Лев Николаевич Толстой



Война и мир. Книги 1-4

Книга 1



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



I



- Еh bien, mon prince. Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous previens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocites de cet Antichrist (ma parole, j\'y crois) - je ne vous connais plus, vous n\'etes plus mon ami, vous n\'etes plus мой верный раб, comme vous dites. [Ну, что, князь, Генуа и Лукка стали не больше, как поместьями фамилии Бонапарте. Нет, я вас предупреждаю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист) - я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите.] Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur, [Я вижу, что я вас пугаю,] садитесь и рассказывайте.

Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими). В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:

«Si vous n\'avez rien de mieux a faire, M. le comte (или mon prince), et si la perspective de passer la soiree chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmee de vous voir chez moi entre 7 et 10 heures. Annette Scherer».

[Если y вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между семью и десятью часами. Анна Шерер.]

- Dieu, quelle virulente sortie [О! какое жестокое нападение!] - отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках, при звездах, с светлым выражением плоского лица. Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на диване.

- Avant tout dites moi, comment vous allez, chere amie? [Прежде всего скажите, как ваше здоровье?] Успокойте друга, - сказал он, не изменяя голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.

- Как можно быть здоровой… когда нравственно страдаешь? Разве можно оставаться спокойною в наше время, когда есть у человека чувство? - сказала Анна Павловна. - Вы весь вечер у меня, надеюсь?

- А праздник английского посланника? Нынче середа. Мне надо показаться там, - сказал князь. - Дочь заедет за мной и повезет меня.

- Я думала, что нынешний праздник отменен. Je vous avoue que toutes ces fetes et tous ces feux d\'artifice commencent a devenir insipides. [Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны.]

- Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, - сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.

- Ne me tourmentez pas. Eh bien, qu\'a-t-on decide par rapport a la depeche de Novosiizoff? Vous savez tout. [Не мучьте меня. Ну, что же решили по случаю депеши Новосильцова? Вы все знаете.]

- Как вам сказать? - сказал князь холодным, скучающим тоном. - Qu\'a-t-on decidee On a decide que Buonaparte a brele ses vaisseaux, et je crois que nous sommes en train de breler les netres. [Что решили? Решили, что Бонапарте сжег свои корабли; и мы тоже, кажется, готовы сжечь наши.] - Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов.

Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.

В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась.

- Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницей Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника… На кого нам надеяться, я вас спрашиваю?… Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцову?… Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и всё хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет! Пруссия уж объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Cette fameuse neutralite prussienne, ce n\'est qu\'un piege. [Этот пресловутый нейтралитет Пруссии - только западня.] Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!… - Она вдруг остановилась с улыбкою насмешки над своею горячностью.

- Я думаю, - сказал князь улыбаясь, - что ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?

- Сейчас. A propos, - прибавила она, опять успокоиваясь, - нынче у меня два очень интересные человека, le vicomte de MorteMariet, il est allie aux Montmorency par les Rohans, [Кстати, - виконт Мортемар,] он в родстве с Монморанси чрез Роганов,] одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом l\'abbe Morio: [аббат Морио:] вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете?

- А! Я очень рад буду, - сказал князь. - Скажите, - прибавил он, как будто только что вспомнив что-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, - правда, что l\'imperatrice-mere [императрица-мать] желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? C\'est un pauvre sire, ce baron, e ce qu\'il paraet. [Этот барон, кажется, ничтожная личность.] - Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону.

Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.

- Monsieur le baron de Funke a ete recommande a l\'imperatrice-mere par sa soeur, [Барон Функе рекомендован императрице-матери ее сестрою,] - только сказала она грустным, сухим тоном. В то время, как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе beaucoup d\'estime, [много уважения,] и опять взгляд ее подернулся грустью.

Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворною и женскою ловкостью и быстротою такта, захотела и щелконуть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.

- Mais a propos de votre famille,[Кстати о вашей семье,] - сказала она, - знаете ли, что ваша дочь с тех пор, как выезжает, fait les delices de tout le monde. On la trouve belle, comme le jour. [составляет восторг всего общества. Ее находят прекрасною, как день.]

Князь наклонился в знак уважения и признательности.

- Я часто думаю, - продолжала Анна Павловна после минутного молчания, подвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончены и теперь начинается задушевный, - я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастие жизни. За что вам судьба дала таких двух славных детей (исключая Анатоля, вашего меньшого, я его не люблю, - вставила она безапелляционно, приподняв брови) - таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому их не стоите.

И она улыбнулась своею восторженною улыбкой.

- Que voulez-vous? Lafater aurait dit que je n\'ai pas la bosse de la paterienite, [Чего вы хотите? Лафатер сказал бы, что у меня нет шишки родительской любви,] - сказал князь.

- Перестаньте шутить. Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у ее величества и жалеют вас…

Князь не отвечал, но она молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь Василий поморщился.

- Что вы хотите, чтоб я делал! - сказал он наконец. - Вы знаете, я сделал для их воспитания все, что может отец, и оба вышли des imbeciles. [дураки.] Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль - беспокойный. Вот одно различие, - сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что-то неожиданно-грубое и неприятное.

- И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, - сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.

- Je suis votre [Я ваш] верный раб, et a vous seule je puis l\'avouer. Мои дети - ce sont les entraves de mon existence. [вам одним могу признаться. Мои дети - обуза моего существования.] - Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе.

Анна Павловна задумалась.

- Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатоля? Говорят, - сказала она, - что старые девицы ont la manie des Marieiages. [имеют манию женить.] Я еще не чувствую за собою этой слабости, но у меня есть одна petite personne [маленькая особа], которая очень несчастлива с отцом, une parente e nous, une princesse [наша родственница, княжна] Болконская. - Князь Василий не отвечал, хотя с свойственною светским людям быстротой соображения и памяти показал движением головы, что он принял к соображению эти сведения.

- Нет, вы знаете ли, что этот Анатоль мне стоит 40.000 в год, - сказал он, видимо, не в силах удерживать печальный ход своих мыслей. Он помолчал.

- Что будет через пять лет, если это пойдет так? Voila l\'avantage d\'etre pere. [Вот выгода быть отцом.] Она богата, ваша княжна?

- Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный прусским королем. Он очень умный человек, но со странностями и тяжелый. La pauvre petite est malheureuse, comme les pierres. [Бедняжка несчастлива, как камни.] У нее брат, вот что недавно женился на Lise Мейнен, адъютант Кутузова. Он будет нынче у меня.

- Ecoutez, chere Annette, [Послушайте, милая Аннет,] - сказал князь, взяв вдруг свою собеседницу за руку и пригибая ее почему-то книзу. - Arrangez-moi cette affaire et je suis votre [Устройте мне это дело, и я навсегда ваш] вернейший раб. E tout jamais pan, comme mon староста m\'tecrit des [как пишет мне мой староста] донесенья: покой-ер-п!. Она хорошей фамилии и богата. Всё, что мне нужно.

И он с теми свободными и фамильярными, грациозными движениями, которые его отличали, взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал фрейлинскою рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.

- Attendez [Подождите], - сказала Анна Павловна, соображая. - Я нынче же поговорю Lise (la femme du jeune Болконский). [с Лизой (женой молодого Болконского).] И, может быть, это уладится. Ce sera dans votre famille, que je ferai mon apprentissage de vieille fille. [Я в вашем семействе начну обучаться ремеслу старой девки.]



II



Гостиная Анны Павловны начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать Петербурга, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком все жили; приехала дочь князя Василия, красавица Элен, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифре и бальном платье. Приехала и известная, как la femme la plus seduisante de Petersbourg [самая обворожительная женщина в Петербурге,], молодая, маленькая княгиня Болконская, прошлую зиму вышедшая замуж и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера. Приехал князь Ипполит, сын князя Василия, с Мортемаром, которого он представил; приехал и аббат Морио и многие другие.

- Вы не видали еще? или: - вы не знакомы с ma tante [с моей тетушкой]? - говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как скоро стали приезжать гости, называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на ma tante [тетушку], и потом отходила.

Все гости совершали обряд приветствования никому неизвестной, никому неинтересной и ненужной тетушки. Анна Павловна с грустным, торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Ma tante каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава Богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности отходили от старушки, чтобы уж весь вечер ни разу не подойти к ней.

Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне-привлекательных женщин, недостаток ее - короткость губы и полуоткрытый рот - казались ее особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту, полную здоровья и живости, хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим, мрачным молодым людям, смотревшим на нее, казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с ней. Кто говорил с ней и видел при каждом слове ее светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, тот думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый.

Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкою на руке и, весело оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто всё, что она ни делала, было part de plaisir [развлечением] для нее и для всех ее окружавших.

- J\'ai apporte mon ouvrage [Я захватила работу], - сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.

- Смотрите, Annette, ne me jouez pas un mauvais tour, - обратилась она к хозяйке. - Vous m\'avez ecrit, que c\'etait une toute petite soiree; voyez, comme je suis attifee. [Не сыграйте со мной дурной шутки; вы мне писали, что у вас совсем маленький вечер. Видите, как я одета дурно.]

И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.

- Soyez tranquille, Lise, vous serez toujours la plus jolie [Будьте спокойны, вы всё будете лучше всех], - отвечала Анна Павловна.

- Vous savez, mon mari m\'abandonne, - продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу, - il va se faire tuer. Dites moi, pourquoi cette vilaine guerre, [Вы знаете, мой муж покидает меня. Идет на смерть. Скажите, зачем эта гадкая война,] - сказала она князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен.

- Quelle delicieuse personne, que cette petite princesse! [Что за прелестная особа эта маленькая княгиня!] - сказал князь Василий тихо Анне Павловне.

Вскоре после маленькой княгини вошел массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке. Этот толстый молодой человек был незаконный сын знаменитого Екатерининского вельможи, графа Безухого, умиравшего теперь в Москве. Он нигде не служил еще, только что приехал из-за границы, где он воспитывался, и был в первый раз в обществе. Анна Павловна приветствовала его поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне. Но, несмотря на это низшее по своему сорту приветствие, при виде вошедшего Пьера в лице Анны Павловны изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который выражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту. Хотя, действительно, Пьер был несколько больше других мужчин в комнате, но этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, наблюдательному и естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной.

- C\'est bien aimable a vous, monsieur Pierre, d\'etre venu voir une pauvre malade, [Очень любезно с вашей стороны, Пьер, что вы пришли навестить бедную больную,] - сказала ему Анна Павловна, испуганно переглядываясь с тетушкой, к которой она подводила его. Пьер пробурлил что-то непонятное и продолжал отыскивать что-то глазами. Он радостно, весело улыбнулся, кланяясь маленькой княгине, как близкой знакомой, и подошел к тетушке. Страх Анны Павловны был не напрасен, потому что Пьер, не дослушав речи тетушки о здоровье ее величества, отошел от нее. Анна Павловна испуганно остановила его словами:

- Вы не знаете аббата Морио? он очень интересный человек… - сказала она.

- Да, я слышал про его план вечного мира, и это очень интересно, но едва ли возможно…

- Вы думаете?… - сказала Анна Павловна, чтобы сказать что-нибудь и вновь обратиться к своим занятиям хозяйки дома, но Пьер сделал обратную неучтивость. Прежде он, не дослушав слов собеседницы, ушел; теперь он остановил своим разговором собеседницу, которой нужно было от него уйти. Он, нагнув голову и расставив большие ноги, стал доказывать Анне Павловне, почему он полагал, что план аббата был химера.

- Мы после поговорим, - сказала Анна Павловна, улыбаясь.

И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину. Но среди этих забот всё виден был в ней особенный страх за Пьера. Она заботливо поглядывала на него в то время, как он подошел послушать то, что говорилось около Мортемара, и отошел к другому кружку, где говорил аббат. Для Пьера, воспитанного за границей, этот вечер Анны Павловны был первый, который он видел в России. Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга, и у него, как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза. Он всё боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он всё ждал чего-нибудь особенно умного. Наконец, он подошел к Морио. Разговор показался ему интересен, и он остановился, ожидая случая высказать свои мысли, как это любят молодые люди.



III



Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица-княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.

Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами, молодой человек, очевидно считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метрд`отель подает как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия, и что были особенные причины озлобления Бонапарта.

- Ah! voyons. Contez-nous cela, vicomte, [Расскажите нам это, виконт,] - сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем-то a la Lo uis XV [в стиле Людовика XV] отзывалась эта фраза, - contez-nous cela, vicomte.

Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.

- Le vicomte a ete personnellement connu de monseigneur, [Виконт был лично знаком с герцогом,] - шепнула Анна Павловна одному. - Le vicomte est un parfait conteur [Bиконт удивительный мастер рассказывать], - проговорила она другому. - Comme on voit l\'homme de la bonne compagnie [Как сейчас виден человек хорошего общества], - сказала она третьему; и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный зеленью.

Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.

- Переходите сюда, chere Helene, [милая Элен,] - сказала Анна Павловна красавице-княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.

Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизною плеч, глянцем волос и брильянтов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно-действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты. Quelle belle personne! [Какая красавица!] - говорил каждый, кто ее видел.

Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и о опустил глаза в то время, как она усаживалась перед ним и освещала и его всё тою же неизменною улыбкой.

- Madame, je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, [Я, право, опасаюсь за свои способности перед такой публикой,] сказал он, наклоняя с улыбкой голову.

Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, которая от давления на стол изменила свою форму, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла брильянтовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокоивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.

- Attendez moi, je vais prendre mon ouvrage, [Подождите, я возьму мою работу,] - проговорила она. - Voyons, a quoi pensez-vous? - обратилась она к князю Ипполиту: - apportez-moi mon ridicule. [О чем вы думаете? Принесите мой ридикюль.]

Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.

- Теперь мне хорошо, - приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.

Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.

Le charmant Hippolyte [Очаровательный Ипполит] поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицей и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой жизни и необычайною, античною красотой тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот - все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.

- Ce n\'est pas une histoire de revenants? [Это не история о привидениях?] - сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.

- Mais non, mon cher, [Вовсе нет,] - пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.

- C\'est que je deteste les histoires de revenants, [Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях,] - сказал он таким тоном, что видно было, - он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.

Из-за самоуверенности, с которой он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayee, [бедра испуганной нимфы,] как он сам говорил, в чулках и башмаках.

Vicomte [Виконт] рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тайно ездил в Париж для свидания с m-lle George, [мадмуазель Жорж,] и что там он встретился с Бонапарте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретившись с герцогом, Наполеон случайно упал в тот обморок, которому он был подвержен, и находился во власти герцога, которой герцог не воспользовался, но что Бонапарте впоследствии за это-то великодушие и отмстил смертью герцогу.

Рассказ был очень мил и интересен, особенно в том месте, где соперники вдруг узнают друг друга, и дамы, казалось, были в волнении.

- Charmant, [Очаровательно,] - сказала Анна Павловна, оглядываясь вопросительно на маленькую княгиню.

- Charmant, - прошептала маленькая княгиня, втыкая иголку в работу, как будто в знак того, что интерес и прелесть рассказа мешают ей продолжать работу.

Виконт оценил эту молчаливую похвалу и, благодарно улыбнувшись, стал продолжать; но в это время Анна Павловна, все поглядывавшая на страшного для нее молодого человека, заметила, что он что-то слишком горячо и громко говорит с аббатом, и поспешила на помощь к опасному месту. Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии, и аббат, видимо заинтересованный простодушной горячностью молодого человека, развивал перед ним свою любимую идею. Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это-то не понравилось Анне Павловне.

- Средство - Европейское равновесие и droit des gens [международное право], - говорил аббат. - Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, - и она спасет мир!

- Как же вы найдете такое равновесие? - начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворно-сладкое выражение, которое, видимо, было привычно ему в разговоре с женщинами.

- Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, - сказал он.

Не выпуская уже аббата и Пьера, Анна Павловна для удобства наблюдения присоединила их к общему кружку.



IV



В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою, оживленною женой. Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц, лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел всё общество.

- Vous vous enrelez pour la guerre, mon prince? [Вы собираетесь на войну, князь?] - сказала Анна Павловна.

- Le general Koutouzoff, - сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, - a bien voulu de moi pour aide-de-camp… [Генералу Кутузову угодно меня к себе в адъютанты.]

- Et Lise, votre femme? [А Лиза, ваша жена?]

- Она поедет в деревню.

- Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?

- Andre, [Андрей,] - сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась к посторонним, - какую историю нам рассказал виконт о m-lle Жорж и Бонапарте!

Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, морщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброй и приятной улыбкой.

- Вот как!… И ты в большом свете! - сказал он Пьеру.

- Я знал, что вы будете, - отвечал Пьер. - Я приеду к вам ужинать, - прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. - Можно?

- Нет, нельзя, - сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать.

Он что-то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и два молодых человека встали, чтобы дать им дорогу.

- Вы меня извините, мой милый виконт, - сказал князь Василий французу, ласково притягивая его за рукав вниз к стулу, чтоб он не вставал. - Этот несчастный праздник у посланника лишает меня удовольствия и прерывает вас. Очень мне грустно покидать ваш восхитительный вечер, - сказал он Анне Павловне.

Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья, пошла между стульев, и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо него.

- Очень хороша, - сказал князь Андрей.

- Очень, - сказал Пьер.

Проходя мимо, князь Василий схватил Пьера за руку и обратился к Анне Павловне.

- Образуйте мне этого медведя, - сказал он. - Вот он месяц живет у меня, и в первый раз я его вижу в свете. Ничто так не нужно молодому человеку, как общество умных женщин.



V



Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером, который, она знала, приходился родня по отцу князю Василью. Пожилая дама, сидевшая прежде с ma tante, торопливо встала и догнала князя Василья в передней. С лица ее исчезла вся прежняя притворность интереса. Доброе, исплаканное лицо ее выражало только беспокойство и страх.

- Что же вы мне скажете, князь, о моем Борисе? - сказала она, догоняя его в передней. (Она выговаривала имя Борис с особенным ударением на о). - Я не могу оставаться дольше в Петербурге. Скажите, какие известия я могу привезти моему бедному мальчику?

Несмотря на то, что князь Василий неохотно и почти неучтиво слушал пожилую даму и даже выказывал нетерпение, она ласково и трогательно улыбалась ему и, чтоб он не ушел, взяла его за руку.

- Что вам стоит сказать слово государю, и он прямо будет переведен в гвардию, - просила она.

- Поверьте, что я сделаю всё, что могу, княгиня, - отвечал князь Василий, - но мне трудно просить государя; я бы советовал вам обратиться к Румянцеву, через князя Голицына: это было бы умнее.

Пожилая дама носила имя княгини Друбецкой, одной из лучших фамилий России, но она была бедна, давно вышла из света и утратила прежние связи. Она приехала теперь, чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем, чтоб увидеть князя Василия, она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта. Она испугалась слов князя Василия; когда-то красивое лицо ее выразило озлобление, но это продолжалось только минуту. Она опять улыбнулась и крепче схватила за руку князя Василия.

- Послушайте, князь, - сказала она, - я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я буду считать вас благодетелем, - торопливо прибавила она. - Нет, вы не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous аvez?t?, [Будьте добрым малым, как вы были,] - говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.

- Папа, мы опоздаем, - сказала, повернув свою красивую голову на античных плечах, княжна Элен, ожидавшая у двери.

Но влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние. В деле княгини Друбецкой он почувствовал, однако, после ее нового призыва, что-то вроде укора совести. Она напомнила ему правду: первыми шагами своими в службе он был обязан ее отцу. Кроме того, он видел по ее приемам, что она - одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены. Это последнее соображение поколебало его.

- Ch?re Анна Михайловна, - сказал он с своею всегдашнею фамильярностью и скукой в голосе, - для меня почти невозможно сделать то, что вы хотите; но чтобы доказать вам, как я люблю вас и чту память покойного отца вашего, я сделаю невозможное: сын ваш будет переведен в гвардию, вот вам моя рука. Довольны вы?

- Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас; я знала, как вы добры.

Он хотел уйти.

- Постойте, два слова. Une fois passe aux gardes… [Раз он перейдет в гвардию…] - Она замялась: - Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж…

Князь Василий улыбнулся.

Андреас Вильгельм

«Проект „Вавилон“»

- Этого не обещаю. Вы не знаете, как осаждают Кутузова с тех пор, как он назначен главнокомандующим. Он мне сам говорил, что все московские барыни сговорились отдать ему всех своих детей в адъютанты.

Мартине, моей королеве
- Нет, обещайте, я не пущу вас, милый, благодетель мой…

Тот, кто пытается сокрыть тайну — так, чтобы о ней никто не догадался, чтобы не просто непосвященные, но и ученые мужи и даже самые прилежные студенты ломали над ней голову, — тот является поистине безумцем. «О ничтожности магии» Роджер Бэкон, 1214 — 1294
Глава 1

10 апреля, горное пастбище, провинция Лангедок, юг Франции.

Пастух внезапно проснулся; сердце сильно колотилось. Что-то, подобное удару и литавры, выдернуло его из сна. Быть может, какой-то звук, или предчувствие, или дурной сон.

- Папа! - опять тем же тоном повторила красавица, - мы опоздаем.

Он приподнялся и нервно посмотрел по сторонам. Его животные, разбившись на маленькие группки, мирно паслись рядом, под деревьями и кустами. Никто из деревни не отваживался забрести так далеко, но Жака совсем не беспокоили слухи. Он знал, где есть спокойные местечки и сочная трава для его овец, а те, в свою очередь, были ему безмерно благодарны. Но сегодня овцы явно беспокоились. Жак посмотрел в небо и только тогда понял почему. Огромные дождевые облака, подобно темной стене, поднимались из-за горы на востоке. Они двигались очень быстро. Вот почему он проснулся. Жак так же хорошо предчувствовал надвигающуюся бурю, как и его стадо.

- Ну, au revoir, [до свиданья,] прощайте. Видите?

Он поднялся, подхватил свою кожаную сумку и начал собирать овец. Недостатком этого горного местечка было то, что ближайшая хижина с загоном находилась в нескольких километрах отсюда, ниже, под защитой густой кроны деревьев.

- Так завтра вы доложите государю?

Облака были еще сравнительно далеко, но на Жака уже упали первые капли. Пастух сердито посмотрел на небо. Это будет не просто ливень, а настоящий ураган.

- Непременно, а Кутузову не обещаю.



- Нет, обещайте, обещайте, Basile, [Василий,] - сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда-то, должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу.

10 апреля, дворец Де Молир, недалеко от Парижа.

Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде. Она вернулась к кружку, в котором виконт продолжал рассказывать, и опять сделала вид, что слушает, дожидаясь времени уехать, так как дело ее было сделано.

Когда на газоне у дворца приземлился вертолет, кое-кто из гостей выглянул наружу. У подъезда стояли двое охранников и наблюдали за приземлением. Один из них, получив инструкции из наушника, подтвердил информацию в скрытый микрофон, а затем подал знак назад. Из виллы тут же вышли двое служащих и, пригнувшись, побежали к вертолету, лопасти которого уже успели остановиться. Подбежавшие открыли боковую дверь, и из вертолета вышли двое — мужчина и женщина. Обоим было около тридцати. Одеты элегантно, но скромно. Приказав охранникам идти в стороне, они двинулись к дому. Сразу же за ними из вертолета вылезло импозантное чудо. Оно было облачено в серый костюм-тройку, белый галстук, белые гамаши и черное пальто с накидкой. Этот высокорослый мужчина производил впечатление настоящего антиквариата. Качество одежды было просто превосходным, а на обрамленном окладистой белой бородой лице читалась надменная серьезность. Как только он сделал несколько размеренных шагов по направлению к дому, молодые спутники пропустили его вперед и последовали за ним.

- Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milane [миланского помазания?] - сказала Анна Павловна. Et la nouvelle comedie des peuples de Genes et de Lucques, qui viennent presenter leurs voeux? M. Buonaparte assis sur un trene, et exaueant les voeux des nations! Adorable! Non, mais c\'est a en devenir folle! On dirait, que le monde entier a perdu la tete. [И вот новая комедия: народы Генуи и Лукки изъявляют свои желания господину Бонапарте. И господин Бонапарте сидит на троне и исполняет желания народов. О! это восхитительно! Нет, от этого можно с ума сойти. Подумаешь, что весь свет потерял голову.]

Президент, как обычно, давал во дворце Де Молир прием по случаю начала весны. Будучи избранником народа, он не хотел управлять страной, отгородившись от всего живого, а наоборот, хотел постоянно находиться в тесном контакте с сильными мира сего: верхушкой бизнеса, средствами массовой информации и деятелями культуры. Большинство гостей не были знакомы друг с другом лично, но, благодаря прессе, знали, кто присутствует на приёме. Присутствующим хотелось и на других посмотреть, и себя показать, поскольку лишь немногим удалось встретить на приеме знакомого.

Князь Андрей усмехнулся, прямо глядя в лицо Анны Павловны.

Когда белобородый мужчина со своей свитой вошел в фойе, высшее общество невольно расступилось перед ними, некоторые прекратили беседу и несколько человек даже поклонились, приветствуя вновь прибывших. Троица удалилась в тихий уголок, где из огромных окон можно было любоваться садом, прилегающим ко дворцу, пока официанты разносили напитки.

- «Dieu me la donne, gare a qui la touche», - сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). - On dit qu\'il a ete tres beau en prononeant ces paroles, [Бог мне дал корону. Беда тому, кто ее тронет. - Говорят, он был очень хорош, произнося эти слова,] - прибавил он и еще раз повторил эти слова по-итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».

За окном уже начало смеркаться, хотя было еще не поздно. Но небо затянуло облаками: собирался дождь.

— Ну что это за дата! — сказал молодой человек. — Она же неточная!

- J\'espere enfin, - продолжала Анна Павловна, - que la a ete la goutte d\'eau qui fera deborder le verre. Les souverains ne peuvent plus supporter cet homme, qui menace tout. [Надеюсь, что это была, наконец, та капля, которая переполнит стакан. Государи не могут более терпеть этого человека, который угрожает всему.]

— Нет ничего более точного, — ответил пожилой мужчина, — мы не видели больше никаких знаков.

— Штеффен, вас просят, — женщина сделала шаг в сторону, — мы пока отойдем.

- Les souverains? Je ne parle pas de la Rus sie, - сказал виконт учтиво и безнадежно: - Les souverains, madame! Qu\'ont ils fait pour Louis XVII, pour la reine, pour madame Elisabeth? Rien, - продолжал он одушевляясь. - Et croyez-moi, ils subissent la punition pour leur trahison de la cause des Bourbons. Les souverains? Ils envoient des ambassadeurs complimenter l\'usurpateur. [Государи! Я не говорю о России. Государи! Но что они сделали для Людовика XVII, для королевы, для Елизаветы? Ничего. И, поверьте мне, они несут наказание за свою измену делу Бурбонов. Государи! Они шлют послов приветствовать похитителя престола.]

Когда президент Мишо увидел входящего графа и его спутников, он постарался незаметно улизнуть от двух советников по экономическим вопросам, с которыми мило беседовал. Чтобы не показаться окружающим чересчур заинтересованным своим новым гостем, он взял бокал портвейна у проходящего мимо официанта и только потом направился к импозантному старику.

— Господни граф, я безумно рад, что вы нашли время и так быстро откликнулись на мою просьбу!

— Я тоже рад, господин президент! Но что за время вы выбрали…

— Понимаю, такое пестрое общество, возможно, не лучший фон для нашего разговора, но речь пойдет о вещах особой важности. Или вы имели в виду погоду?

И он, презрительно вздохнув, опять переменил положение. Князь Ипполит, долго смотревший в лорнет на виконта, вдруг при этих словах повернулся всем телом к маленькой княгине и, попросив у нее иголку, стал показывать ей, рисуя иголкой на столе, герб Конде. Он растолковывал ей этот герб с таким значительным видом, как будто княгиня просила его об этом.

— И да, и нет, — мужчина, которого президент назвал графом, смотрел на своего собеседника с легкой улыбкой. Постороннему человеку могло показаться, что президент стоит рядом с мудрым великаном, уважаемым наставником. Может, это так и было, но никто из присутствующих не знал ни графа, ни того, что связывает его с президентом.



- Beton de gueules, engrele de gueules d\'azur - maison Conde, [Фраза, не переводимая буквально, так как состоит из условных геральдических терминов, не вполне точно употребленных. Общий смысл такой: Герб Конде представляет щит с красными и синими узкими зазубренными полосами,] - говорил он.

Ветер заметно усилился. Его резкие порывы становились все чаще и приносили с собой все более крупные капли дождя и запах влажной земли. Кажется, будет сильная буря. Пастух торопился сбить нервно блеющих животных в стадо. Одного взгляда на небо ему хватило, чтобы понять, что осталось совсем мало времени. Над горной вершиной было черным-черно. Раздались раскаты грома.

— Черт! — выругался пастух, поняв, что непогода надвигается с такой скоростью, которая не позволит ему успеть укрыться. — Быстрей, давайте скорее!

Княгиня, улыбаясь, слушала.

Пастух подгонял овец, стараясь собрать их в одну группу и довести до тропинки, которую они хорошо знали и по которой легко могли бы вернуться домой сами.

Редкие капли дождя, приносимые ветром, в считанные секунды превратились в проливной дождь — предвестник конца света. Тяжелые тучи надвинулись, серые столбы дождя ринулись на землю, и дневной свет вмиг померк.

- Ежели еще год Бонапарте останется на престоле Франции, - продолжал виконт начатый разговор, с видом человека не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, - то дела пойдут слишком далеко. Интригой, насилием, изгнаниями, казнями общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда…

Пастух хотел было снова выругаться, как вдруг небо пронзила вспышка молнии, от которой он невольно вздрогнул. И тут же прямо над его головой раздался оглушительный раскат грома. Овцы испуганно заблеяли, одни в панике начали перепрыгивать друг через друга, другие же, наоборот, столпились в стороне. Потом все как одна ринулись вверх по склону, и пастух, не раздумывая, последовал за ними.

Не терять из виду обезумевших животных, мчащихся под проливным дождем, было совсем непросто. Но Жак, несмотря ни на что, следовал за ними по становящейся все более каменистой земле, оставляя позади кусты дрока и разные травы. Ливень, подобный всемирному потопу, быстро превратил землю в скользкую жижу. Пастух не раз скатывался вниз, и ему приходилось снова карабкаться вверх по грязи и острым камням. Почва становилась все более неровной, а гора — все более крутой. Перепуганные овцы были похожи на затравленных ланей. Жак увидел, что одна овца стоит на самом краю утеса. Кто знает, может, остальные уже давно спрыгнули с него вниз.

Он пожал плечами и развел руками. Пьер хотел было сказать что-то: разговор интересовал его, но Анна Павловна, караулившая его, перебила.

Стиснув зубы, пастух карабкался вверх. Он не думал о том, что оставил позади часть стада, и даже о том, что сам мог сорваться. Для него имели значение только те немногие животные, которых он самозабвенно преследовал. Вскоре ему пришлось встать на четвереньки, чтобы удержаться на склоне становящегося все более крутым утеса. Между массивными глыбами, которые, казалось, должны были выдержать его вес, бежали быстрые ручьи дождевой воды.

- Император Александр, - сказала она с грустью, сопутствовавшей всегда ее речам об императорской фамилии, - объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, - сказала Анна Павловна, стараясь быть любезной с эмигрантом и роялистом.

Когда Жак из последних сил вскарабкался на очередной выступ, руки его были опухшими, красными и холодными, как лед. Обессиленный, он замер на некоторое время, высморкался и вытер рукавом лицо, словно хотел избавиться от непрекращающегося дождя. Он посмотрел назад и испугался, увидев, на какую высоту вскарабкался и как далеко были луга и деревья. Он преодолел такой подъем, для которого в нормальных условиях потребовалась бы веревка, — и это под ливнем! Что за бес подгонял его? Дрожа, обессилев и промокнув до последней нитки, он просто сидел и ждал. Вероятно, он уже заработал себе воспаление легких. Было непонятно, ни когда закончится эта гроза, ни как, ради всего святого, он спустится отсюда вниз.

Сзади послышалось одинокое блеяние. Это заставило Жака обернуться. В нескольких метрах находился огромный вход в пещеру. Умные животные! Они прислушались к инстинкту, нашли убежище и укрылись в нем. У пастуха открылось второе дыхание. Он поднялся на ноги, вскарабкался еще на пару метров и вошел в пещеру.

- Это сомнительно, - сказал князь Андрей. - Monsieur le vicomte [Господин виконт] совершенно справедливо полагает, что дела зашли уже слишком далеко. Я думаю, что трудно будет возвратиться к старому.



— Прошу прощения, что вы сказали?

— Я спросил, видели ли вы по телевизору мое выступление на саммите «Большой восьмерки».

- Сколько я слышал, - краснея, опять вмешался в разговор Пьер, - почти всё дворянство перешло уже на сторону Бонапарта.

— Извините, господин президент, я отвлекся на минутку. Когда смотришь на ваши великолепные сады, можно увидеть столько всего…

Президент тоже выглянул наружу. Дождь спускался по стеклу золотистыми полосами, в нем отражался свет люстр и свечей в запах; сад же был погружен во мрак.

- Это говорят бонапартисты, - сказал виконт, не глядя на Пьера. - Теперь трудно узнать общественное мнение Франции.

— …Да, да, я слушал вашу речь, — продолжил белобородый мужчина, — меня поразила ваша откровенность. Скажите, пожалуйста, как остальные восприняли это?

— Мне не хотелось бы обидеть вас, но мне кажется, что в мыслях вы далеко отсюда. Я с удовольствием побеседовал бы с вами чуть позже, господин граф.

- Bonaparte l\'a dit, [Это сказал Бонапарт,] - сказал князь Андрей с усмешкой.

— Да, вы правы. Благодарю вас за понимание. Я подойду к вам чуть позже, если вы не возражаете.

— Разумеется. А я пока пообщаюсь с другими гостями. Не стесняйтесь, просто дайте мне знак, когда будете готовы.

(Видно было, что виконт ему не нравился, и что он, хотя и не смотрел на него, против него обращал свои речи.)

— Непременно. Еще раз большое спасибо, господин президент.

Как только президент отошел от своего собеседника, двое его спутников снова появились, и все трое, не договариваясь, подошли к окну и уставились во мрак.



- «Je leur ai montr? le chemin de la gloire» - сказал он после недолгого молчания, опять повторяя слова Наполеона: - «ils n\'en ont pas voulu; je leur ai ouvert mes antichambres, ils se sont precipites en foule»… Je ne sais pas a quel point il a eu le droit de le dire. [Я показал им путь славы: они не хотели; я открыл им мои передние: они бросились толпой… Не знаю, до какой степени имел он право так говорить.]

Пастух щелкнул зажигалкой и начал осматривать пол в пещере в поисках чего-нибудь горючего. В конце концов ему удалось поджечь связку сухих веток и превратить ее в факел. В свете огня он обнаружил одно из своих животных. Овца, съежившись, стояла в нише стены и испуганно смотрела на огонь. Пастух, вытянув руки, направился к ней, произнося успокаивающие слова. Овца попятилась, но у Жака было достаточно опыта в подобных вещах, и он хорошо знал, как можно успокоить испуганное животное. Он продолжал медленно двигаться к овце и уговаривать ее. Потом Жак осторожно достал из кармана куртки пучок завядшей травы. Эти растения помогали животным избавиться от расстройства желудка и улучшали пищеварение. Овцы всегда с жадностью набрасывались на эту траву, где бы ни нашли ее. А так как в этих краях она не росла, то пастух всегда имел с собой пару связок про запас. Как и следовало ожидать, овца начала заинтересованно принюхиваться, и пастух смог приблизиться еще на пару шагов. В конце концов он подошел к ней так близко, что овца смогла не только нюхать, но и жевать. Жак замер и начал с любопытством оглядываться по сторонам. Здесь пещера была чуть ниже человеческого роста, но, судя по эху, уходила в глубь скалы на приличное расстояние. Вполне возможно, что дальше она была более просторной. Однако у Жака не было ни малейшего желания проверять это. Определенно здесь не было диких животных — волков или медведей, которых ему следовало остерегаться, но идея отправиться во тьму, вооружившись простеньким факелом, не привлекала Жака.

- Aucun, [Никакого,] - возразил виконт. - После убийства герцога даже самые пристрастные люди перестали видеть в нем героя. Si meme la a ete un heros pour certaines gens, - сказал виконт, обращаясь к Анне Павловне, - depuis l\'assassinat du duc il y a un Marietyr de plus dans le ciel, un heros de moins sur la terre. [Если он и был героем для некоторых людей, то после убиения герцога одним мучеником стало больше на небесах и одним героем меньше на земле.]

Не успели еще Анна Павловна и другие улыбкой оценить этих слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор, и Анна Павловна, хотя и предчувствовавшая, что он скажет что-нибудь неприличное, уже не могла остановить его.

Пол пещеры был очень гладким, и только кое-где встречались осколки горной породы, осыпавшейся за сотни, а может, и тысячи лет с потолка. Пастух наклонился: пол выглядел так, словно кто-то специально выровнял и вычистил его. А стены? Они были слишком гладкими, чтобы иметь естественное происхождение. Осматривая стены, Жак невольно испугался: на расстоянии вытянутой руки от него скала была покрыта надписями! Значит, он действительно был не первым человеком, кто нашел это убежище. Неужели это были наскальные рисунки первобытного человека, какие уже находили в других районах Франции — Ласко[1] и Шове?[2] Жак несколько раз читал о таких находках в газетах, и это очень интересовало его. Потому что когда-нибудь он и сам хотел бы сделать подобное открытие и стать знаменитым. Неподалеку от этих мест, где-то в районе Перниньяи,[3] ученые откопали человека каменного века. Пастух сделал шаг в сторону и осветил другую часть стены. Это не было похоже на наскальные рисунки Ласко. На стене не было ни изображений лошадей или оленей, ни отпечатков рук или простых точек. Там были слова! Во всяком случае, это были символы и буквы неизвестного ему языка. Нет, это не древние надписи, разочарованно подумал Жак. Может, это была парочка заблудившихся туристов, которые оставили след о себе? Расписанной оказалась не одна стена. Жак прошел вдоль скалы и удивился тому, что кто-то приложил так много усилий, чтобы написать все это. И чем глубже он уходил, тем больше надписей появлялось на стенах, пещера была исписана сверху донизу! Пастух обнаружил размашистые фразы, короткие словосочетания и даже отрывки больших текстов. Должно быть, здесь заблудилась целая группа туристов: во-первых, на стенах было невероятное количество надписей, а во-вторых, встречались разные виды и типы знаков, как будто туристы были из разных стран.

Самодельный факел вспыхнул в последний раз и потух. Пастух оказался в кромешной тьме. Он начал сердито искать свою зажигалку, как вдруг заметил голубое сияние. Сначала он удивился: откуда здесь мог быть лунный свет, если снаружи только начало смеркаться, да и небо затянуто густыми дождевыми тучами? Но потом Жак понял, что свет идет не от входа в пещеру, а изнутри. И, по мере того как глаза привыкали к темноте, Жак начинал видеть все больше деталей. Проход расширялся и заворачивал за угол, где сияние становилось особенно ярким.

- Казнь герцога Энгиенского, - сказал мсье Пьер, - была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке.

Любопытство охватило его, и пастух отважился пойти дальше, словно ведомый этим магическим мерцающим голубым светом.



- Dieul mon Dieu! [Боже! мой Боже!] - страшным шопотом проговорила Анна Павловна.

Праздник во дворце Де Молир достиг высшей точки, когда открыли буфет. Присутствующие вмиг забыли о хорошем воспитании и наперегонки стали наполнять свои тарелки. И, несмотря на то что большинство старалось держаться так, как того требовали и повод, и элегантные платья, лишь единицам удалось выйти из этой ситуации достойно. Кто-то все-таки пролил на себя соус, кто-то уронил нож или вилку, а некоторым вообще пришлось вернуть свои тарелки назад, потому что на них образовалось несочетаемое ассорти. И только три человека у окна не принимали участия в этой возне у буфета. Они неподвижно стояли на своих местах и все так же смотрели в сад отсутствующим взглядом. Остальные гости прекратили обсуждать странных незнакомцев только благодаря крабовому салату и бутербродам с икрой.

Поэтому никто, кроме свиты графа, не услышал, как он тихо произнес:

- Comment, M. Pierre, vous trouvez que l\'assassinat est grandeur d\'eme, [Как, мсье Пьер, вы видите в убийстве величие души,] - сказала маленькая княгиня, улыбаясь и придвигая к себе работу.

— Это так далеко.



- Ah! Oh! - сказали разные голоса.

В пещере раздался пронзительный крик. В считанные секунды пастух выбежал наружу. Его глаза были широко раскрыты, руки крепко сжимали голову. Он в бешенстве рвал на себе волосы и расцарапал ногтями кожу головы до такой степени, что кровь ручьями стекала по лицу. Потом пастух сорвался с крутого обрыва и, пытаясь ухватиться за камни, откалывал, падая, своим телом куски горной породы. На некоторое время это притормаживало его, но уже спустя пару секунд он снова несся в пропасть вместе с камнями и обломками до тех пор, пока наконец не остановился вместе с этой лавиной из глины и камней на плоской поверхности. Одежда Жака была изодрана в клочья, из многочисленных ран сочилась кровь, одна рука была сломана, осколки ребра впились в легкое, и все лицо было залито кровью из рваной раны на голове. Но, несмотря на все это, Жак не остановился ни на секунду. С безумным воем он поднялся и, спотыкаясь, пошел в лес на дрожащих ногах.

- Capital! [Превосходно!] - по-английски сказал князь Ипполит и принялся бить себя ладонью по коленке.

Глава 2

21 апреля, Музей этнографии, Гамбург.

Виконт только пожал плечами. Пьер торжественно посмотрел поверх очков на слушателей.

Питер Лавелл сидел в своем кабинете и правил план расстановки экспонатов, выбранных для предстоящей специализированной выставки «5000 лет письменности». Профессор дополнял экспозицию некоторыми египетскими досками, которые совершенно определенно находились в запасниках. Эти образцы однозначно говорили об особенностях иероглифов, если использовать оптику, или прочитать их задом наперед, или поместить в необычном порядке. Конечно, каталожные номера профессор не знал наизусть, но он делал пометки на листе и небольшие, достаточно подробные наброски. Вдруг в дверь постучали.

В комнату вошел Карстен Томмас. Этому молодому человеку было около тридцати. Он приехал в Гамбург всего два года назад, но еще со студенческих лет увлекался статьями и лекциями профессора Лавелла. Сразу после учебы в Марбурге он отправился на несколько лет на полевые работы в Эфиопию и Турцию, после чего перебрался в университет, чтобы быть как можно ближе к профессору. С этой же целью он стал членом ученого совета музея. Профессор Лавелл поражал Карстена не только своим широким кругозором, но и пониманием взаимосвязанности всего происходящего, что специалисты подобного уровня демонстрируют не так часто. Вместе с тем ему пришлось смириться и с некоторой замкнутостью профессора, и с его циничным взглядом на многие вещи, что проявлялось не только на лекциях, но и в дискуссиях и даже частных беседах. Эта характерная черта Лавелла зачастую настраивала окружающих против него, а его подчас слишком смелые тезисы провоцировали критические замечания ученых коллег. Но юный историк и антрополог не раз замечал, что коренной англичанин Лавелл, которого даже самая жесткая критика не выводила из равновесия, в конце концов оказывался прав. Даже если некоторые предположения сперва казались дерзкими или невозможными, после рассмотрения вопроса с другой точки зрения от негативного отношения оппонентов не оставалось и следа. А если кто-нибудь из них и продолжал злиться, то только от обиды, потому что сам не смог додуматься до такой очевидной вещи.

- Я потому так говорю, - продолжал он с отчаянностью, - что Бурбоны бежали от революции, предоставив народ анархии; а один Наполеон умел понять революцию, победить ее, и потому для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека.

Лавелл был высоким мужчиной за пятьдесят, всегда безупречно одет, выбрит и с маникюром. Его движения были плавными, выверенными, а лицо и в особенности глаза свидетельствовали об очень высоком интеллекте. Казалось, что если хорошенько прислушаться, то можно даже услышать звук, с каким профессор переводил взгляд на новый предмет. И тогда в уголках глаз собирались морщинки, а высоко поднятые брови или легкая усмешка свидетельствовали о том, что Лавелл бодр и готов к работе.

— Доброе утро, Карстен. Как Лондон?

- Не хотите ли перейти к тому столу? - сказала Анна Павловна.

Карстен вошел в комнату со стопкой бумаг, кое-какими документами и запечатанными письмами в руках. Он подошел ближе и сел на деревянный стул, обтянутый оранжевой тканью. Это был единственный стул в музее, который всегда стоял свободным от бумаг и папок в ожидании очередного посетителя. Но кабинет Питера Лавелла был образцом порядка не только в этом. Хотя старый стул для посетителей казался совсем неуместным в кабинете профессора, каким-то удивительным образом он до сих пор не очутился на помойке. Даже когда стул начинал угрожающе скрипеть, то все равно казался надежным, а его ретро-шарм очень подходил его владельцу — противнику технического прогресса.

Но Пьер, не отвечая, продолжал свою речь.

— Доброе утро, Питер. Лондон стоит на месте, лондонцы чопорные — в общем, все как обычно. А вот лекция доктора Арнхерст была очень интересной. Я захватил материалы.

— А, госпожа Арнхерст, это же геолог из Мексики, да? — Питер отклонился назад и надел очки в позолоченной оправе. — Любопытно, как же она преподнесла уважаемым коллегам истинный возраст фундаментов в долине Тлаколула?[4]

- Нет, - говорил он, все более и более одушевляясь, - Наполеон велик, потому что он стал выше революции, подавил ее злоупотребления, удержав всё хорошее - и равенство граждан, и свободу слова и печати - и только потому приобрел власть.

Лавелл улыбнулся при мысли о том, что кое-кто из ученого мира наверняка оказался в дураках из-за ее чересчур часто публикуемых статей для национального географического общества.

— Очень уверенно. Она была во всеоружии, и ее исследования, равно как и доводы, были совершенно неуязвимы.

- Да, ежели бы он, взяв власть, не пользуясь ею для убийства, отдал бы ее законному королю, - сказал виконт, - тогда бы я назвал его великим человеком.

— Надеюсь, она не сдастся слишком рано. Ее работа безупречна, а рвение заслуживает восхищения.

Карстен порылся в привезенных материалах и выудил оттуда один документ.

- Он бы не мог этого сделать. Народ отдал ему власть только затем, чтоб он избавил его от Бурбонов, и потому, что народ видел в нем великого человека. Революция была великое дело, - продолжал мсье Пьер, выказывая этим отчаянным и вызывающим вводным предложением свою великую молодость и желание всё полнее высказать.

— Да, было бы жаль, если бы она попала на эту дьявольскую кухню.

— Попадет, не сомневайся. Но если она переживет это и проявит стойкость, то будет вознаграждена, не так ли?

- Революция и цареубийство великое дело?…После этого… да не хотите ли перейти к тому столу? - повторила Анна Павловна.

— Вот фолии и тезисы ее лекций. Кроме этого, у меня есть два письма и статья, которая наверняка вас заинтересует.

Питер Лавелл взял бумаги и пробежал их глазами.

- Contrat social, [Общественный договор,] - с кроткой улыбкой сказал виконт.

— А что за статья?

— Из нового выпуска «Бесед в центре вечности».

- Я не говорю про цареубийство. Я говорю про идеи.

— Напоминает студенческую газету. Я должен знать это?

— Это электронный журнал с научными отзывами и статьями. Ваш знакомый, доктор Паульсон, пишет там о влиянии кельтских обычаев на миссионеров и церковь в ранней Англии.

- Да, идеи грабежа, убийства и цареубийства, - опять перебил иронический голос.

Питер Лавелл поправил очки и на некоторое время погрузился в чтение распечатки.

— Этот специалист даже не потрудился переформулировать предложения.

— Значит, не мне одному эта статья показалась знакомой?

- Это были крайности, разумеется, но не в них всё значение, а значение в правах человека, в эманципации от предрассудков, в равенстве граждан; и все эти идеи Наполеон удержал во всей их силе.

Питер отложил бумаги в сторону и начал набивать трубку табаком.

— Да, он все списал дословно. Я не стал читать до конца, но полагаю, что он не упомянул ни мою книгу, ни меня самого, нет?

- Свобода и равенство, - презрительно сказал виконт, как будто решившийся, наконец, серьезно доказать этому юноше всю глупость его речей, - всё громкие слова, которые уже давно компрометировались. Кто же не любит свободы и равенства? Еще Спаситель наш проповедывал свободу и равенство. Разве после революции люди стали счастливее? Напротив. Mы хотели свободы, а Бонапарте уничтожил ее.

— Ни слова о вас. И бьюсь об заклад, что этого не произойдет даже тогда, когда в адрес его компетентного исследования начнут поступать первые похвалы.

— Я тоже так думаю.

Князь Андрей с улыбкой посматривал то на Пьера, то на виконта, то на хозяйку. В первую минуту выходки Пьера Анна Павловна ужаснулась, несмотря на свою привычку к свету; но когда она увидела, что, несмотря на произнесенные Пьером святотатственные речи, виконт не выходил из себя, и когда она убедилась, что замять этих речей уже нельзя, она собралась с силами и, присоединившись к виконту, напала на оратора.

— Что вы намерены делать?

— Может, когда-нибудь я встречусь с ним, и тогда мы поговорим об этом. По крайней мере, он теперь вынужден быть на моей стороне. А такое сейчас я могу сказать далеко не о многих.