друга на голове, обстановка нервная, особенно по четвергам, когда нужно сдавать оригинал-макеты в газету. Сидит, значит, Александра у компьютера и пытается обдумать задание, полученное от замдиректора: новый вариант рекламного блока магазина бытовой техники. Задание, кстати, получено на бегу — когда Валерий пробегал в туалет, лавируя между столами и офисными перегородками. Саша его добросовестно и подробно записала и начала обдумывать, набрасывать варианты.
Лита пошатнулась, когда дух Коша покинул её разум. - Хотела бы я, чтобы он хоть как-то предупреждал меня, когда в следующий раз сделает это, - чуть слышно сказала она. - В этом есть для вас какой-нибудь смысл?
Женщина приоткрыла помутившиеся глаза. Малко повторил вопрос. Было непонятно, слышит она его или нет. Крис, державший ее за запястье, произнес:
— Я... не знаю... Возможно. Кто ты?
Однако регулярно, раз в пятнадцать минут к Саше, как вихрь, подлетают менеджеры. Все они работают со своими отдельными изданиями. Каждый безапелляционно заявляет новичку, что нужно немедленно исправить: текст в оригинал-макете, размер, цифру, цветность, убрать запятую, добавить запятую, записать макет на дискету, перебросить по сети в такую-то папку, скинуть на мыло (отправить по электронной почте)…
Она поморщилась. - Опять этот вопрос. Я Лита Александр. Я телепат с корабля Земного Содружества Парменион. А вы?
– Пульс исчез.
— Вален. По крайней мере, так они мне сказали. Я... помню... кое-что об этом. Но об остальном - ничего. Я понимаю тактику, стратегию, риторику, но вот, кто я... кем являюсь... этого я не знаю. Иногда единственная вещь, которая кажется мне незыблемой... - Он огляделся. - Он ушел.
К ним подошли трое агентов ФБР. Малко выпрямился и обратился к толпе:
У человека неподготовленного уже через час случилась бы истерика. Кстати, в этом агентстве, рядом с Сашей, работала дизайнером еще одна девушка — Оля, только-только после института. Вот ей приходилось время от времени выбегать на улицу с рыданиями. Но Саша, скрупулезно выполняя все задания, так же скрупулезно их записывала.
— Да, ворлонцы ушли. - Лита внезапно хихикнула. - Я говорю о ворлонцах, словно являюсь экспертом. Ладно, вы выглядите как обычный человек. Я попытаюсь... научить вас. Чему-нибудь. У вас есть какие-нибудь идеи?
– Есть ли здесь врач?
Подбегает Валерий.
— Я... я хочу пройтись. Увидеть это место, этот мир, этих людей. Я... я хочу увидеть мой дом.
Из толпы вышел высокий худой мужчина. Осмотр не занял много времени.
— Ну покажите, что у вас получилось. Так… Стоп, а где же слоган?
Лита пожала плечами. - Вы босс. Я так думаю. Пойдёмте. Я не знаю окрестностей и могла бы влипнуть в неприятности, но если вы будете со мной... Даже не знаю. Столько лет прошло с тех пор, как мои поступки определялись здравым смыслом.
– Она умирает, – заключил он. – Спасти ее нельзя.
— Правда? - Он, казалось, задумался о чём-то. Его золотистые глаза на мгновение вспыхнули. - Думаю, что, возможно, вы правы.
— Вы мне его не давали.
* * *
– Сделайте ей какой-нибудь укол, – попросил Малко, – чтобы она на минуту пришла в себя. Я должен задать ей только один вопрос.
— Как это не давал?!
— Вы хотите меня что?
Врач нерешительно посмотрел на него. Один из агентов ФБР сунул ему под нос удостоверение и сказал:
Командор Дэвид Корвин смотрел на стоявшую перед ним женщину и вдруг понял, что как много он забыл за последние месяцы. Деленн могла выглядеть как человек. Она могла бы даже действовать время от времени как человек. Но она не была человеком. Ни один человек не мог бы никогда высказать подобную идею.
– Делайте, что вам говорят.
— Вот мои записи, вот ваше задание.
Нафак\'ча - время воспоминаний. Уверена, в свет того, что случилось, у вас может возникнуть потребность в такой церемонии.
Толпа зевак росла на глазах. Не каждый день можно увидеть умирающего, да еще при таких обстоятельствах. Врач достал из аптечки шприц и ампулу и сделал инъекцию в шею женщины.
— Э-э… Запишите слоган, — диктует. — Погодите, почему такой большой размер блока?
– Это сильное сердечное средство, – пояснил он.
— Я... Послушайте, это сумасшествие. Я занят. Вы много помогали капитану в последнее время... - Она слегка покраснела, и Корвин замешкался. На мгновение. Он не хотел знать, что означает этот румянец. - И я благодарен вам. Мне действительно нужно обдумать всё, что случилось, но... я всё ещё человек. Я... я не вижу причин, почему я должен принимать участие в каком-то минбарском фестивале.
Малко приподнял голову незнакомки и сказал ей почти на ухо:
— Вы не давали размеров вообще.
— Джон попросил меня пригласить вас, - мягко сказала она. - Мы нуждаемся в единении наших народов. Моё изменение должно было помочь достигнуть этого единения...
– Кто вас послал?
— Оно сработало не слишком хорошо, не так ли? - Она вздрогнула, и Корвин немедленно пожалел о своих словах, но сказанное...
— Черт, в этом сумасшедшем доме забудешь, как тебя зовут! Запишите размер. А кстати, почему так долго рисовали?
На этот раз она даже не открыла глаз. По ее телу прошла судорога, и голова откинулась назад.
— Нет, - твёрдо сказала она. - Это не сработало, но я буду продолжать и продолжать свои попытки... пока не умру. Я отдала своё тело, и я отдам свою жизнь, чтобы компенсировать то, что было сделано. Мой народ разваливается, мой мир обратился в пепел, друзья, которых я знала всю свою жизнь, мертвы или отказываются признавать меня. Единственная надежда, оставшаяся у моего народа, - диктатор, чьи методы я ненавижу.
– Это конец, – сказал врач. – Она мертва.
— Вот, посмотрите, я за эти два часа внесла изменения в одиннадцать оригинал-макетов. Вот имена менеджеров, вот время.
Но я буду продолжать попытки, потому что это то, что я должна сделать. Я люблю Джона, и я делаю для него столько же, сколько он сделает для меня. Пожалуйста... вы же его друг. Ради него, пожалуйста...
Корвин посмотрел на неё. Её лицо сияло искренностью, и всё же, она была минбаркой... или большей частью была минбаркой?
— Трам-тарарам! Твою!.. Ать!.. Лена, Наташа, Светлана, Сергей, чтоб вы были здоровы!!! С вашими…ски-ми блочками подходите к Оле, Сашу не трогать!
Малко осторожно опустил голову женщины на тротуар и выпрямился. Один из агентов ФБР снял с себя плащ и накрыл им тело.
Капитан просил за него.
— Эх, майор Кранц может позаботиться о корабле на некоторое время, - сказал он. - Я буду там.
В ответ Валерию неслись такие же вопли и жалобы на цейтнот и Олину медлительность, но Сашина работа упорядочилась. Более того: Саша мудро использовала изредка выпадающие свободные минуты, и сама подходила к Лене, Нате, Свете и Сереже с вопросом: что помочь? Только — тс-с-с… Валерию не скажем. Авторитет Саши вырос до небес, тем более что и Оле она не отказывала в советах, относящихся к секретам верстки, и грамматические ошибки в текстах исправляла. Через пару месяцев отчет стал не нужен.
Крис протянул Малко найденный в сумке паспорт. Он был выдан на имя принцессы Нуш Риахи, родившейся в 1930 году в Тебризе, в Иране, и проживающей в Цюрихе, по улице Адольфштрассе, 32.
Её улыбка могла бы осветить галактику.
В сумочке были также ключи от номера Г5 отеля «Астория».
* * *
Уважаемые подруги, вы уже поняли, что не следует теряться на новом месте работы. Трудитесь упорно, и вы достигнете своей цели.
– Ну и заварили кашу! – прошептал Малко.
Галерея Шёпотов была пуста. Зал Приёмов был погружён в тишину. Белый туман Грёз обвил лодыжки Синевала, пока он осматривал всеми покинутый зал.
Заметки о предусмотрительности
Через несколько часов те, кто послал ее, узнают о ее судьбе. Репортеры «Нью-Йорк Таймс», находившейся неподалеку, на 43-й авеню, уже обступили их.
Грёзы пережили бомбардировку. Храм Грёз был расположен в горах к северу от Йедора, в древнем месте, предшествовавшем Валену, предшествовавшем даже вражде каст. Это было странное место.
Малко увлек Криса к выходу. У тротуара остановились пять полицейских машин и одна санитарная, в которую погрузили тело, накрытое брезентом.
— Пусто, - прошептал он. - Я приходил сюда... перед тем, как ушёл. Я приходил сюда в поисках ответов. И не получил ни одного.
– Полицейский? – спросил Малко.
Катс испуганно озиралась. Она никогда прежде не бывала здесь. Синевал был здесь дважды, и каждый раз это изменило его жизнь. - На что это было похоже? - спросила она. - Это место... оно мертво. Здесь нет никакой жизни.
– Да, – ответил один из агентов ФБР. – Он скончался.
— Нет, только разрушенные мечты и потерянные души. Кто бы ни дал название этому месту, у него было хорошее чувство юмора.
В некотором смысле ему повезло. Если бы он остался жив, его бы понизили в звании.
— Почему здесь? Из всех мест, где можно было провести Нафак\'ча, почему здесь?
Я сейчас расскажу вам парочку историй. В них, как в зеркале, отразились наиболее типичные черты многих современных карьеристок: стремительный взлет и иногда не менее стремительное, но болезненное и сокрушительное падение. Мои размышления и выводы я назвала «заметки о предусмотрительности» не случайно.
Крис и Малко быстрым шагом направились к отелю «Астория». Малко проклинал генерала Рэдфорда и его гениальные идеи. Люди, шантажировавшие шефа ЦРУ, были достаточно сильны и наверняка предусмотрели подобные осложнения.
— Где может быть лучше? Место прошлого, место будущего... Типичная религиозная тарабарщина. И всё же... я могу понять её причины.
— Мне не нравится это место.
Современный нам мир бизнеса можно назвать прагматичным и жестоким, он постоянно пробует тебя на зубок, жует и выплевывает то, что осталось. Но в то же время мир за последнюю сотню лет стал необыкновенно проницаем, это относится и к деловому миру, и к культуре, и к миру технологий — ко всему. Интернет, телевидение, скоростные самолеты смешали все со всем, и это, конечно, нас не может не раздражать, но есть и положительная сторона проницаемости: мы стали ин-формированнее о других.
— И мне тоже. Миледи... что здесь неправильно?
Глава 4
— Я... я не понимала, пока я не пришла сюда... они хотят увидеть, не так ли? Они все. Они соберутся, чтобы увидеть их все. Все мои тайны.
Если бы муха могла выжить в стерильной лаборатории, то можно было бы услышать, как она потирает лапки. Четыре человека, склонившихся над продолговатой коробочкой, затаили дыхание.
— Я так не думаю. У нас у всех есть тайны, миледи. Это не повод для стыда.
Касательно бизнеса это звучит так: невыгодно быть недобросовестным бизнесменом. А также недобрым, непрофессиональным, несдержанным, нечестным, странным, нелогичным, склонным к предательству и так далее. Даже если такой человек со знаком минус работает не в маленьком городке, а в гигантском мегаполисе, где, казалось бы, легко затеряться — все равно невыгодно. В отдельно взятой профессиональной среде — будь то реклама, торговля, СМИ, финансы, шоу-бизнес, полиграфия, архитектура, строительство и прочие — недобросовестному бизнесмену сегодня не спрятаться. От него, как от камня, брошенного в воду, пойдут круги. Только не по воде, а круги в виде передаваемых из уст в уста сведений о том, что нужно опасаться сотрудничества с вот этим человеком, с вот этой компанией. Это правило касается людей на всех ступенях карьеры, от самого низа до самого верха.
Два эксперта в белых халатах взглянули на Малко, который в свою очередь посмотрел на генерала Рэдфорда, не скрывающего отвращения. Рядом с металлической коробочкой лежала бумага, в которую она была завернута: обыкновенная крафт-бумага. Имя и адрес Фостера Хиллмана были напечатаны на машинке под двумя швейцарскими марками.
Она прошла дальше в зал, туман почти скрыл её от Синевала. Он быстро оглянулся назад, где в дверях стояли при исполнении служебных обязанностей два охотника за душами. Часто он забывал об их присутствии, но они были там, причиняя такой же дискомфорт, о котором говорила Катс. Но альтернатива была бы ещё хуже.
Два часа назад пакет был опушен в почтовый ящик почтальоном. Агент, наблюдающий за квартирой Хиллмана, тотчас же доставил его генералу Рэдфорду, передавшему пакет в лабораторию из опасения, что в нем упакована взрывчатка.
Синевал сделал выдох. - У меня множество тайн, миледи. Некоторые из них заслуживают особого внимания... я пришёл сюда, чтобы раскрыть их. По политическим мотивам, но это едва ли соответствует духу церемонии, не так ли? Ну да ладно, я должен открыть вам тайну, которую никогда не рассказал бы никому другому.
Выгодно в сегодняшнем мире быть предусмотрительными, выгодно быть доброжелательными. Даже прекращая сотрудничество, выгодно делать это максимально мягко. Даже отказывая в чем-то, предусмотрительно делать это со всеми возможными извинениями и стараясь дать что-то взамен. Стараться не запомниться в негативном образе даже мимолетному деловому партнеру — это мудро.
— Я не любил Дирон. Я никогда никого не любил и сомневаюсь, что когда-либо полюблю. Я... уважал Дирон. Я восхищался ею. Она мне нравилась. Но она видела то, чем я стану, и она боялась этого. Если я перестану думать, я тоже буду бояться этого.
Коробочка весила не более двадцати граммов. По форме она напоминала безобидный параллелепипед. Но пакет был отправлен из Швейцарии, откуда прибыла красивая принцесса Нуш Риахи, тело которой находилось в данный момент в морге Нью-йоркского госпиталя в ожидании, что его востребуют.
Не удивляйтесь, что я несколько раз и так настойчиво повторяю довольно банальные, если вдуматься, истины. Постоянные контакты с людьми самого различного карьерного, социального статуса убеждают меня, что эти истины еще далеки от усвоения.
— Всю свою жизнь я искал власти, приближался к ней шаг за шагом. Я никогда не понимал почему, пока не попал в Собор. Мне нужна власть, потому что только тогда я смогу сделать то, что должен сделать.
Обыск в комнате Г5 отеля «Астория» ничего не дал. Было лишь установлено, что принцесса Нуш была разведена и много путешествовала по Соединенным Штатам, Европе и Среднему Востоку. Ее отец, миллиардер, жил в Иране. В Цюрихе у принцессы была личная картинная галерея, но она редко там появлялась.
— Миледи... я никогда не был предназначен править. Не было никакой божественной судьбы, никакого предначертания Валена. Я правлю сейчас, потому что я сам сделал себя правителем, и ни по какой другой причине.
В картотеках ЦРУ она не значилась. Эксперты тщательно обследовали ее личные вещи и багаж, не найдя никакой пленки, кода или микрофильма, то есть ничего необычного.
Как-то раз мне довелось быть организатором беседы в прямом эфире на телевидении. Тема для разговора была выбрана такая: «Женщина и интерьер», и не случайно — это происходило накануне 8 марта. Общаться со зрителями и отвечать на вопросы должны были два специалиста: опытный психолог — Елена, и сотрудник фирмы, занимающейся дизайном интерьеров — Ярослав. А дело в том, что я занималась продвижением услуг этой фирмы, и данная акция была одним из шагов в рекламной кампании. Я, естественно, ожидала, что предпраздничная программа будет скорее замечена телезрителями, чем обычная.