Я плыл сквозь камыши и пропустил ворога.
Там никто не думал о себе.
Здесь их ждет разочарование.
И в этом разочаровании они погибнут.
Как раз тогда, когда я опущусь и повернусь, —
Ты увидишь звезды.



Я начала с третьей строки, так как она показалась мне наиболее легкой для расшифровки. «Здесь» означало, что речь идет о Канзасе, где обнаружили записку. Ее нашли на пороге церковной общины местной богемы, где в последний раз видели пропавших четверых человек. Они погибнут, то есть получат свободу от своего разочарования. Он сам «освободит» свои жертвы, то есть похитит их и тем самым освободит от посторонних глаз.

У каждой веры свой рай. Валгалла – ад для того, кто алчет нирваны; небесный град Христа – кошмар для правоверных. Выбирая себе веру, мы в первую голову выбираем то, что она сулит как воздаяние. Но любая вера грозит стать сатанинской, ежели потщится строить здешний мир по образу и подобию своего рая – ибо свой рай она силком творит тогда как всеобщий.

Плавание сквозь камыши заставило меня вспомнить про захолустную сельскую местность в южных штатах, где было много этих растений. Затем я обратилась за помощью к Данте и гравюрам Доре и обнаружила там нужные мне зацепки. В Песне восьмой один из демонов по имени Флегий усаживает Данте и Вергилия в лодку и плывет с ними через реку Стикс, регулярно постукивая веслом по головам грешников.

Значит, Минос плыл по реке Стикс.[68]

В основании этаких потуг – подспудное неверие в догматы собственной же религии. Или ощущение личной греховности – настолько неискупимой, что свет за гробом уж не светит. Истинно верующий спокоен, его рай от него не уйдет. Но кто сомневается в жизни вечной или кто сомневается в себе – в том, что он после краткой земной круговерти окажется достоин горнего блаженства, — готов на все, лишь бы перетащить рай сюда, вкусить его плодов уже здесь, внизу. Пусть на совести черно, это не важно, рай земной внеморален, демократичен, как мягкая подушка, как теплый халат, как туалетная бумага.

Если похищение этих людей в Канзасе должно непосредственно следовать за убийствами в Мемфисе, значит, можно легко представить себе дальнейший путь: река Стикс, то есть Миссисипи.

Сзади раздались мягкие, быстрые шаги. Богдан хотел обернуться, но не успел. Глухой удар рухнул ему на затылок, легко положив конец несколько затянувшимся доброумным размышлениям; папирус под птичьими пальцами Мины, на который Богдан как раз смотрел, давяще полыхнул и погас, как перегоревшая лампа. Все погасло – мир перегорел. Богдан равнодушно выронил шапку и без звука повалился на руки одного из появившихся у него за спиною людей.

У матери где-то в спальне должна храниться большая карта автомобильных дорог. Через полчаса напряженных поисков и проклятий я нашла ее под стопкой старых книг, которые лежали на небольшой скамье под кроватью. Их никто не видел здесь уже несколько лет.

На первых двух страницах была изображена подробная карта автомобильных дорог США. Между Канзасом и Мемфисом находилось несколько водоемов: озеро Озаркс, озеро Кэш и несколько небольших речек. Однако самым большим водоемом была река Миссисипи.

Баг и Богдан 

Он пересек реку Миссисипи и пропустил ворота, потому что у ворот никто не думает о себе.

Но почему Канзас? Почему не Дэс-Мойнс, Линкольн или Сент-Луис? Или, к примеру, Литл-Рок? Во всяком случае, этот город находится гораздо ближе к Мемфису, а от Мемфиса всего пара часов до…

Мосыкэ, Спасопесочный переулок,

Значит, он не поехал к любому из этих городов потому, что направлялся к городу с ворогами. А здесь есть ворота, главный проход на Средний Запад и вообще к новым землям на Западе. И это место когда-то называлось Аркой. Арка Сент-Луиса?

7-й день двенадцатого месяца, четверица,

Согласно маминой карте, Сент-Луис расположен прямо на север от Мемфиса. А река Миссисипи протекает как раз между двумя этими городами и фактически соединяет их.

утро 

Однако в отчетах агентов ФБР говорилось, что никаких ритуальных убийств в Сент-Луисе не было. Он пропустил здесь ворота.

До центра Мосыкэ Баг добрался в наемной повозке такси не более чем за полчаса. На заднем сиденье напряженно затихли недоумевающие студенты: Баг ничего не стал им объяснять, поскольку и объяснять-то, в сущности, было нечего. Баг, как и они, знал только, что их в Спасопесочном переулке с какими-то чрезвычайными новостями ожидает Цао Чунь-лянь. Когда он дал отбой, Хамидуллин с Казаринским лишь глянули вопросительно, и Баг буркнул: “Надо ехать”, — и в глазах их был вопрос, и ланчжун кивнул: конечно же, едем вместе, куда же вас девать… О Стасе Баг даже не вспомнил.

В «Аду» Данте река Стикс протекает между башней и воротами. Но сначала идет башня, а потом ворота. Я не знала никакой башни в Мемфисе, но там находится огромный спортивный комплекс в форме громадной пирамиды. Я решила остановиться на этом варианте за неимением другого.

Всю дорогу в голове Бага соскучившейся по свободе птицей бился вопрос: что могло случиться? что могло произойти такого, от чего Чунь-лянь – именно так, по-свойски, Баг нежданно для себя в сердце своем назвал прелестную ханеянку да и не спохватился, хотя, вообще говоря, было то не совсем сообразно, — говорила шепотом? В конце концов, нервно раскуривая очередную сигару, укорил себя Баг, именно я несу за нее ответственность – как наставник, вызвавший в Мосыкэ студентов для участия в, гм, практических занятиях на местности.

И все же мне нужно было проявлять определенную осторожность в выводах. В предыдущих посланиях Минос никогда не оставлял никаких намеков на архитектуру или географические ориентиры. Первое послание обнаружили на телах погибших или около них. А это, из Канзаса, было просто подброшено под дверь церкви. На нем было гораздо больше абстрактных стрелок, указывающих на предполагаемое место преступления.

Идея привлечь студентов к расследованию, доселе казавшаяся Багу весьма хитроумной, теперь предстала перед честным человекоохранителем своей оборотной стороною.

Я снова вернулась к Данте и перечитала весь текст поэмы вплоть до уже хорошо знакомых мест из Песен V–XI. Одни образы то и дело ускользали от моего внимания, другие остались в памяти. Неудивительно, что Доре сделал такие превосходные иллюстрации к этой бессмертной поэме.

“Что она там придумала? Во что влипла?!” — думал Баг.

В Песне восьмой Данте упоминает одну из многочисленных душ:

Миновали яркий, празднично разукрашенный в преддверии близкого уж Нового года “Дитячий Свит”.



«Хватай Ардженти!» — было общим криком;
И флорентийский дух, кругом тесним,
Рвал сам себя зубами в гневе диком.
Так сгинул он, и я покончу с ним…



Миновали громадное здание Музея щитов и мечей с высоченным привратным изваянием его основателя и первого хранителя, Феликса Холодная Голова – сей великий искусствознатец, литвин по происхождению, еще до того, как на основе личного собрания открыл для народа свой знаменитый бесплатный музей, прославился тем, что в течение пятнадцати лет ни днем ни ночью не снимал особо полюбившегося ему наголовного шлема с искусной насечкою; от того шлема и пошло его прозвище.

В примечаниях Пински говорилось, что в реальной жизни Филиппо Ардженти был одним из врагов Данте, прославившимся своим диким и необузданным нравом.

Свернули в Лицедейский проезд.

Баг ерзал в нетерпении: ловил себя на том, что хочет потеснить водителя у руля и утопить до предела педаль газа, — скорость движения повозки казалась ему явно недостаточной. Он ездил иначе, даже когда не торопился, а уж если случай из ряда вон… Тогда Баг не ездил – летал.

Промелькнула улица Святознаменская, и повозка выскочила на площадь Орбатских Врат.

— Стоп! — скомандовал Баг – повозка, лихо взметая снег, притерлась у обочины, — не глядя на счетчик, вознаградил водителя полной связкой чохов и выпрыгнул на тротуар. Хлопнули задние дверцы: Казаринский с Хамидуллиным уже стояли рядом.

— Дальше пойдем пешком.

Иногда я начинала верить, что убийца моей сестры пытался быть похожим на Данте, но чем больше я вчитывалась в поэму, тем больше понимала, что это не так. Данте был покорным, аккуратным и осторожным, а этот ублюдок, рыскающий сейчас по всей территории Соединенных Штатов, несомненно, мнил себя Миносом, великим знатоком грехов, высокомерным и самонадеянным.

Скорым шагом они пересекли площадь, торопливо прошли мимо знаменитого трехэтажного ресторана йогической кухни “Прана” и оказались в устье многолюдного Орбата; Баг, не глядя на лавки, двинулся в глубь улицы. Мимо мелькали переулки: Орбатский, Среброслитковский, Большой Никола-песочный, Малый Никола-песочный…

Потребовалась пара дней, чтобы я полностью свыклась с мыслью о полноправном сотрудничестве с ФБР. Это означало, что отныне я могла звонить Пирсу и задавать ему вопросы, имеющие хоть какое-нибудь отношение к расследуемому делу. Когда я спросила его насчет предполагаемого убийства в Сент-Луисе или хоть каких-то инцидентов, которые можно было бы считать делом рук серийного убийцы, он пообещал все проверить, а потом позвонил мне через час и сообщил, что, согласно отчетам местного отделения ФБР, в Сент-Луисе никаких происшествий подобного рода не было.

Впервые за последние дни Баг чувствовал себя на своем месте.

На углу Спасопесочного он остановился и обернулся к студентам.

— Смотреть внимательно, — отрывисто бросил ланчжун, мазнув колючим взглядом по лицам Казаринского и Хамидуллина: студенты, похоже, прониклись важностью момента, и даже на невозмутимом обычно лице Хамидуллина явственно проступило волнение. — Внимания не привлекать. Делать вид, что гуляете. Ни во что без моего приказа не ввязываться! Держаться недалеко от меня. — И, смиряя стремительность шага, свернул в переулок. Хамидуллин и Казаринский, состроив по возможности беспечные лица праздных гуляк, двинулись за ним – в некотором отдалении.

— Но поскольку вы сейчас на связи, — неожиданно продолжил он, — я хотел бы просить вас совершить со мной небольшое путешествие.

“Ну и название… Странные они, эти мосыковичи… От кого и зачем они спасали песок?” — отстраненно промелькнуло в голове.

А, нет! Стыдно тебе, Багатур “Тайфэн” Лобо! Вон же в конце переулка храм православный. Верно, церковь Спаса и есть. Но зачем же строить на песке?! Разве ж это сообразная основа для храма? Еще Конфуций в двадцать второй главе “Бесед и суждений” предостерегал благородных мужей: не возводите строений на песке. А уж храм-то…

Я еще не привыкла к дружескому расположению со стороны Пирса, но решила ответить с достоинством:

Ладно.

Вот и восьмой дом.

— Куда именно?

Где же Чунь-лянь?

Где наша ханеянка?

Баг остановился против дома, достал из рукава кожаный футлярчик, из футлярчика – очередную сигару и, прикуривая, незаметно огляделся.

— В Денвер. Я сообщил в Квонтико, что у нас есть некоторые зацепки по делу Висперера, и они так обрадовались, что разрешили мне отправиться в Колорадо для уточнения некоторых деталей.

В сумраке подворотни дома напротив – девятого – появилась неясная фигура, легко взмахнула рукой.

Она?

— Агентам ФБР так легко перепрыгивать из одного штата в другой? — поинтересовалась я.

Тьфу, не видно.

Она!

И сделав незаметный знак студентам оставаться на месте, Баг направился к подворотне.

— Нет, нелегко, — ответил он. — Но для меня они готовы сделать некоторые исключения.

Когда Цао Чунь-лянь и Баг надежно укрылись за мусорными баками, в изобилии стоявшими к услугам жильцов в длинной, извилистой подворотне, честный человекоохранитель взглянул на девушку вопросительно, и ханеянка, придвинувшись к нему так близко, как позволяли приличия (Баг внутренне вздрогнул, даже растерялся, но могучим усилием воли взял себя в руки), зашептала:

— Драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо, докладываю! Мы составили план… Ханеянка выглядела усталой.

— Об этом мне уже рассказали, — прервал Баг. — Вы собирались проверить версию лубков. И что, собственно, мы делаем здесь, — он иронически кивнул в сторону баков, издававших легкий по случаю морозца аромат, — в этом чудесном месте?

Когда он произносил эти слова, я живо представила, как он постукивает по полу своим деревянным протезом.

— Недостойная студентка просит ее выслушать. — Цао Чунь-лянь слегка покраснела и стала еще прелестнее. Баг на мгновение отвел глаза. “Амитофо… До чего она похожа на принцессу, до чего похожа…” — Зная, как отцелюбив драгоценный преждерожденный есаул Крюк, вчера я отправилась в лубочные торговые ряды и провела там весь день. Я рассчитывала, что он непременно должен здесь появиться, — ведь в восьмой день празднуют память Михайлы Козацкого, и любой козак, по обычаю, непременно к этому дню подносит родителям лубок с благопожеланием. — Ханеянка, видя, как вопросительно поднял Баг левую бровь, очаровательно смутилась. — Я побывала в церкви и все подробно разузнала: как и что… Так что если не вчера, то уж сегодня непременно он должен был появиться у лубков, так я рассудила. И вот я заняла столик в чайной на углу, из окон которой ряды как на ладони (“Значит, не мерзла”, — с облегчением подумал Баг), временами выходя оттуда оглядеться. Так прошел весь день, и я стала думать, что уж сегодня он не придет, тогда, значит, завтра… но ближе к вечеру мне улыбнулась удача. У крайнего ряда появился искомый объект, — ханеянка опять смутилась, — то есть ваш сослуживец, есаул Крюк. Некоторое время он разглядывал лубки, потом купил один – новогодний, с летучей мышью, какие покупают обычно для старших родственников. Купил. Тут к нему подошел какой-то преждерожденный: высокий, одет в темное, в такой мохнатой шапке, что лицо я не разглядела. Они о чем-то поговорили коротко и вместе пошли прочь. Я скрытно последовала за ними и проводила до этого самого места. — Цао Чунь-лянь кивнула в сторону дома напротив.

— На борту самолета я дам вам копию файла из Канзаса, чтобы вы могли детально изучить всю полученную информацию. Возможно, ваш Данте поможет нам еще дальше продвинуть расследование.

— Ну так и отчего же вы не вернулись в гостиницу и не сообщили, что задание выполнено? — нахмурился Баг. Великий Будда, девочке сказочно повезло: в многолюдном городе практически случайно она наткнулась на Крюка – удивительное, раз в жизни бывающее совпадение! — Ведь вы нашли того, кого нужно?

— Я… — Цао Чунь-лянь замялась. (“Ну вылитая Чжу Ли… Да что я, в самом деле?!”) — Я решила проверить… Ну… Ведь ваш драгоценный сослуживец Крюк мог просто зайти к знакомому, а жить совсем в другом месте… А я хотела, чтоб наверняка…

Он попросил меня быть готовой к концу рабочего дня и добавил, что самолет вылетает из аэропорта Нэшвилла ровно в шесть часов.

Баг сокрушенно покачал головой. Он все пуще раскаивался в том, что вызвал студентов в Мосыкэ и дал им это поручение. Ведь сущие же дети еще!..

— Ну и?..

~ ~ ~

— Ну и вот, — приободрилась Чунь-лянь и бойко, с легким торжеством продолжала: – Дальше, драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо, оказалось, что ваша ничтожная студентка не напрасно провела в засаде несколько лишних часов. — (“Значит, все же мерзла. Среди этих бачков”.) — Было уже довольно поздно, давно зажгли фонари и улицы почти обезлюдели, когда ваш драгоценный сослуживец со своим знакомым вышли из дома и направились в сторону Мидэ-гуна. Я – следом. Они приблизились к странной постройке – такая вроде бы пирамида с надписью “Мина”, это здесь, рядом, и уже хотели было поперек переулка направиться к ней, но… буквально отшатнулись назад, потому что как раз в этот миг какой-то одинокий человек… не очень высокий, кажется в очках, или мне показалось, ну в общем, что-то блеснуло на его лице в свете фонаря… Медленно, будто гуляя, он шел по той стороне, где пирамида, потом поднялся по ступеням к ее входу… я так поняла, что ваш драгоценный сослуживец и его спутник не хотели, чтобы их видели. А тот человек скрылся в пирамиде, и… объект и его спутник, укрывшись за углом дома, стали ждать. Они точно ждали – я видела, как то и дело ваш драгоценный сослуживец поглядывал на часы. По-моему, они нервничали. Было очень тихо, и до меня время от времени даже доносились их голоса, спутник объекта один раз сказал: “Заснул он там, что ли?” А сам объект ответил: “По-моему, я его узнал… Если так – он не спать сюда пришел. Может, это даже и не случайность…” А еще минут через пять решительно так приказал спутнику: “Все, поджимает. Пошли. Только легонько, без членовредительства… Он…” И еще что-то тихо сказал, я не расслышала. Они бегом двинулись к пирамиде и скрылись внутри, и очень скоро ваш драгоценный сослуживец и его знакомый вытащили из пирамиды большой тюк – не менее шага в длину, по виду – тяжелый, и понесли его прочь. Мне показалось странным, как они шли с этой своей ношей. Словно старались, чтобы их никто не заметил, что ли. Ночь на дворе глубокая, на улицах ни души, а они озирались. Один вперед несколько раз выходил, к перекресткам, по сторонам смотрел, потом возвращался – и опять несли. И несли как-то очень бережно… Один – не тот, что есаул Крюк, — кому-то очень коротко позвонил по дороге, но я не слышала ни слова, боялась слишком уж приближаться… Когда вышли к Орбату, — Цао Чунь-лянь старательно подчеркнула “о” в названии улицы, — то сначала стояли на углу, пережидая, пока проедут две повозки, и только потом почти бегом бросились, свернули в Спасопесочный – в этот же дом. Ни есаул Крюк, ни кто другой с тех пор не выходили, — закончила студентка и уставилась на Бага в упор.

Однажды в Атланте, когда я еще работала в качестве самого обыкновенного полицейского и ходила в голубой униформе, один психолог предложил мне принимать очень популярное в то время лекарство. При этом он добавил, что прозак или зулофт слабо воздействуют на нервную систему и не приведут к неблагоприятным последствиям. Именно этого психолога прикрепили ко мне после того, как я огрела рукояткой пистолета одного человека, подозреваемого в изнасиловании. Психолог объяснил, что это не депрессия, а самое обыкновенное нервное перенапряжение, что я слишком чувствительна к подобного рода вещам и что очень часто чувство тревоги заставляет меня видеть преступника почти в каждом подозреваемом. Другими словами, я всегда была настороже и не позволяла себе расслабиться. Дескать, сератонин, который другим людям помогает справиться с нервными нагрузками и обеспечивает их нервной системе надлежащий отдых в течение длительного рабочего дня, совершенно высох в моем мозгу, обнажив оголенные и беззащитные нервы. Именно поэтому, сказал он, я всегда ищу врагов. А зулофт должен помочь мне восстановить благотворное действие этого вещества.

Во взгляде ее был скрытый вызов, причины коего Багу были не совсем ясны. То есть – с одной стороны, понятно: вот-де я какая, как ловко с заданием справилась, нашла Крюка, да еще и более того, проследила до дома, да еще поболе – видела, как что-то несли скрытно. С другой – вызов этот был какого-то иного свойства… Разбираться с этим было недосуг. Сейчас Бага гораздо больше интересовали загадочные маневры Крюка. Мягко говоря, подозрительные.

Я никогда не принимала этот препарат, потому что не доверяла психологу. А теперь я не доверяла Пирсу. Даже сейчас, когда он пригласил меня в отделение ФБР, предоставил мне файлы и усадил в самолет, который должен доставить меня на место преступления, я не доверяла ему. Ведь это тот самый человек, который бесцеремонно допрашивал меня в своей комнате, пытаясь выведать, каким образом я получила в свое распоряжение секретные файлы ФБР. Именно он отстранил меня от работы, а сейчас ведет себя так, словно является моим непосредственным начальником и может помыкать мной, как собственным подчиненным.

А больше всего меня возмущал тот факт, что Маккейба это, кажется, совершенно не волновало.

— Гм… — промычал Баг, отведя взгляд. — Интересно… А если бы вас, преждерожденная Цао, спросили, что, по-вашему, могло быть в том тюке, что бы вы предположили?

Когда я пришла в отдел, чтобы забрать свой полицейский значок и пистолет, Маккейб заверил меня, что мой временный перевод в ФБР продлится недолго и они сами будут контролировать применение оружия, его регистрационный номер и количество патронов. Он добавил, что для меня это будет временная работа, поэтому ФБР нет смысла выдавать мне оружие, когда у меня есть собственное. Теперь это оружие находилось вне юрисдикции отдела по расследованию убийств полицейского департамента Нэшвилла, и на него распространялись более широкие права Федерального бюро расследований.

— Я ответила бы, драгоценный преждерожденный Лобо, что это было очень похоже на человека, закатанного в какую-то плотную ткань, — на едином дыхании выпалила ханеянка.

Меня раздражало то, с каким невозмутимым спокойствием Маккейб подписывал мои бумаги, потом доставил их в соответствующий отдел на первом этаже, откуда они должны были отправиться в Вашингтон. Меня беспокоил тот факт, что Маккейб, которого я всегда уважала и которому безоговорочно доверяла, почему-то избегал смотреть мне в глаза. Он мало говорил, хотя все же пожелал удачи, когда я выходила из его кабинета.

“Три Яньло! Или поперли какую-то ценность. Или… Или?! Это же храм, пирамида-то!”



— И этот тюк, значит, здесь, в доме?

Агент Пирс вручил мне временный знак ФБР — небольшую картонную карточку с моей фамилией, отпечатанной поверх федеральной печати. Она даже не была ламинирована. Откровенно говоря, я ожидала от федералов большего, несмотря на свой статус временного сотрудника.

— Точно так, драгоценный преждерожденный Лобо! Я осмотрела дом, в нем только одна дверь, и за всю ночь никто не входил и не выходил. Конечно, можно было бы вынести тюк через крыши… Тут крыши плотно прилегают друг к другу. Можно далеко уйти…

Изучение файла из Канзаса отняло у меня большую часть полета. Между тем Пирс пил виски, а потом задремал в кресле. Я тоже хотела поначалу присоединиться к нему и заказать немного бурбона у официанта, который обслуживал нескольких агентов на борту небольшого служебного самолета ФБР. Но мне очень не хотелось создавать у него превратное представление о себе. Впрочем, мне вообще не хотелось создавать о себе какое бы то ни было впечатление. Все, что хотела знать, так это то, что произошло в Канзасе.

“Это что же, она тут всю ночь торчала?!”

— …Но верхние задние окна последней лестничной площадки выходят как раз в стык крыши соседнего дома, пролезть худому человеку можно, а вот тюк вытащить – не получится. По всему выходит, что тюк еще в доме, драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо.

На самом деле похищение людей произошло не в церковной общине, а скорее в компании по производству натуральных соков. Местная фирма под названием «Братья Лэндли инкорпорэйтед» производила некоторое количество соков из моркови, томатов и фруктов, снабжая ими небольшие независимые магазины Канзаса и постоянно расширяя поставки в магазины экономически чистых продуктов. Эта компания была основана семь лет назад и добилась за это время значительных результатов. Однако в начале этого года одна из местных газет подняла шум по поводу того, что один из совладельцев компании Джордж Лэндли приспособил пустующие земли своей фирмы для культивирования и выращивания разнообразных галлюциногенных грибов. Тут же разразился громкий скандал, в ходе которого Лэндли пытался доказать, что эти грибы не предназначены для коммерческих целей или получения прибыли посредством их распространения. Он убеждал, что они использовались исключительно для духовных ритуалов, которые его коллеги проводили с момента основания общины. На самом деле с помощью этих ритуалов им удалось привлечь к себе внимание отдельных молодых людей, которые присоединились к общине Лэндли. В результате судебного разбирательства Джордж Лэндли попал в тюрьму, плантации грибов были уничтожены, грибы конфискованы агентами ДИА, а компания закрыта. Однако его сторонники продолжали собираться на ферме, жевать грибы и поклоняться духам моркови и помидоров, вспоминая добрым словом основателя своей общины. Многие жители Канзаса были удивлены этим обстоятельством, многих возмущало бездействие властей, а самые рьяные защитники нравственности и порядка стали засыпать письмами редакцию местной газеты. Правда, находились и такие, кто одобрял преданность последователей Лэндли (как они себя называли) своим религиозным идеям. Они считали, что, несмотря на использование галлюциногенных грибов для ритуального служения, эти люди все равно сохраняют верность законам природы и защищают ее в меру своих сил и возможностей.

Воцарилось молчание. Баг думал.

— Вы дрожите, — строго заметил он.

Исчезновение четырех человек — одной женщины, двух мужчин и двенадцатилетнего мальчика — сначала якобы доказывало правоту непримиримых противников этой секты. Эти четыре человека фактически раскололи город на два противоборствующих лагеря, и многие опасались преследования со стороны закона. Но потом было подброшено это письмо, которое сразу же попало в руки агентов ФБР, и вскоре вся шумиха в печати постепенно пошла на убыль. Но не потому, что люди утратили интерес к этой истории, а потому, что ФБР сделало все возможное, чтобы приглушить резонанс от этого дела.

— Нет, драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо!

Федеральные агенты из города Оклахома действовали быстро и напористо и в течение короткого времени составили полную характеристику пропавших людей. Сара Грин и ее сын Тэйлор были членами религиозной общины Лэндли и работали в его компании последние три года. Двенадцатилетний Тэйлор, по словам бывшего мужа Сары, никогда не принимал участия в грибных ритуалах, в то время как сама Сара была одной из наиболее активных жриц этого культа.

— Не спорьте. Вам холодно. — Баг испытал внезапный приступ нежности: хотелось сорвать с себя халат и укутать ее, хрупкую, прелестную, укутать и греть, греть, греть, и молча смотреть, как она улыбается… — Вы совершенно замерзли… преждерожденная Цао.

(«Я думаю, что именно так их следует называть», — сообщил пребывающий в отчаянии и убитый горем отец.) Реджис Лэндли, младший брат Джорджа, встречался с Сарой в течение всего последнего года. Со временем она переехала к нему в его большой частный дом на территории фермы. Шон Котто был самым последним из тех, кто присоединился к церкви Лэндли. За день до исчезновения он ужинал с семьей Лэндли и остальными членами секты, пропавшими на следующий день. Когда агенты ФБР спросили Джорджа насчет Шона Котто, тот ответил, что это был хороший парень, который работал на ферме только один месяц, но уже успел зарекомендовать себя в качестве отличного работника и активного сторонника традиций и ритуалов общины. «Он даже стал вегетарианцем, — добавил Джордж, — хотя мы не принуждали его к этому. Он сделал это самостоятельно. Правда, за исключением одной вещи: он так и не смог отказаться от колбасного фарша».

Ханеянка отвела взгляд и покаянно опустила голову.

Агенты ФБР тщательно осмотрели дом Реджиса, но не обнаружили там ничего подозрительного. Зато городская квартира Шона Котто заставила их призадуматься. Она была совершенно пустой. Там не было ничего, кроме мебели, чайника и сковородки, которыми хозяйка дома снабдила странного квартиранта. И этот Шон Котто тоже пропал. Однако агентов насторожила не пустая квартира, а тот факт, что все вещи, дверные ручки и вообще все то, к чему обычно должен прикасаться человек, оказались самым тщательным образом протерты мокрой тряпкой. Причем это отняло у него немало времени, так как начал он, судя по всему, от самой дальней комнаты и закончил входной дверью. Агентам так и не удалось обнаружить ни единого отпечатка пальцев.

Из всего этого федеральные агенты сделали вывод, что если когда-нибудь их тела и обнаружатся, то их будет не четыре, как следовало ожидать, а только три.

— Так нельзя, — стараясь смягчить голос, втолковывал ей Баг, — это же безобразие, драгоценная преждерожденная. Ведь есть телефон, вы должны были позвонить. Я же ясно сказал: при возникновении любых ситуаций. Звонить. Мне. Сообщить. Человекоохранитель должен выполнять распоряжения.

Во время чтения этих документов у меня зародилась своя теория на этот счет: Минос искусно выстроил дружеские отношения, завоевал доверие своих новых друзей, расставил сети, завлек их туда, а потом, в самый последний момент, ловушку захлопнул.

Цао Чунь-лянь не поднимала глаз.

~ ~ ~

— Это было в комнате общежития Университета Колорадо в Денвере, — сказал Пирс. Мы сидели на заднем сиденье огромного «форда», за рулем которого находился еще один агент ФБР, выглядевший чуть моложе меня. — Студент выпускного курса по имени Тео Саймон записался на занятия только в этом семестре, но так и не появился на них, а потом ушел. По всем предметам получил одни двойки. Кроме того, отличился необыкновенной склонностью к чистоте и не оставил после себя ни единого отпечатка пальцев. То, что они обнаружили в его комнате, заставило сразу же вызвать полицию. А полиция Денвера тут же вызвала нас.

— Я понимаю, вы хотели как лучше, вы хотели отличиться. Но главное для человекоохранителя – умение работать в команде, с напарниками, не ставя под удар задание в целом из самолюбия, — наставлял девушку Баг, а потом вздохнул и подумал мельком: “Попробовал бы меня кто-нибудь заставить работать в команде, когда мне было столько, сколько ей сейчас…” — Ладно, ваше поведение мы обсудим позднее. Сейчас – к делу. — Он подошел к выходу из подворотни и окинул внимательным взглядом дом напротив. Дом, в котором, если верить Чунь-лянь, скрывался – своей волей или нет – есаул Максим Крюк.

Я постоянно что-то рисовала в блокноте, чтобы отвлечь себя от мыслей о сигаретах. Два дня воздержания давали о себе знать, хотя мне казалось, что я уже давно избавилась от этой пагубной привычки. Я быстро написала крупными буквами «Тео Саймон», после чего стала менять местами отдельные буквы. Это была довольно легкая анаграмма. Фамилия «Саймон» легко превращалась в «Минос», а имя «Тео» само по себе означало «Бог».

Пирс заглянул в мой блокнот.

— Да, мне тоже пришла в голову эта мысль, поскольку вы уже объяснили мне свою теорию.

Три этажа по два окна в каждом – небольшой, типично мосыковский особнячок постройки середины позапрошлого века, окрашенный светло-зеленым, основательный, крепкий и на вид уютный. Парадная дверь в первом этаже, рядом – доска, на которой белеют разноразмерные бумажки. Положим по одной квартире на каждый этаж, больше-то вряд ли, да и то – комнаты по четыре, тесновато будет. Неказистое жилье.

— Что они нашли в этой комнате?

Пирс посмотрел на центральную часть Денвера, потом поднял глаза на возвышавшиеся за городом скалистые горы.

По обеим сторонам – двухэтажные дома с пологими, примыкающими почти вплотную к стенам восьмого дома крышами; с этих крыш удобно заглядывать в окна третьего этажа. Еще дальше слева по улице – трехэтажный же особняк темно-зеленого цвета, но роскошный, с небольшим садиком, забранным чугунной решеткой; перед входом – будка охранника и большая бронзовая дщица с крупными знаками: апартаменты североамериканского торгового представителя в Мосыкэ. Мимо будки, о чем-то оживленно беседуя, как раз прошли Хамидуллин с Казаринским.

— Что-то вроде рисунков. Нет, не рисунков, а скорее фотокопий. Не хочу забивать вам голову тем, что услышал от других людей. Думаю, будет лучше, если вы увидите сами и составите собственное представление об этих вещах.

Он говорил со мной таким тоном, словно я была крупным специалистом в этом деле.

Да не замешаны ли тут, не дай Будда, иноземцы?



Переулок пуст. Кроме студентов и Бага с Цао Чунь-лянь – никого. Лишь у дальней церкви несколько человек: мужчины. Сдернув шапки, истово крестятся перед входом.

Комната была ужасной, как, впрочем, и все подобные комнаты в общежитиях по всей стране. Ее стены были выложены из шлакоблоков. Много лет назад я сама жила в такой же комнате в общежитии Университета Эмори. Правда, стены моей комнаты были выкрашены в белый цвет, а здесь они были покрыты светло-коричневой краской. Но все равно невозможно было не заметить горизонтальные и вертикальные линии, пересекающие всю стенку, как в очень чистой тюремной камере с минимальной охраной.

Итак…

В комнате стоял стол, прикрепленный болтами к стене, со столешницей из пластика под дуб. Стоявший под столом пластиковый синий стул совершенно не сочетался со столом и ярко выделялся на фоне всей комнаты. Комната довольно чистая, а пол, покрытый сероватым линолеумом, был чисто вымыт. Не оставалось никаких сомнений, что вся эта чистота наведена здесь нашим подозреваемым, который работал в перчатках: тщательно вымыл пол, вытер стол, аккуратно заправил кровать и протер даже металлическую раму. Я решила не заходить в ванную комнату, так как Пирс уже предупредил, что там ничего интересного не обнаружено. Мое внимание привлек ряд рисунков, прикрепленных к стене прозрачной липкой лентой.

Похоже, наше практическое занятие перерастает свои первоначальные рамки и выливается в нечто большее. Ибо мы имеем пропавшего есаула Крюка, который в паре с неким неизвестным вчера ночью занес в этот домик какой-то тюк, удивительно напомнивший ханеянке завернутого в ткань человека. Из храма Мины, между прочим. Странные стали появляться в Поднебесной верования, ой, странные! Жаль, конечно, что Чунь-лянь не могла удостовериться, остался ли в храме после ухода Крюка с товарищем тот, пришедший раньше, в очках… Вот тут бы ей с однокашниками и связаться, и работали бы вместе: один туда, второй сюда… Эх, юность – лишь бы впечатление произвесть…

Всего я насчитала шесть штук. Но меня поразили даже не сами рисунки, а их последовательность и композиция. На первом плане были изображены обнаженные люди, которые, казалось, застыли в позе танцовщиков. Их головы были повернуты в одну сторону, а руки раскинуты в разные стороны, указывая либо на землю, либо на небо.

Поставлю ей это на вид потом… когда согреется.

Мне сразу стало ясно, что это фотокопии черно-белых гравюр прошлого века. Об этом красноречиво свидетельствовали объекты, изображенные на заднем плане, среди которых различались невысокие холмы и живописные сельские дома, приютившиеся на склоне между разлапистыми деревьями. Высокие арки и сводчатые окна и двери говорили о том, что это какая-то другая страна, не Америка. Но какая? Франция? Испания? Сельский ландшафт был тихим, умиротворяющим и напоминал старые пасторальные пейзажи с непременной церковной колокольней на заднем плане.

Ладно. Налицо нечто, что требует немедленного вмешательства. Если еще не поздно… Что же они вынесли такое из пирамиды? Или… кого же?

На каждом листе была изображена одна-единственная обнаженная мужская фигура. Правда, трудно было сказать, был ли это один и тот же человек. Вполне возможно, что эти шестеро иллюстрировали различные состояния смерти. Но действительно ли они были мертвы? Ведь художник изобразил их идущими — словно направляющимися от деревни к зрителю.

Художественная манера напоминала Доре, изобразившего страдающие в мучениях души в своем аду. Единственное различие состояло в том, что здесь фигуры были показаны более детально и с очень близкого расстояния. Чтобы так подробно изобразить человеческие тела, надо было стоять перед ними с карандашом и бумагой в руке.

— Ну, — Баг вернулся к мусорным бакам, где все еще стояла пристыженная студентка, — признайтесь, преждерожденная, на крышу уже лазали? Говорите-говорите, чего уж…

На теле первого мужчины отсутствовала только кожа. Все его мышцы были напряжены, а на лице застыло какое-то равнодушное выражение, словно он позировал художнику в тот момент, когда искусный хирург срезал с него кожу, обнажая выпуклые мышцы тела.

Помедлив самую малость, Цао Чунь-лянь кивнула.

Лицо второго мужчины было перекошено от боли и повернуто вверх, к небу. Губы были слегка раскрыты, как будто он пытался хоть как-то выразить невыносимую боль. Мышцы его рук и шеи были выписаны более детально и очень реалистично, так что походили на куриные ножки, которые так любил мой сын Серхио.

— Прекрасно. Надо думать, вас никто не заметил?

Пирс приказал агентам покинуть комнату. Теперь в ней остались только я и эти рисунки с обнаженными телами, причем на том самом месте, где еще совсем недавно стоял Минос, уставившись на эти гравюры.

Отрицательно помотала головой.

— Что-нибудь полезное увидели? Чунь-лянь подняла на Бага глаза, и тот с удивлением обнаружил, что в ее взгляде нет ну ни капельки раскаяния; наоборот – студентка очень старалась, да не успела до конца стереть с лица… улыбку.

Третий человек был более открыт для наблюдения. Сквозь его тонкие, почти прозрачные мышцы проглядывали ребра и грудная клетка. С его левой руки была срезана тонкая полоска мышечной ткани, которая когда-то соединяла его пальцы с локтевым суставом, а сейчас свисала вниз, почти касаясь земли. Он был повернут вправо, открывая зрителям отчасти обнаженный череп. Огромный кусок мышечной ткани был срезан с шеи и заканчивался в нижней части предплечья, свисая, как и в первом случае, вниз. Такие же полоски тканей были срезаны на его обеих ногах и держались лишь на коленных суставах. Было видно, что острое лезвие ножа аккуратно срезало его половой орган, а два больших красных круга показывали то самое место, где когда-то скапливалась кровь во время эрекции. Сейчас там было пусто, и только небольшой овал остался на том месте, которое служило для прохождения мочи.

— В тех окнах, что сбоку справа, — указала она, — там, драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо, прихожая и одна комната. Обстановка вполне простая. Я видела несколько человек – такие… здоровенные… неприятные… Пили, кажется, чай и играли в кости.

Четвертый человек стоял в расслабленной позе крайнего удивления. Одна из его рук была приподнята вверх и указывала куда-то вперед, другая свободно свисала вниз. На его плечах виднелись освобожденные от мышечной ткани кости, все еще прикрепленные друг к другу. Его лицо было искажено гримасой удивления, а торчащие зубы говорили отом, что мышцы лица, включая губы, аккуратно срезаны.

— А есаул Крюк? И тот, второй?..

Пятый человек был еoе больше открыт для наблюдения: левая нога разрезана до костей, мышечная ткань на икрах болтается, словно толстая штора, подбородок расчленен, а мышцы развернуты в обе стороны, обнажая белые кости, свисающий через зубы язык тоже разрезан. Да и глаз у него фактически не было.

— Драгоценного есаула Крюка среди них не было, а второго я толком не разглядела… А слева все окна занавешены плотно, даже свет не пробивался. Или там не зажигали света.

Что же до шестого, так тот был вообще вывернут наизнанку, а внутренняя полость освобождена от кишок так, что можно было подробно изучать все внутреннее строение скелета. Сам же он не стоял, а висел на веревке, привязанной к костям его шеи. Подбородок отсутствовал, и можно было видеть два отверстия вместо ноздрей. Рядом с ним висел какой-то странный предмет с двумя трубочками, похожий на раковину. Это была его диафрагма.

— А чердак?

— Чердак?..

Все мышцы на этих телах были помечены мелкими курсивными буквами, которые напоминали по своей форме какие-то писания эпохи Возрождения. А некоторые кости были обозначены такими же мелкими греческими буквами.

Баг сокрушенно вздохнул.

Эти люди были живыми, но вместе с тем мертвыми.

— Ладно, разберемся с чердаком. Показывайте дорогу на крышу.

— Детектив Чакон!



Голос Пирса заставил меня очнуться от этого кошмарного сна. Я повернулась к нему.

— Ну и что вы думаете по этому поводу? — спросил он.

Получасом позже 

Я снова повернулась к рисункам, посмотрела на номера, которые стояли в углу каждого листа, и прокашлялась.

Чердак в доме был. Как дому без чердака? Но единственное его окошко надежно заколотили специально подогнанными досками – от голубей, любящих погреться у печных труб и, возвышенно курлыкая, справить нужду рядом с ними. Голубь нынче пошел крепкий да рослый, и в стремлении очутиться на вожделенном чердаке, у теплых труб, традиционно тонкую заградительную фанерку выбивал с налета грудью, даже не заметив. Так что – доски, только доски.

— Нет сомнений, что это рисунки из какой-то книги. Здесь видна их последовательность: страницы 178, 179, затем пропущено несколько страниц вплоть до 184, 187 и 190. А между рисунками помещен какой-то текст. Думаю, что это пояснение к пронумерованным мышцам. Похоже на какой-то учебник по анатомии человека. — Я сказала это как можно более спокойно, но мой голос дрогнул, словно намекая на то, что ему известно нечто большее, чем эти простые слова.

— И никаких отпечатков пальцев на этих листах или на липкой ленте, — заметил Пирс. — Все начисто вытерто, как, впрочем, и все предметы в этой комнате. Что же касается бумаги, то такую можно найти в любом магазине канцелярских товаров. То есть ничего особенного, хотя нам придется отправить ее нашим девушкам на лабораторный анализ.

Вообще при ближайшем рассмотрении дом оказался довольно запущенным, явственно требовал капитального ремонта, и довольно странно выглядели при таких обстоятельствах белые разномерные бумажки на доске у входной двери, оказавшиеся объявлениями о сдаче квартир внаем. Выходило, что свободны чуть не все квартиры, кроме одной, на третьем этаже, а это в центре города – редкость изрядная, объясняемая, скорее всего, единственно несоблазнительностью предлагаемых жилищ. Дом наводил на мысль, что его владелец, гонясь за сиюминутным барышом, силком откладывал до последнего его починку, вовсе не соображая, что после нее, при обновленных-то обиталищах посередь Мосыкэ, прибытки его по меньшей мере упятерятся. Или у домовладельца решительно не было на ремонт денег. “Куда Мосыковское управление этического надзора смотрит? — критически размышлял Баг, пока прекрасная ханеянка показывала ему, как именно она вечером на крышу пробиралась. — Хоть бы ссуду домовладельцу дали, что ль, раз у него в кармане пусто… Ну а ежели дом казенный, то этакое небрежение и вовсе человеконарушением пахнет…”

— У меня есть идея, если вы позволите, — быстро произнесла я, снова ощутив в голосе уже знакомую дрожь. Только недавно я почувствовала, что мой голос порой подсказывает какие-то знания, которые еще не родились в голове. — Я хотела бы отправить эти рисунки по факсу моему давнему другу. Думаю, он может помочь нам определить, откуда они взяты.

Крыша, однако же, выглядела удобной – пологая такая крыша, вся в трубах, за одну из коих, ближнюю к окнам, Цао Чунь-лянь ночью уже успела протоптать в снегу узенькую тропку. Хорошая крыша, даже если и захочешь – не свалишься. Баг любил такие крыши.

Оставив Хамидуллина и Казаринского внизу и велев скрытно наблюдать за входом, отмечая всех вышедших, а если, паче чаяния, появится есаул Крюк – одному следовать за ним, а другому оставаться на месте, честный человекоохранитель с Цао Чунь-лянь засели за трубой.

~ ~ ~

Одно из окон квартиры на третьем этаже было отсюда видно как на ладони: в скупо обставленной проходной комнате – большой стол да несколько стульев, грубая лавка и закрытая дверь у дальней стены, — прекрасно просматривались трое преждерожденных самого простецкого и в то же время разбойного вида. Грубые лица, щеки, видавшие бритву последний раз несколько дней назад, а у одного еще и приметный шрам во весь лоб; грязноватые, дешевые, доведенные до несообразного состояния халаты, — вид этих людей заставил Бага всерьез задуматься об обитателях хутунов Малина-линь и Разудалого Поселка в Александрии. Там немало таких преждерожденных: не отмеченных печатью высоких устремлений, подчас, увы, обделенных умом, обретающих рис свой насущный в разного рода мелочных предосудительных занятиях, от коих благородного мужа предостерегал еще Конфуций, и частенько взывающих к необходимости решительного человекоохранительного вразумления. Подобное тянется к подобному: уточки-неразлучницы скользят рядышком по прозрачной поверхности озерной глади, а жизнерадостные гамадрилы рядами кажут красные зады с веток любимых плодоносных зарослей. И очень даже хорошо, что для всякой твари спокон века назначено свое место. Негоже верблюду невесомой ласточкой разгуливать по крыше мечети, и что было бы, упаси Будда, если бы всякие бабуины невозбранно скалились из кустов Благоверного сада?! Великое нестроение. Так и подобные преждерожденные: они обитают в хутунах, им там любо, вольготно и приятственно, а в каком, скажите, ордусском городке нет своих хутунов? Другой вопрос: что такие люди делают здесь, в центре города, в двух шагах от блистательного Орбата?

Агенты ФБР всегда возили с собой полный комплект оборудования, необходимого для установления мгновенной связи: портативные компьютеры, маленькие принтеры, факсы, мобильные телефоны, сканеры, а также одного специального сотрудника, который прекрасно разбирался во всей этой технике. Я позвонила доктору Каллахену. Он еще не спал, читая какой-то роман Антониа Нелсона и поглощая прекрасное вино «Каберне совиньон» из винограда долины Санта-Инес. Он знал, что я обожаю это вино.

Разбойного вида преждерожденные, развалясь на стульях, вовсю дымили, прихлебывали что-то из небольших пиалок – “Ага, чай, как же!” — подумал Баг, завидев в углу комнаты несколько характерных бутылей “Мосыковской ординарной”, — и предавались достойной их беседе, то есть размахивали руками, явно повышая друг на друга голос, — спорили. Или не спорили, кто их поймет? Может, это они так радуются… Вот медведь: пойди пойми, как он радуется.

Есаула Крюка меж них не наблюдалось.

— Баттонвуд, 1997 года, — пояснил он. — Я обязательно оставлю тебе одну бутылку, Ромилия, если пообещаешь, что не оставишь нас.

— Драгоценный преждерожденный ланчжун Лобо, — прошептала притаившаяся рядом Чунь-лянь, — позвольте ничтожной студентке спросить… это тоже часть нашего практического занятия?

— Спасибо, док, я… Что вы имеете в виду?

Баг собрался строго цыкнуть на нее, но на лице ханеянки был написан такой неподдельный интерес, граничащий с восторгом, что он сдержался и прошептал в ответ как можно мягче:

— Маккейб сказал, что ты получила удостоверение федерального агента.

— Нет, драгоценная Цао, это уже нечто большее.

— Это временное удостоверение.

— Ой… — одними губами пискнула Чунь-лянь и крепче стиснула рукоять меча: мечи у студентов были самые простые, короткие, с лезвием всего в восемнадцать пуней; у Цао Чунь-лянь, правда, простая кожаная оплетка рукояти была украшена тонкой золотой нитью. Баг мысленно вздохнул о своем родовом мече, пропавшем из-за злокозненного Козюлькина, и осторожно высунулся из-за трубы.

— Ладно, ладно. Значит, у тебя теперь не должно быть никаких проблем.

Один обитатель хутунов внезапно поднялся, помахал ладонью, тщетно пытаясь разогнать облака табачного дыма, потом шагнул к окну – Баг мгновенно скрылся за трубой – и, привстав на цыпочки, открыл форточку.

— Да, все нормально, — улыбнулась я, смущенно прижимая трубку мобильного телефона. Пирс находился рядом со мной и все прекрасно слышал, хотя и разговаривал в это время с другим агентом. — Я хочу отправить вам факсом несколько рисунков.

“Вот ведь молодец какой!” — одобрил Баг, снова высовываясь.

— К сожалению, у меня дома нет такого аппарата. Понимаю, что это уже вчерашний день, но я могу принять их по электронной почте. У тебя есть возможность просканировать их?

Наружу потянуло сладковатым – преждерожденные курили дурь. Крутую Азию. Уж в этом Баг понимал.

— Не знаю.

— …Ну и что? — Теперь через фортку, вместе с запахом травы и кислым спиртным духом, отчетливо доносились голоса. — Долго нам тут торчать-то?

— Дай мне твоего агента.

— А чего? Уплочено – и сиди. Вон, выпей еще.

Я протянула Пирсу трубку. Док задал ему много вопросов, на которые Пирс однозначно отвечал «да». Я догадалась, что док спрашивал его насчет модема, соответствуюших драйверов, сканеров, цветной печати и так далее. В конце концов Пирс сказал ему: «Хорошо, мистер Каллахен, большое спасибо, продолжим разговор через пятнадцать минут», и выключил телефон. Затем он повернулся ко мне:

— Да… Забашляли-то нехило, да торчать в центре стрёмно… И то: под замком ведь человека держим, а это совсем другая статья. Чего он натворил-то?

— Мы просканируем эти рисунки и переправим ему. Думаю, он получит их немедленно и в лучшем состоянии, чем по факсу. Я дал ему свою прямую линию. Он позвонит мне, как только получит рисунки.

— А хто его знает… Да тебе что? Деньгу отсыпали – и ладно. И помалкивай. А то за лишние вопросы, сам знаешь… враз подмышек лишат. Вэйтухаям потом и брить у тебя будет нечего… — После этой редкостной по глубине шутки раздался дружный гогот.

Техническим магом Пирса был его помощник, тот самый парень с карамельного цвета волосами, который возил нас по улицам Денвера. Он снял рисунки со стены голыми руками, не опасаясь оставить на них отпечатки пальцев, положил первый лист на маленький портативный сканер и нажал несколько кнопок. Загорелся свет, как в аппарате ксерокопии, и через минуту он отправил изображение в компьютер. Сохранив его, он приступил к следующему листу, и вскоре все рисунки были отправлены доку по электронной почте.

“Однако! — подумал Баг с изумлением. — Да тут форменный притон человеконарушительный! Хацза![214]

Мы с Пирсом пошли в другой конец федерального вагончика, чтобы не мешать ему. Я закурила сигарету и протянула одну Пирсу. Тот не отказался.

В комнату вошел четвертый обитатель хутунов – громадный ростом; в одной лапе у него была тарелка с чем-то, по виду напоминавшим жиденькую рисовую кашу; рядом сиротливо притулилась сероватая маньтоу. Другая ручища сжимала граненый стакан с прозрачной жидкостью.

— Итак, что вы думаете на этот счет? — поинтересовался у меня Пирс.

— А ну, Евоха, открывай, ща мы ему корму зададим! — громогласно скомандовал вошедший. Один из сидевших, тот, что со шрамом, нехотя поднялся и, бренча большими ключами, вразвалочку подошел к дальней двери. Повозился в замке, распахнул, отвесил шутовской поклон:

Я все еще не могла привыкнуть к вопросам федерального агента, но все же высказала ему то, что думала:

— Просю, Пашенька!

Остальные загоготали.

— Поначалу мне показалось, что эти рисунки имеют какое-то отношение к тем пропавшим людям в Канзасе. Я подумала, что он похитил их с целью дальнейшего расчленения по этому образцу. Но в Канзасе было только три человека, а на этих рисунках изображены шесть фигур. И они остались здесь, в Денвере. У вас есть информация о других похищенных или убитых людях здесь, в Денвере? Разумеется, кроме Хоакина Чэмпа?

Великанский Пашенька скрылся в темноте соседней комнаты – окна ее, как лично проверил Баг с противуположной крыши, действительно были плотно зашторены.

— Нет, здесь были только местные происшествия и случайные убийства, связанные с пьянством, вторжением в частные владения и так далее. Ничего особенного.

— Эх… — с непередаваемым сожалением протянул кто-то из-за стола. — Вот сидим тут как мумуны, а там денежка каплет, а никто ее не берет…

Я выпустила кольцо дыма и почувствовала, как никотин помогает мне соображать.

— Во-во! Паримся тут, нет бы мзду на счастье сбирать! Купчишки совсем от рук отобьются… И то! — поддержали его нестройно.

— Я все время пытаюсь понять, сколько людей было изображено на этих рисунках? Это один человек в разных вариантах или шестеро совершенно разных людей с различными хирургическими рассечениями?

— Цыть! — В комнате сызнова появился Пашенька, захлопнул дверь, кивнул шраматому Евохе: запирай, мол. В Пашеньке угадывался предводитель: и самый здоровый, и манеры начальственные. — Цыть, вы! Вам чё, плохо? Не задарма небось сидите!

— В нашем распоряжении пока не было никаких сообщений о шести жертвах, убитых одновременно. Трое человек были убиты в Мемфисе, двое — в Атланте, еще двое — в Бристоле, и трое исчезли в Канзасе. Плюс Хоакин Чэмп здесь, в Денвере. Итого получается одиннадцать человек. Но ни одного случая с шестью жертвами.

— Так-то оно так… Дак ведь, Пашенька, мзду на счастье в Малине сшибать – оно ж как-то и привычнее, и спокойнее. И то сказать: там все свое, знакомое… А тут – сидишь как за стеклом.

— Вот это-то и беспокоит меня больше всего. — Я посмотрела на него. — Думаю, что для него это слишком большое искушение. Он специально оставил нам эти рисунки, чтобы показать, в чем будет состоять его следующий шаг.

Пашенька бухнул на стол тарелку с нетронутой кашей и маньтоу. Молча погрозил собравшимся могучим кулаком.

— Да, я тоже подумал об этом.

— Да мы что, Пашенька, мы ничего… Чё, не жрет, болезный?

В этот момент нас позвал помощник Пирса. Док получил все рисунки и позвонил нам, сообщив, что его компьютер не связан с телефонной линией. Другими словами, он может говорить по телефону и работать с компьютером одновременно.

— Не, — мотнул головой главарь, — не жрет. Брезгует. Воду тока расплескал, злыдень. Ух и дал бы ему раза, хлипкомощному, дак не ведено!

Ассистент протянул мне трубку.

— Ничего, к вечеру оголодает – сам запросит как миленький.

— Ну и что вы думаете по этому поводу, док? — спросила я.

— Пашенька, а долго ль нам его тута пасти?

— Одну минуточку, сейчас у меня появится ваш файл. Ты говоришь, они были прикреплены к стене в определенной последовательности?

— Не твоего ума дело, понял, Гриня? Старшой сказал: сидеть. Сказано: подержать его тута. Вот и сиди. — Паша глубокомысленно погрузил палец в ноздрю, широкую как водоотводная труба. Произвел там ряд древнекопательских движений, извлек пальчик и внимательно оглядел добытое. Щелкнул ногтем в сторону форточки – мимо трубы, Бага и Чунь-лянь промелькнул существенный темный комок. Видимо, операция по очищению носа от скверны прошла успешно, и Пашенька слегка смягчился. — Да не нойте, скоро уж сменят. Эй, Гриня, сверни-ка мне…

— Совершенно верно. От первого до шестого.

В комнате воодушевленно загалдели и потянулись к чашкам. Названный Гриней торопливо взялся вертеть из газеты самокрутку. Bar откинулся на кирпичи трубы.

— Так, сейчас я сделаю то же самое на своем экране, если получится…

Да шестнадцать Яньло им в уши!..

По всей вероятности, он прижал трубку плечом к уху, потому что я услышала, как он шелкает по клавишам обеими руками.

Налицо было сугубое человеконарушение: некоего преждерожденного, очевидно, против его воли удерживали в запертой комнате, правда, гуманно предлагая не блещущее калориями и вкусовыми качествами питание. Вряд ли это был такой же, как и его стражи, разбойный молодец с окраины: к чему его тащить в центр? Мало ли укромов в Малина-линь? Полно. Да таких, что и не сразу и отыщешь… Тогда выходит, что это – кто-то такой, кого невместно тащить через весь город в хутуны. Если Чунь-лянь права, и в том тюке, что скрытно на себе волокли Крюк с приятелем, действительно был сокрыт человек, то получается, запертый в комнате – он. Если же нет и ханеянка ошиблась – все бывает, — то это может быть и сам есаул Крюк. А что! Крюк стал ходить к дому родителей, то есть начал выказывать признаки того, что от прежнего бравого есаула в нем явно что-то сохранилось. Быть может, пиявочное это омрачение само по себе отступает от жертвы – с течением времени, или без регулярной подпитки новыми порциями зелья, или еще по каким-то причинам, и тогда опиявленный мало-помалу становится нормальным, прежним человеком… Вот с Крюком, к примеру, так и произошло, и потому его скрутили и в комнате заперли. Может быть. По крайней мере, из-за трубы Крюка нигде в комнатах разглядеть пока не удалось. А есаул – мужчина заметный, видный, в толпе не очень-то затеряется. Тем более – среди четырех разбойных подданных.

— Ну вот и все. О Боже мой, я не видел эти иллюстрации со времен окончания медицинского института. «De Humani Corporis Fabrica Libri Septem».

Конечно, следовало бы связаться с местными вэйбинами и передать дело им. По действующим уложениям надлежало действовать именно так.

Его южный акцент неплохо сочетался с латынью.

Но…

— Что это означает? — спросила я.

— Это название книги, из которой взяты эти иллюстрации, — «О строении человеческого тела». Классическая работа по медицине.

“Если в той комнате действительно держат есаула, я просто обязан самолично освободить его, — нервно вертя в пальцах футлярчик с сигарами и ощущая постепенно проникающий сквозь халат холод нетопленной трубы, размышлял Баг. — Ибо пока свяжешься с вэйбинами, пока втолкуешь, что и как… а вдруг там какой-нибудь неповоротливый истукан окажется! вообще взопреешь, объясняя!.. а время-то идет, и кто их знает, что они с пленником сделать удумали… Нет, надо самому. Крюк уж точно никуда за помощью не побежал бы, а сразу бы кинулся на выручку. Вот прямо отсюда в окно и сиганул бы…”

— Хорошо, а кто ее написал?

— Андрэ Везалиус. Французский врач шестнадцатого века, который был также и неплохим художником. Он собственноручно сделал эти рисунки и написал сопроводительный текст. Если не ошибаюсь, это из второй книги, посвященной связкам и мышцам.

Да и отдавать дело пропавшего есаула, числящегося в списках служащих Александрии Невской, в руки местного Управления было как-то… невместно. И хотя уложения недвусмысленно предписывали сделать именно это, все существо столичного человекоохранителя протестовало. Нет, никак не мог Баг поступить по уложениям. Тут и в Храм Конфуция не ходи…

— Значит, это сделал врач-анатом четыреста лет назад?

Ланчжун еле слышно хмыкнул. Цао Чунь-лянь, безмолвно застывшая рядом – от холода губы приобрели синеватый оттенок, — легко вздрогнула и выжидательно уставилась на Бага.

— Да. Это был замечательный человек, намного опередивший свое время. Во время своих операций он использовал самые обыкновенные инструменты, а потом стал художником-самоучкой в области вскрытия. Причем очень неплохим, как ты сама можешь видеть по этим рисункам. Именно ему я обязан своими достижениями в области судебно-медицинской экспертизы. Грэй использовал работы Везалиуса для написания своего учебника по анатомии, но, естественно, он не мог знать в конце девятнадцатого столетия всех тех удивительных фокусов, которые проделывали европейцы за триста лет до него. Он мог проводить вскрытие совершенно свободно и намного точнее, не опасаясь преследований. Конечно, Грэй хорошо знал работы Везалиуса.

“Да и перед нею… ними… какой же я буду, если так просто возьму и в участок побегу? Ха! Неустрашимый Багатур „Тайфэн\" Лобо! Человек-легенда! Бросил сослуживца, помчался к вэйбинам: ловите, мол, хватайте… Пусть лучше меня Алимагомедов потом стыдит и увещевает”.

— А что насчет Доре? — поинтересовалась я.

Еще раз высунувшись из-за трубы и убедившись в том, что если кто и захочет вылезти через окно на крышу, то ему немало придется потрудиться: крышу от окна отделяло расстояние чуть не в шаг, Баг шепнул Чунь-лянь, чтобы сторожила здесь, а сам скрытно направился вниз.

— Это художник-гравер? О да, он, как и другие художники того времени, полностью полагался на работы Везалиуса и других врачей той поры, чтобы успешно выполнять свои гравюры. Разумеется, Доре не смог бы преуспеть в своем творчестве без тщательного изучения художественного мастерства Микеланджело.



У меня уже не было времени для исторических экскурсов, хотя чувствовалось, что док получал от этого огромное удовлетворение.

Еще через четверть часа 

— Вы не могли бы сказать мне, на этих рисунках изображен один человек или шесть?

— Хто? — послышалось из-за двери глухо.

— Нет, у меня нет дома этой книги. Слишком дорогая для меня, даже несмотря на мою профессию. Кроме того, мне приходится заглядывать в нее каждый день, так что нет никакого смысла держать ее дома.

— А где можно купить ее? Может быть, в «Бордерсе»?

— От старшого! Смена! — хриплым, низким голосом отвечал Баг, положив руку на боевой нож за пазухой. Такой нож был уместен как в фехтовании – сообразно длинен, при сноровке можно некоторое время и от меча длинного отмахиваться, и в броске – тяжел, да и баланс самый правильный, и – подходил для удара увесистой рукоятью по лбу, что Баг проверял в деятельных мероприятиях уже неоднократно.

— О чем ты говоришь? — засмеялся он. — Это очень редкая книга, доступная только хорошим и богатым библиотекам. Возможно, она есть в каких-то университетах, да и то только в том случае, если там имеется медицинский факультет. Может быть, ее можно найти в каких-то художественных музеях. Но в книжных магазинах ты ее точно не найдешь.

Оба студента были оставлены внизу, при входе, с приказом никого не выпускать и не впускать. Хамидуллин невозмутимо подобрался, а Казаринский растерялся на какое-то мгновение, но потом собрался и решительно кивнул: никого! Большой надежды на них Баг не возлагал, да и опасался к тому же, как повернется дело, коли юноши столкнутся лицом к лицу с реальными разбойными людьми, готовыми кулаком и ножом проложить дорогу к свободе, — могут ведь и порезаться; но, по мнению Бага, возможность такого столкновения была ничтожна: ибо кто же это сможет так запросто взять да и пройти к выходу мимо него, Багатура Лобо? Ну вот нихонец Люлю, пожалуй, — если попытался бы, да и то… вряд ли.

— Спасибо, док, вы очень помогли нам.

За Цао Чунь-лянь Баг волновался больше. Но совершенно не из-за того, что ханеянка не выдержит человеконарушительского натиска, — уж коли кому из охальников и придет в голову высадить окно и спасаться через него бегством, так он скорее вниз свалится, чем до Чунь-лянь доберется: там ведь прыгать надо да руками за край хвататься, иначе никак, а по краю крыша совсем обледенела, не удержишься, коли сразу не сообразишь с ножом прыгать да в крышу нож вгонять. А чтобы сообразить – думать иногда надо. И хотя Баг знал, что противников нельзя недооценивать, отчего-то ему казалось, что в окно никто из них сигать не будет. Высоковато падать-то. К тому же Баг попросил Чунь-лянь, как дойдет до дела, помаячить в виду окон с мечом в руках – чтобы видели обитатели хутунов: вэйбины со всех сторон.

— Роми, когда ты вернешься домой?

Просто Цао Чунь-лянь промерзла до костей. Вот о чем переживал Баг.

— Что? Ах да, думаю, что скоро.

— Но почему меня одолевают сомнения на этот счет?

— Ну наконец!.. — Забренчала цепь, лязгнул сбрасываемый засов, заскрежетал в замке ключ. “Ишь, закрылись! Прямо крепость какая-то…” Наконец дверь отворилась и на пороге показался прозываемый Гриней: в руке палка, даже не палка – дубинка. Мера, надо полагать, предосторожности.

— Не знаю, док. Я должна скоро вернуться домой, у меня там ребенок, которого надо кормить.

— Ку-ку, Гриня… — сказал Баг.