— Я так и знал! — вырвалось у Патрика. — А где Питер? Что вы с ним сделали?

— Не волнуйтесь, совсем скоро вы составите ему компанию. Вы как раз вовремя: успели на необыкновенное представление… А что у нас тут?

Он подошел к Штефани и пристально оглядел ее со всех сторон.

— Что-то подсказывает мне, что вы не просто исследователь… Поразительно… — теперь он стоял всего в паре миллиметров от нее и, кажется, принюхивался. — Да…

Аш Модей протянул руку к ее груди, словно хотел почувствовать биение ее сердца.

— Не трогайте ее! — закричал Патрик.

— Нет?

Аш положил руку на грудь Штефани и немного сжал ее. При этом Штефани смотрела на него совершенно невозмутимо.

— И почему же мне нельзя делать этого? А, Патрик? — спросил он. — Завидно?

— Потому что это вредно для вашего здоровья, — ответила Штефани ровным и холодным тоном, — именно поэтому.

Абдулразак Гурна

Рай

— Что вы сказали? Как вы смеете угрожать мне? — Аш Модей рассмеялся.

© Гурна Абдулразак

— Это не угроза, — продолжила Штефани, — это предсказание.

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Аш замахнулся и отвесил ей звонкую пощечину. Штефани отвернулась, но когда через пару секунд она вновь посмотрела на него, ее щеки были пунцово-красными, а лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций.



Аш Модей ухмыльнулся:

Copyright © Abdulrazak Gurnah, 1994

— Ну что за праздник! — Потом он обратился к полицейским: — Уберите их прочь. Вот этого — наверх к старику. А маленького мстителя — к Элану. Он знает, что с ним делать.

First published in 1994 by Hamish Hamilton



Издается с разрешения автора при содействии его литературных агентов

Питер удивленно посмотрел перед собой.

Rogers, Coleridge and White Ltd.

— Патрик! Вы-то как здесь оказались?



— Привет, старина, — ответил Патрик.

В это время крепкий мужчина, облаченный в черную рясу, приковывал его к стене, пока полицейский держал его на прицеле.

Перевод с английского Любови Сумм

— Я пришел, чтобы спасти вас. Разве не понятно?

Сектант поднял руки Патрика и надел на них железные наручники, потом он приступил к его ногам, и уже через пару минут француз был прикован к стене точно так же, как и его коллега. Только после этого их оставили в покое.

Литературный редактор Юлия Полещук

— Вот задница, — констатировал Патрик.

Дизайн обложки и иллюстрация Ани и Вари Кендель

— Как вы попали сюда? — поинтересовался Питер. — Вас тоже похитили?



Издатель Евгения Рыкалова

— Когда мы поняли, что вы исчезли, тут же заподозрили этих братков. Тогда мы позвонили Рене, которая и рассказала нам про тайные подземелья под Альби.

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

— Что за тайны, которые известны всем! В этом мире наверняка знают друг о друге больше, чем хотелось бы… Но неужели вы один собирались штурмовать катакомбы? И где Штефани?

Ведущий редактор Анна Устинова

— Конечно, нет. Мы обратились в полицию, придумав для этого плаксивую историю. С самого начала все было великолепно. Но кто же знал, что полицейские заодно с сектантами! Ну, а остальное вы и сами знаете. Штефани они, видимо, отвели в другое место. Надеюсь, с ней ничего не сделают.

Специалист по международным правам Татьяна Ратькина

— Нам остается лишь надеяться на это! Они как раз готовятся к черной мессе!

Корректоры Надежда Болотина, Ольга Калашникова

Компьютерная верстка Антон Гришин

— Что? Так вот что имел в виду Аш, говоря о необыкновенном представлении… Питер, что вы знаете об этом? Что сейчас произойдет?

* * *

— Видите там алтарь? Красное — это кровь. Несколько минут назад я имел весьма сомнительное удовольствие наблюдать за тем, как они принесли в жертву петуха и окропили его кровью алтарь. Потом ко мне подошел наш франт Аш, чтобы поболтать. Они хотят вызвать Велиала, а по окончании ритуала провести праздничную мессу.

Сальме Абдалла Басалама
— Велиала? Это не…



— Да, демон. Согласно приданию, он является одним из кронпринцев ада и прямым наследником Сатаны. Он исполняет желания, присуждает титулы и дает ответы. Только подчиняется он очень недолго, а потом становится хитрым и изворотливым. Помните, как-то я рассказывал вам, что в эзотерических кругах считается, что Сатана всегда говорит правду? Так вот, «отец лжи» — не Сатана, а именно Велиал.

Запретный сад

— Откуда вы все это знаете? Ах, да, ваши книги…

— Честно говоря, не совсем… — Питер замешкался.

1

— К чему вы клоните? В чем дело? Это имеет какое-то отношение к тому, что в этом обществе вас недолюбливают?

Сначала мальчик. Его звали Юсуф, и на тринадцатом году жизни он внезапно покинул родной дом. Ему запомнилось, что случилось это в сезон засухи, когда каждый день похож на предыдущий. Нежданные цветы рождались и умирали. Странные насекомые порскали из-под камней и в корчах издыхали на беспощадном солнце. Дальние деревья колебались в слепящем зное, дома как будто дрожали, силясь вдохнуть. Каждый шаг вздымал облако пыли; коченящая неподвижность сковывала дневные часы. Так неизменно происходит в конце сезона.

— Да, я… Ох, это было так давно… Ну да, я занимался одно время эзотерикой и оккультизмом. Я бы даже сказал, очень серьезно. Мне тогда и тридцати не было. Моя учеба на историческом факультете свела меня с такими интересными людьми! Образованными, интеллектуальными. Я попал в их круг, познакомился с эксцентриками и культурными деятелями. Впитывал все, как губка, читал абсолютно все, что только попадало мне в руки: о пограничных состояниях и о том, что человек ощущает, находясь в коме, о трансцендентальной медитации, акупунктуре, читал Рудольфа Штейнера[39] и мадам Блаватски. Это был всего лишь небольшой шаг в сторону оккультизма. Но, видите ли, эти границы так нечетки! Сначала я стал членом теософической ложи, откуда плавно перешел в секту, занимающуюся учением Алистера Кроули…

В ту пору он впервые в жизни увидел на железнодорожной станции двух европейцев. Они его не испугали — не с первого взгляда. Он часто ходил на станцию посмотреть, как шумно и изящно прибывает поезд, а потом ждал, пока тот вновь не тронется в путь по отмашке хмурого сигнальщика-индийца, повелителя флажков и свистка. Два европейца тоже дожидались, стоя под тряпичным навесом со своим багажом, в нескольких шагах от них была аккуратно сложена еще какая-то ценная с виду поклажа.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, Питер.

Мужчина был крупный, такой высокий, что пригибался, стараясь не задеть головой навес, под которым укрывался от солнца. Женщина глубже спряталась в тень, обе шляпы отчасти заслонили ее блестящее лицо. Белая блузка с оборками была застегнута под горлом и на запястьях, подол длинной юбки свисал почти до земли. Женщина тоже была высокой и крупной, но по-другому. Если она выглядела пухлой и податливой, как будто способной принять иную форму, то мужчина был словно вырезан из цельного куска дерева. Они смотрели в разные стороны, точно чужие. Подглядывая за ними, Юсуф заметил, как женщина провела платком по губам, ненароком стряхивая хлопья сухой кожи. Лицо мужчины испещряли красные пятна; пока он медленно окидывал взглядом убогую станцию, запертые деревянные склады, высокий шест с огромным желтым знаменем, а на полотнище — хищная черная птица, Юсуф успел хорошенько его рассмотреть. Затем мужчина повернулся и увидел, как таращится на него Юсуф, — на миг отвел глаза, а потом пристально уставился на мальчика. И Юсуф не смог отвернуться. Внезапно мужчина оскалился, скрючил пальцы, будто повинуясь инстинкту. Юсуф понял, что это значит, и бежал опрометью, бормоча слова, которые его научили повторять, когда внезапно понадобится помощь свыше.

— Ну, это, в общем-то, неважно. Так случилось, что я попал в самые узкие круги секты, узнал не только их учение, но и тайны, а что самое важное — их историю и членов. Благодаря своей сообразительности и хорошей памяти, я слыл у них очень прилежным и беззаветно преданным учеником. На самом же деле я смотрел на все это как бы свысока. Пришло время — я вышел из секты и предал насмешке не только их учение, но и все тайны. Разумеется, друзей мне это не прибавило, но благодаря знаниям и уму меня все-таки не тронули.

— Так вот откуда вас все знают! И это имеет отношение не к вашим последним публикациям, а, наоборот, к ранним. Так а почему же вас не тронули?

В тот год, когда он покинул дом, столбы задней веранды поразил древоточец. Отец сердито колотил кулаком по столбам всякий раз, проходя мимо, давая понять: он знает, что за игру они затеяли. Древоточцы оставляли на бревнах следы, похожие на вывернутую изнанку земли, — такими отвалами мечены ходы подземных животных по пересохшему руслу реки. Столбы отзывались гулким, полым звуком, и когда Юсуф в свою очередь стучал по ним, с них мелкими спорами сыпалась гниль. Если Юсуф ныл, выпрашивая еду, мать предлагала ему поесть гусениц.

— Потому что мне удалось убедить парочку весьма влиятельных людей в том, что если со мной что-нибудь произойдет, то некоторые очень секретные документы, хранящиеся в банке, тут же увидит весь свет. С тех пор меня больше никто не беспокоит.

— Я голоден! — завывал он, самоучкой освоив жалобную песнь, которая с каждым годом выходила у него все более нахальной.

— Вы с каждым днем удивляете меня все больше, Питер.

— Жри червяков! — повторяла мать и смеялась над преувеличенной гримасой отвращения и обиды на его физиономии. — Давай, набей ими вволю брюхо. Я тебе мешать не стану.

— Только в данный момент это, увы, нам не поможет…

Он вздыхал устало и разочарованно — давно отрабатывал эту манеру показывать матери, сколь жалка ее шуточка. Порой они ели кости, мать кипятила их, чтобы получился жиденький суп, поверхность которого блестела цветом, жиром, а в глубине таились комья черного ноздреватого костного мозга. А в самые плохие дни подавалась лишь похлебка из окры, но как бы Юсуф ни проголодался, склизкая жижа не шла в глотку.

— Может, всему свое время? А что вы знаете о черной мессе?

— Единого сценария нет. Но судя по тому, что успел рассказать Аш, я могу предположить, что речь пойдет о ритуалах из сексуальной магии. Он упомянул о Марсе и Венере, чья энергия обычно используется для таких целей.

В эту пору их посетил дядя Азиз. Визиты его всегда были краткими, редкими, обычно ему сопутствовала толпа помощников, носильщиков, музыкантов. В городке он останавливался посреди долгого перехода от побережья в горы, к лесам и озерам, через безводные равнины и голые скалистые холмы внутренних областей. Обычно его караван сопровождали музыканты с барабанами и тамбуринами, с рогами и сивами[1], и, когда они входили в город, домашний скот с топотом уносился прочь, а дети совсем отбивались от рук. От дяди Азиза исходил странный запах — шкур и благовоний, камеди и специй и еще какой-то непонятный, в котором, казалось, таилась угроза. Одевался он обычно в тонкий развевающийся камзу[2] из тонкого хлопка, маленькую вышитую шапочку куфи сдвигал на затылок. Такой изысканный вид, вежливые несуетливые манеры, больше похож на богача, который вышел погулять вечерком, или на верующего, идущего совершить вечернюю молитву, а не на купца, продиравшегося сквозь колючие заросли, гнезда плюющихся ядом гадюк. Даже в чаду прибытия, посреди хаоса и беспорядка сброшенных наземь тюков, в окружении усталых, шумных носильщиков и зорких, загребущих торговцев дядя Азиз держался спокойно, без напряжения. В этот раз он явился один.

— И как же это происходит?

— Не моту сказать наверняка, может быть как угодно. В принципе, все сводится к тому, чтобы использовать сексуальную энергию для достижения высшего состояния. В большинстве случаев для этого нужно, как минимум, два человека, а также музыка, танец или другое вспомогательное средство, чтобы впасть в транс. И в самый ответственный момент энергию оргазма направляют в иное русло. Помимо этого, Аш обмолвился о каком-то подарке для Велиала, который нужно положить на алтарь. Я полагаю, что он имел в виду жертву.

Юсуф всегда радовался дяде Азизу. Отец говорил, для них честь принимать такого богатого и знаменитого купца — таджири мкубва[3], — но Юсуф радовался не только чести, хотя и это дело неплохое. Дядя Азиз каждый раз, без пропуска, дарил мальчику десять анн, когда гостил у его родителей. Взамен от Юсуфа не требовалось ничего, лишь явиться вовремя. Дядя Азиз оглядывался, замечал его, улыбался и дарил монету. Юсуфу тоже хотелось улыбнуться, когда наступал этот момент, но он догадывался, что улыбка будет не к месту, и сдерживался. А еще он восхищался блестящей кожей дяди Азиза и его таинственным запахом. Даже после отъезда дяди облако благовоний висело в воздухе еще несколько дней.

— И что, таким бредом они хотят вызнать демона?!

— Каким бы смешным это нам с вами ни казалось, здесь это воспринимают весьма серьезно.

К третьему дню стало ясно, что дядя Азиз вот-вот снова пустится в путь. В кухне поднялась непривычная суета, доносились сложные, ни с чем не перепутаешь, ароматы близящегося пира. Сладкие специи для жарки, томящийся кокосовый соус, булочки из дрожжевого теста и лепешки, тут же поспевало и печенье, и мясо кипело в котле. На протяжении всего дня Юсуф не отлучался далеко от дома на случай, если маме понадобится помощь с готовкой или его мнение о том или ином блюде. Мама ценила его мнение в таких делах, это мальчик знал. Или вдруг она забудет помешать соус, пропустит тот момент, когда нагретое масло задрожит и в него пора бросать овощи. Задача у Юсуфа была непростая: он присматривал за тем, что творилось в кухне, однако не хотел, чтобы мать заметила, как он тут околачивается. Заметит — пошлет его туда и сюда с кучей поручений, что и само по себе нерадостно, а главное — того гляди упустишь возможность попрощаться с дядей Азизом. Всегда именно в этот момент монета в десять анн переходила из рук в руки — дядя Азиз протягивал ладонь для поцелуя, мальчик склонялся над ней, свободной рукой дядюшка поглаживал его по затылку и тут-то ловким, отработанным движением совал Юсуфу подарок.

— Да, вероятно, вы правы… Посмотрите туда!

Патрик кивнул головой вправо, в другой конец зала. Там открылись большие двустворчатые двери, и в зал вошла процессия. Она состояла из дюжины сектанток, на которых были черные многослойные рясы из очень тонкой ткани. Это выглядело как издевательство над свадебными платьями. Сразу же за женщинами шла группа мужчин, облаченных в черные одежды, а на головах у них красовались колпаки. Последними в холл вошла верхушка сатанистской секты. На них тоже были черные рясы, смахивающие на монашеские. Головы были не покрыты.

Отец обычно работал до полудня или чуть дольше. Юсуф знал, что дядю Азиза отец приведет, когда будет возвращаться домой, так что до тех пор надо убить еще немало времени. Отец управлял гостиницей. Последнее на нынешний момент занятие, с помощью которого отец пытался сколотить состояние и составить себе имя. Под настроение он рассказывал родным о других планах, на которые прежде возлагал надежды, — рассказывал так, что все затеи выходили смешными и вздорными. Или же до слуха мальчика доносились жалобы на то, как вся жизнь отца пошла под откос, все, за что он брался, рухнуло. Гостиница — по сути, закусочная с четырьмя чистыми постелями в комнате наверху — находилась в городишке Кава, где семья прожила чуть дольше четырех лет. Прежде они жили на юге, тоже в маленьком городке, посреди сельской местности, там отец держал лавку. Юсуфу запомнились зеленые холмы и тени дальних гор; старик, сидевший на табурете у входа в лавку, вышивал куфи шелковой нитью. Семья перебралась в Каву, потому что город быстро богател: немцы оборудовали здесь перевалочный пункт, строя дорогу вглубь страны, к горной ее части. Но процветание так же скоро и закончилось, теперь поезда останавливались лишь затем, чтобы пополнить запасы дров и воды. В последний свой приезд дядя Азиз отправился из Кавы на запад пешком, но в следующий раз, по его словам, проедет по железной дороге как можно дальше, до конечной станции, а оттуда двинется либо на северо-запад, либо на северо-восток. В тех местах еще удается заключить выгодную сделку, сказал он, не то что здесь. Порой Юсуф слышал, как отец бормотал: весь городишко движется прямиком в ад.

Члены секты вошли в зал и смешались с остальной толпой, при этом два ряда людей, стоящие впереди, у алтаря, образовали полукруг. Через пару мгновений все заняли свои места и замерли с опущенными головами. Потом откуда-то стали раздаваться глухие равномерные удары барабана. Ритм был медленным, затем к нему добавился тон. Сначала он был едва заметным, но с каждой секундой становился все громче. Создавалось такое впечатление, будто это звучал невидимый огромный горн. Звук был низким и непрекращающимся. Частота ударов возрастала с каждой минутой. Звук отражался от каменных стен, и воздух, казалось, тоже начал вибрировать. Внезапно все стихло. Толпа подняла головы и посмотрела на алтарь. Из тени к белому камню вышел мужчина. Он тоже был облачен в черную струящуюся одежду, но, в отличие от собравшихся, перетянул ее широким поясом. Его роба была украшена дорогой блестящей вышивкой. Под мышкой он держал тяжелую книгу. По обе стороны от него встали еще два человека, но в более простых одеяниях. Один их них поставил на окровавленный алтарь железную подставку под книгу, а другой водрузил на нее свечу. Когда помощники снова скрылись во тьму, жрец возложил книгу на подставку и встал у алтаря. В этот момент горящая свеча подсветила снизу его лицо.

— Я так и знал! — воскликнул Патрик.

Поезд до побережья отбывал ранним вечером, и Юсуф предполагал, что дядя Азиз поедет на нем. Угадывал по каким-то черточкам его поведения, что дядя собирается домой. Но люди непредсказуемы: кто знает, вдруг он сядет на поезд в горы, а тот уезжает посреди дня. В любом случае Юсуф будет наготове. Отец требовал, чтобы сын каждый день появлялся в гостинице после полуденной молитвы — осваивать семейное дело и готовиться к самостоятельности, как говорил отец, но на самом деле он помогал двум юношам, которые крутились на подхвате в кухне и подавали еду гостям. Гостиничный повар пил, бранился, осыпал ругательствами всякого, кто попадался ему на глаза, и лишь при виде Юсуфа поток непристойностей прерывался на полуслове и повар расплывался в улыбке, да только мальчик все равно боялся, трепетал в его присутствии. В тот день он не пошел в гостиницу, он и полуденные молитвы не прочел, уверенный, что в жуткую жару этих часов никто не станет его разыскивать. Он прятался в прохладных уголках и за курятником на заднем дворе, пока его не выгнала оттуда удушливая вонь, поднимающаяся вместе с дневной пылью. Тогда он притаился на дровяном складе у соседнего дома, в густой лиловой тени под сводом соломенной крыши, вслушивался в настороженное шуршание суетливых ящерок, настойчиво дожидаясь своих десяти анн. Тишина и сумрак дровяного склада нисколько его не угнетали: он привык играть в одиночестве. Отец не разрешал ему отлучаться далеко от дома. «Мы живем среди дикарей, — твердил он, — среди вашензи[4], которые не верят в Бога, поклоняются духам и бесам, обитающим в деревьях и скалах. Самое милое дело для них — украсть малыша и творить с ним все, что вздумается. Или ты пойдешь с другими, с теми, кому на все наплевать, бездельниками, сыновьями бездельников, а те не уследят за тобой, и тебя сожрут дикие псы. Оставайся тут, поблизости, здесь безопасно, здесь за тобой всегда кто-нибудь присмотрит». Отец хотел бы, чтобы мальчик играл с детьми индийского торговца, жившего неподалеку, вот только маленькие индийцы, стоило к ним подойти, швыряли в него песком и бранились. «Голо-голо», — распевали они и плевались в его сторону. Порой Юсуф пристраивался к компании ребят постарше, рассаживавшихся в тени под деревом или под навесом дома. С ними было хорошо: парни подшучивали друг над другом и хохотали. Их родители работали вибаруа[5] — строили дорогу для немцев, носили багаж путешественников и торговцев. Платили им сдельно, а работы часто не бывало никакой. От старших парней Юсуф слышал, немцы вешают тех, кто недостаточно прилежно трудится, на их взгляд. А если по малолетству и не повесят, отрежут орешки. Немцы ничего не боятся. Делают что хотят, никто им не указ. Один парень говорил, его отец видел, как немец сунул руку прямо в пылающий огонь и не обжегся, словно он не человек, а призрак.

Верховный жрец, возглавлявший церемонию, был не кто иной, как Аш Модей собственной персоной.

Аш Модей поднял руки.

Их родители-вибаруа сбрелись в город со всех сторон — с гор Усамбара к северу от Кавы, от знаменитых озер к западу от гор, из растерзанных войной саванн юга, а многие и с побережья. Парни смеялись над родителями, передразнивали их трудовые песни, сравнивали, у кого отцы противнее воняют, когда приходят домой. Они выдумывали прозвища для тех мест, откуда были родом, вздорные, скверные клички, дразнили и унижали друг друга. Порой дрались, пинались, катались по земле, пытались уже не в шутку причинить боль. Кто постарше, пристраивался на работу — прислугой, на посылках, но чаще всего они болтались вот так, без дела, ждали, пока подрастут и смогут приняться за мужскую работу. Если ему позволяли, Юсуф усаживался рядом, слушал их разговоры, иногда его посылали куда-то с поручением.

— Это рука Велиала! — прокричал он зычным голосом, усиленным хорошей акустикой просторного зала. — Сегодня она служит ему, как и во все времена! Сегодня мы взываем к нашему господину так, как он нас учил этому.

Барабаны зазвучали снова, но в более быстром, энергичном ритме. А толпа начала монотонно подпевать.

От скуки ребята играли в карты и сплетничали. От них Юсуф впервые услышал, что младенцы прячутся в пенисе. Когда мужчина хочет зачать ребенка, он засовывает младенчика женщине в живот: там места больше, и малыш созревает. Такое объяснение показалось неправдоподобным не только ему, и все извлекли члены, принялись их мерить под разгоравшийся все более пылко спор. Вскоре о младенцах забыли, пенисы оказались достаточно занятны сами по себе. Старшие гордо предъявляли свое хозяйство и заставляли меньших выставлять свои абдаллы, чтобы посмеяться над ними.

Через пару минут жрец снова воздел руки к небу. Звуки стихли. Он прочитал несколько отрывков из своей книги на латыни. В нужных местах толпа подхватывала фразы и договаривала их до конца. А кое-где собравшиеся отвечали на вопросы, задаваемые Ашем Модеем. Такой диалог продолжался довольно долго, и Патрик уже начал думать, не есть ли это та самая черная месса, о которой столько говорят? Но через несколько минут церемония достигла очередного этапа, и из тени снова появились помощники жреца. В руках они несли чашу, подобную тем, которые освещали зал. Только эта была на длинных ножках и диаметром около метра. Чашу спустили вниз, туда, где сектанты образовали полукруг. Стоящие в первых рядах встали вокруг нее, мужчины и женщины рядом. Один из помощников жреца вошел в центр круга и зажег огонь. Огромные языки пламени взмыли вверх. На пол через края чаши пополз желтоватый дымок. Как только помощники жреца скрылись, снова зазвучали барабаны. Ритм стал нарастать, а собравшиеся в неистовстве подпевали. Те, кто стоял ближе всего к чаше с огнем, начали танцевать, двигаясь против часовой стрелки. Их движения казались весьма неуклюжими и неестественными, но, несмотря на это, сектанты двигались синхронно, воссоздавая сложный старинный танец. Пение тоже нарастало вопреки всем музыкальным законам. Легкие женские одеяния струились по кругу вслед за танцующими, напоминая полосы черного тумана. Вокруг пылающего огня образовалось плотное трепещущее черное кольцо. Во время этого завораживающего танца Аш Модей зачитывал вполголоса что-то из книги, что, очевидно соответствовало по смыслу происходящему.

Иногда играли в кипанде. Юсуф был слишком мал, и бита ему не доставалась, поскольку очередность определялась возрастом и силой, но он никогда не отказывался, лишь бы разрешили присоединиться к полевым игрокам, которые опрометью мчали в пыли за летящим по воздуху деревянным обрубком. Однажды отец заметил, как он несется по улице вместе с орущими, гонящимися за кипанде ребятами. Отец смерил Юсуфа недовольным взглядом и, отвесив затрещину, послал домой.

Вдруг танцоры замерли. Женщины потянули завязки на своих рясах, и одежды плавно опустились на пол, обнажая тела. Все без исключения сектантки обладали совершенными фигурами, были стройными и худыми. Даже строения их тел и рост, казалось, были совершенно одинаковыми, словно их специально отбирали для проведения этой церемонии. Как по команде, они сделали шаг вперед к огню и воздели руки к небу. Собравшиеся затянули новую мелодию, тяжелую и настойчивую.

Мальчик вырезал себе кипанде и приспособил правила так, чтобы играть в одиночку: притворялся, будто игроков много, и по очереди превращался в каждого из них с тем преимуществом, что мог орудовать битой сколько вздумается. Носился взад-вперед по дороге перед домом, возбуждено крича и пытаясь поймать кипанде, ударом биты запускал деревяху как можно выше в воздух, чтобы успеть добежать до нее.

В этот момент из тени снова появились помощники жреца. Они ввели в зал новую женщину. Ее длинные белокурые волосы ниспадали на плечи. На ней было приталенное платье с вышивкой, которое представляло собой полную противоположность тому, что было на жреце. Помощники подвели ее к алтарю, где ее лицо озарил свет свечи.

2

— Штефани! — закричал Патрик.

Итак, в день, когда намечался отъезд дяди Азиза, Юсуф без малейших угрызений совести растрачивал время, карауля свои десять анн. Отец и дядя Азиз пришли домой вместе в час. Мальчик видел, как мерцают в жидком свете их тела, когда мужчины медленно двигались по каменной дорожке к дому. Они шли молча, опустив головы, сгорбив от зноя плечи. Обед уже был накрыт — только для них — в гостиной, на лучшем ковре, Юсуф самолично поучаствовал в последних приготовлениях, чуть подвинул одну-две тарелки для пущей красы, заслужил широкую благодарную улыбку выбившейся из сил мамы. Заодно и проверил, что за угощение. Два разных карри, с курицей и с мелко порезанной бараниной. Лучший пешаварский рис, блестящий от гхи, усыпанный изюмом и миндалем. Пухлые ароматные булочки, маандази и махамри[6], до краев переполняют накрытую полотенцем корзину. Шпинат в кокосовом соусе. Тарелка желтого лотоса. Полоски сушеной рыбы, обожженные в догорающих углях после того, как были приготовлены все остальные блюда. Юсуф чуть не заплакал от зависти, взирая на это обилие, столь непохожее на обычные их скудные трапезы. Мама при виде его страданий нахмурилась, но мальчик так выразительно гримасничал, что в итоге она рассмеялась.

— Замолчите, — одернул его Питер, — вы не сможете ничего изменить. К тому же она не слышит вас. Приглядитесь: она же под влиянием психотропных веществ!

И действительно, лицо Штефани было совершенно безучастным и спокойным. Она совершенно не отреагировала на то, что к ней подошел один из помощников жреца и снял с нее одежду. Она осталась совершенно обнаженной перед всей этой толпой. Так же безучастно она поддалась другому помощнику, который подвел ее ближе к алтарю и помог сесть на окровавленный камень. А в это время первый убрал подставку с книгой и установил свечу у изголовья алтаря. Потом сатанисты аккуратно уложили девушку спиной на камень и подняли ее ноги. Штефани оказалась полностью лежащей на алтаре.

Мужчины уселись, и тогда Юсуф вошел к ним с медным кувшином и тазом, с чистым льняным полотенцем, переброшенным через левую руку. Он медленно лил воду, пока дядя Азиз, а следом отец споласкивали руки. Мальчику нравились такие гости, как дядя Азиз, очень нравились. Об этом он размышлял, сидя на корточках за дверью гостиной и прислушиваясь, не понадобятся ли его услуги. Он бы лучше остался в комнате, при них, но отец зыркнул сердито и выгнал мальчика вон. Когда появлялся дядя Азиз, всегда происходило что-нибудь интересное. Он ел только у них в доме, хотя на ночлег отправлялся в гостиницу. То есть после трапезы частенько оставались всякие интересные кусочки, если только мама не добиралась до них первой — в таком случае объедки отправлялись в соседский дом или прямиком в желудки бродячих попрошаек, которые порой являлись на порог, бормоча и вереща свои молитвы. Мама говорила, богоугоднее раздать еду соседям и нуждающимся, чем предаваться обжорству. Особого смысла в этих словах Юсуф не видел, но мама говорила, добродетель — сама себе награда, и по внезапной резкости ее голоса мальчик догадывался: одно лишнее слово — и придется выслушивать очередную длинную проповедь, а ему их более чем достаточно перепадало от учителя Корана. С одним попрошайкой Юсуф даже не против был делиться остатками. Звали его Мохаммад — истощенный, с пронзительным голосом, вонял гнилым мясом. Однажды Юсуф обнаружил его возле дома, нищий горстями поедал красную землю, выкапывая ее из разрушенной внешней стены. Рубаха засаленная, вся в пятнах, немыслимо драные, сплошь в дырах, короткие штаны, ободок шапочки потемнел от пота и грязи. Юсуф с минуту разглядывал чужака, соображая, случалось ли ему видеть таких грязных людей, а потом сходил и принес миску оставшейся с обеда тапиоки. Проглотив несколько ложек, испуская благодарные вопли, Мохаммад поведал мальчику трагедию своей жизни и причину этой трагедии: марихуана. Некогда он был богат, сказал он, у него была поливная земля и скот и мама, которая его любила. День напролет он изо всех сил усердно обрабатывал милую свою землю, а вечером садился рядом с мамой, и она пела хвалу Богу и рассказывала чудесные истории про большой мир.

— Боже, что они делают?! Питер!

Но потом грех нашел на него, напал с такой силой, что Мохаммад оставил свою мать и свою землю и отправился на поиски зелья, и с тех пор бродил по свету, получая тычки и зуботычины, и жрал землю. Ни разу в этих странствиях не доводилось ему отведать еду, приготовленную с таким совершенством, с каким готовила его мать, — разве что эта тапиока сравнится с ней. Он рассказывал Юсуфу истории о своих странствиях, сидя у боковой стены дома, пронзительный голос оживлялся, морщинистое молодое лицо словно трещинами рассекали улыбки, ухмылки, обнажавшие сломанные зубы. «Учись на моем ужасном примере, юный друг! Заклинаю тебя: не притрагивайся к зелью!» Визиты его никогда не затягивались надолго, но Юсуф всякий раз был рад видеть этого бродягу и послушать о новых его приключениях. Особенно он любил рассказы об участке орошаемой земли к югу от Виту, о тех счастливых годах. На втором месте в списке предпочитаемых мальчиком сюжетов значилась история о том, как Мохаммад впервые попал в сумасшедший дом в Момбасе. «Валлахи, я говорю тебе всю правду, как есть, юный друг! Они сочли меня безумцем! Можешь в такое поверить?»

— Друг мой, я предполагаю худшее. Но у нас связаны руки! — кивком он указал на наручники и цепи.

Там ему сыпали в рот соль и били по лицу, чтобы не отплевывался. Его оставляли в покое, только если он сидел неподвижно и позволял кускам соли таять во рту, стекать в кишки, проедая их насквозь. Об этой пытке Мохаммад рассказывал с содроганием, но и словно посмеиваясь. Имелись у него и другие истории, которые Юсуфу вовсе не нравились, о том, как у него на глазах насмерть забили камнями слепого пса, о детях, над которыми измывались. Иногда Мохаммад упоминал молодую женщину, которая жила в Виту. Мать хотела женить его, добавлял он с глуповатой улыбкой.

И снова собравшиеся закружились в ритме своего восторженного танца. Женщины, стоящие ближе к огню, начали потеть. Даже находясь на довольно большом расстоянии от центра событий, Питер все равно мог отчетливо видеть, как покраснели их лица. Кожа начала блестеть, а на груди и бедрах появились капельки пота. Питеру показалось, что в зале стало намного теплее. Одна лампа с полыхающим в ней огнем вряд ли смогла так быстро нагреть огромное помещение. Звук барабанов, странные напевы и причудливые движения сектантов странным образом повлияли на Питера. Его стало лихорадить, и сердце забилось чаще.

Поначалу Юсуф его прятал, опасаясь, как бы мама не прогнала Мохаммада, но тот, завидев маму Юсуфа, столь благодарно вопил, извиваясь всем телом, что сделался одним из ее любимцев среди попрошаек. «Заклинаю тебя, почитай свою мать! — восклицал он, услаждая ее слух. — Учись на моем ужасном примере!» Известны случаи, говорила потом Юсуфу мать, когда мудрецы и пророки или же султаны переодевались нищими бродягами и якшались с простонародьем и бедняками. Благоразумнее всегда обращаться с ними уважительно.

При появлении отца Юсуфа Мохаммад неизменно вскакивал и убегал, столь же пронзительно выражая воплями свое почтение.

Танцоры снова замерли на миг. И теперь мужчины скинули свои одежды. Сначала они сняли капюшоны, а затем на пол упали их рясы. Стало понятно, что и мужчины успели порядком вспотеть за это время. Кроме того, они были возбуждены. Мужчины были тоже как на подбор: мускулистые, с красивыми, гладкими телами и короткими стрижками. Но исследователя поразило не это. У каждого из них в этот момент была такая сильная эрекция, какой Питер еще ни разу в жизни не видел. Каждый из мужчин обнял стоящую впереди женщину, и все вместе они продолжили свой танец вокруг огня. При этом все терлись друг о друга вспотевшими телами, массировали и покусывали впереди стоящего.

Однажды Юсуф украл из кармана отцовской куртки монету. Сам не понимал, зачем так поступил. Пока отец, вернувшись с работы, умывался, Юсуф сунул руку в карман пахучей куртки, висевшей на гвозде в родительской спальне, и вытащил монету. Заранее он такого не планировал. Позднее он разглядел добычу — это оказалась серебряная рупия, и мальчик не осмелился расплачиваться ею. И без того чудо, что не попался. Он подумывал положить монету назад. А еще можно бы ее отдать Мохаммаду, но опять же Юсуф боялся, как бы нищий не изобличил его. Серебряная рупия — столько денег Юсуф никогда прежде в руках не держал. В итоге он сунул монету в трещину под стеной и время от времени тыкал туда палкой, проверяя, на месте ли рупия.

Участники ритуала подхватили свою песню, становящуюся с каждой минутой все громче и настойчивее. Теперь напев очень напоминал скандирование.

3

В это время на алтарь ступил Аш Модей. Он взял Штефани за икры, поднял их вверх и притянул девушку к себе. Потом он широко раздвинул ее ноги и опустил так, что они стали свисать по левую и правую сторону каменной глыбы. Патрик беспомощно наблюдал за тем, как сам верховный жрец начал расстегивать застежку своей рясы, в то время как Штефани совершенно безоружно открыла ему свои прелести.

Дядя Азиз разместился после обеда в гостиной, прилег отдохнуть. Юсуфа такая задержка раздражала. Отец тоже ушел к себе в комнату, как всегда после трапезы. Непонятно, размышлял мальчик, зачем люди укладываются после обеда спать, исполняют какой-то ритуал. Называют это дневным отдыхом, даже мама порой уходит в спальню и задергивает занавески. Сам он попробовал раз или два и так извелся от скуки, боялся, не хватит сил даже встать. Во второй раз он решил, что это похоже на смерть: будешь лежать без сна в кровати, не в силах пошевелиться. Как страшная кара.

Патрика охватил неистовый гнев.

Когда плащ Аш Модея спал с плеч, то все увидели и его возбужденный член. Он взял его в руки и стал массировать плавными движениями.

Пока дядя Азиз спал, Юсуфу велели прибраться в кухне и во дворе. Уклониться от такого поручения он не мог, поскольку хотел поучаствовать в распределении остатков. К удивлению мальчика, мать оставила его наедине с тарелками и ушла поговорить с отцом. Обычно она зорко наблюдала за ним, отделяя объедки в строгом смысле слова от того, что можно было еще подать на стол. Юсуф торопливо нанес урон остаткам пищи (насколько отважился), почистил и спас что мог, выскреб и вымыл горшки, подмел двор, а затем уселся на посту в тени у заднего крыльца, вздыхая о выпавших на его долю тяготах.

Тем временем пение достигло кульминации. Внезапно остановившись, танцоры перешли на крик. Женщины повернулись лицом к огню, раздвинули ноги, подняли руки и одновременно наклонились вперед, упершись руками в иол. Они показали позади стоящим мужчинам свои блестящие ягодицы и половые губы во всей красе. Мужчины рассредоточились между готовыми к соитию женщинами и каждый из них встал сзади. Как по команде, мужчины резко овладели своими единомышленницами. Барабаны особенно ярко выделили первый толчок, а потом начали выбивать более медленный ритм. Сектанты затянули старую песню, а мужчины стали двигаться в такт музыке.

На вопрос матери, чем он сейчас занят, он ответил: «Отдыхаю». Невольно вышло слишком торжественно, мама улыбнулась — и вдруг потянулась к мальчику, обняла его, оторвала от земли. Он яростно заколотил ногами: отпусти! Терпеть не мог, чтобы с ним обращались словно с младенцем, она же прекрасно это знала. Его стопы тянулись к голой земле двора, стремясь вернуть мальчику достоинство, а сам он извивался, насколько позволяли тесные объятия. Все потому, что он мал ростом для своих лет, вот она и проделывает это — подхватывает его на руки, щиплет щеки, обнимает, обцеловывает слюняво, а потом смеется над ним, как над малышом. А ему-то уже двенадцать! И тут мать еще больше удивила его: так и не разжала руки. Обычно она отпускала его, как только он забьется всерьез, только успевала шлепнуть по проворно удиравшей заднице. А на этот раз так и держала, прижимала к мягкой своей выпуклости, ничего не говоря, и совсем не смеялась. Лиф ее платья промок от пота, от тела исходил запах дыма и усталости. Мальчик вдруг перестал сопротивляться, и мать смогла крепче прижать его к себе.

Питер заметно вспотел. По его вискам тонкими струйками начал стекать пот. Ученый был крайне смущен увиденным, но, несмотря на это, чувствовал, что он и сам сильно возбудился. И хотя он был всего лишь сторонним наблюдателем, Питер ощущал, что может как бы приблизить происходящее. Он был полностью захвачен ритуалом: он чувствовал собственный возбужденный член, отчетливо ощущал, как овладел женщиной и что вот-вот кончит. Музыка и пение собравшихся звучали в нем самом.

Таков был первый знак, первое предостережение. А когда он увидел на глазах матери слезы, сердце трепыхнулось в ужасе. Никогда прежде мать не плакала так. Он видел, как она выла на похоронах у соседа, словно мир рушился, и слышал, как она призывала милость Аллаха к тем, кто еще жив, ее лицо сминалось в мольбе, но никогда прежде не было безмолвных слез. Что-то случилось между ней и отцом, подумал мальчик, наверное, тот резко поговорил с ней. Может, угощение оказалось недостаточно хорошим для дяди Азиза.

Патрик же, наоборот, не мог оторвать взгляда от алтаря. Аш Модей до сих пор самозабвенно мастурбировал. Он то и дело трогал Штефани за колени, приподнимал ее таз и водил членом по ее ногам, но так и не вошел в нее. Аш закрыл глаза, запрокинул голову назад и стал выкрикивать непонятные слова, которые повторяли его ученики.

— Ма-а! — ласково протянул он, но мама шикнула на него.

— Питер, мы должны что-то предпринять! Питер, вы слышите?

Может, отец заговорил о том, как прекрасна была его прежняя семья. Юсуф слышал от него такие слова, когда отец злился. Однажды сказал матери, что она дочь дикаря с гор Таиты, который ютился в задымленной хижине, кутался в вонючую козлиную шкуру и считал, что пять коз и два мешка бобов — отличная цена за любую женщину. «Случись с тобой что, продадут мне другую такую же из своего хлева», — заявил он. И пусть не напускает на себя важность потому лишь, что росла на побережье среди цивилизованных людей. Юсуф ужасно пугался, когда они ссорились, злые родительские слова точно вонзались в него, и мальчику вспоминались рассказы других ребят о жестокости и о брошенных детях.

Но Питер был далеко отсюда. Его глаза были устремлены на обнаженные тела сектантов, пульсирующие вокруг пылающего огня. Некоторые женщины лежали на спине, некоторые на животе, а были и такие, кто стоял на четвереньках.

О первой жене отца ему в свое время рассказала мама — с улыбкой и тем тоном, каким обычно рассказывала сказки. Женщина та была арабка, из старинной семьи Килвы[7] — не принцесса, конечно, однако благородного происхождения. Отец Юсуфа женился на ней вопреки воле ее гордых родителей, не считавших его подходящим женихом, ибо, хотя он носил славное имя, всяк, кто не слеп, видел, что мать его, наверное, была дикаркой и сам он не благословен преуспеянием. И пусть славное имя не бесчестится кровью матери, мир, где мы живем, налагает свои требования. Эти люди желали своей дочери лучшей доли и не могли допустить, чтобы она стала матерью бедных детей с дикарскими лицами. Неудачливому жениху было сказано: «Благодарим за оказанную нам честь, однако наша дочь еще слишком молода, чтобы думать о браке. В городе множество дочерей куда более достойных, чем наша».

А мужчины тем временем, подобно животным, без разбора перебегали от женщины к женщине, стараясь оплодотворить как можно больше самок. При этом они не гнушались любыми отверстиями, которые подставляли им похотливые женщины. Питер чувствовал тепло их тел, ощущал запах их пота. Их животное поведение, брутальные сексуальные движения, страстные выкрики жгли его вены. Он тяжело дышал и дрожал. С одной стороны, он был всего лишь в шаге от оргазма, а с другой — на пике своих физических возможностей. Питер перестал быть самим собой, поэтому неудивительно, что он даже не узнал голос Патрика.

Но будущий отец Юсуфа уже увидел ту девушку и не мог ее забыть. Он влюбился! Любовь сделала молодого человека упрямым и опрометчивым, он искал способа заполучить желанную. В Килве он был чужаком, посредником, доставившим груз глиняных кувшинов по поручению своего нанимателя, но он подружился с капитаном корабля-дау, этот капитан, находха, как их именуют, от всей души поддержал приятеля в его страсти, помог ему составить план и завладеть любимой. Помимо всего прочего, это унизит ее самодовольное семейство, решил находха. Будущий отец Юсуфа втайне сговорился с девушкой и в конце концов похитил ее. Находха, знавший все бухты побережья от Фазы на дальнем севере до Мтвары на юге, увез их на материк, в Багамойо. Будущий отец Юсуфа устроился работать к индийскому купцу на склад изделий из слоновой кости — сначала сторожем, потом стал писцом и по мелочи торговал. После восьми лет брака эта женщина решила вернуться в Килву, написав для начала родителям письмо с мольбой о прощении. Обоих маленьких сыновей она взяла с собой, чтобы защититься от родительских упреков. Дау, на котором они отправились в путь, называлось Джичо, «Око», и это «Око» никто больше не видел с тех пор, как оно покинуло Багамойо. Юсуф не раз слышал рассказ о прежней семье и от самого отца, обычно когда тот на что-то сердился или его планы оборачивались крахом. Мальчик знал, что воспоминания причиняют отцу боль и вызывают у него великий гнев.

— Питер, что с вами? Проклятье!

Во время одной из тех ужасных ссор, когда родители, сцепившись, видимо, забыли про сидевшего под открытой дверью ребенка, он слышал, как отец простонал:

Удары барабанов стали настолько частыми, что звучали сплошной дробью. Аш Модей был на грани экстаза: мускулы напряжены, и его сильно трясло. Он все еще держал свой пенис в руках, как вдруг достиг наивысшей точки. В этот момент он отвернулся от Штефани и предстал во всей красе перед своими учениками:

— Моя любовь к ней была неблагословенна. Тебе знакома эта боль.

— Велиал, мы взываем к тебе! — прокричал он в зал, едва сопротивляясь конвульсиям.

— Кому ж она неведома? — откликнулась мать. — Кто ж незнаком с этой болью? Или ты думаешь, я не знаю боли разбитой любви? Думаешь, я ничего не чувствую?

Патрик заметил, что до сих пор Аш не проронил ни капли своего семени. Одно из двух: или у него были серьезные половые отклонения, или ему удавалось держать себя под контролем.

— Нет, нет, не вини меня! Только не ты! Ты — луч света на моем лице! — кричал отец, возвышая голос, и голос срывался. — Не обвиняй меня. Только не начинай все заново.

Остальные члены секты тоже достигли наивысшей точки, сопровождающейся коллективным оргазмом, стонами и неистовыми криками. Мужчины стали кончать в первое подвернувшееся их члену естественное отверстие.

— Не стану, — отвечала она, и ее голос стихал, шипел.

Наверное, они снова поссорились, думал мальчик. Он ждал каких-то слов матери, объяснений, и злился на себя за то, что не в силах сам задать вопрос, вынудить ее рассказать причину своих слез.

Питер содрогнулся от осознания увиденного: тела сектантов начали светиться. Между обнаженными фигурами возникли мерцающие облачка. Потом они плавно перетекли к чаше с огнем и смешались с языками пламени. Сразу после этого над чашей образовался вертикальный столб света, высотой около четырех метров. В это время Аш Модей стоял у алтаря с распростертыми руками и широко расставленными ногами. Он притягивал свет к себе. Спустя минуту столб света изменил свое направление, тонкой струйкой устремившись в сторону верховного жреца. Его интенсивность увеличилась, и уже было ясно, что из чаши с огнем рано или поздно он весь перетечет к алтарю. Вскоре верховный жрец стоял полностью окутанный необъяснимой дымкой. Когда же тонкая струнка прикоснулась к лицу Аш Модея, он открыл рот и начал поглощать это таинственное свечение. Перед глазами ошарашенного Питера начала происходить чудовищная метаморфоза: жреца стало трясти, а его конечности заламывать. «Сейчас мы действительно увидим Велиала», — вдруг осенило Питера. И на самом деле, совсем так, как это описано в Гоетии, сквозь туман начали просвечивать две пары ног и рук, потом появилось еще одно тело и голова. Затем эти фигуры разъединились, и стало очевидно: перед собравшимися стоят два существа. Оба они были неопределенного пола и неземной, почти ослепительной красоты. Они оба как будто стояли в одной колеснице. Но она была изображена лишь схематично.

— Отец тебе сам скажет, — вот и все, что он услышал в итоге. Мать отпустила его и ушла в дом. Миг — и ее поглотил сумрак коридора.

— Велиал! Велиал! — скандировали сектанты.

4

Питер, словно оглушенный раскатом грома, смотрел на алтарь. То, что происходило всего лишь в нескольких метрах от него, — это божественное и нереальное явление — было одновременно захватывающим и ужасным. Перед собравшимися в полной красе стоял Велиал — кошмар, ставший реальностью; настоящий демон, которого люди боялись на протяжении столетий; доказательство существования ада, потустороннего мира; Гадеса, царства мертвых, иной реальности и прочих измерений, находившихся между настоящим временем и вечностью. Реальность пошатнулась, приоткрыв завесу, скрывающую ужас всех эпох. Это доказывало существование целого легиона богов подземного мира, этрусских демонов, вавилонских богов, египетских властелинов загробного мира, церберов и прочих разрушителей: Тиамат, Пацуцу, Ламашту, Харона, Кали, Анубиса, Апофиса, Левиафана, Бафомета, Люцифера, Дьяблоса, Шайтана!

А вот и отец — пришел за ним. Только что проснулся, глаза еще красные спросонья. Левая щека тоже покраснела, наверное, намял во сне. Приподняв край рубашки, отец почесал живот. А другая рука в то же время задумчиво почесывала пробивающуюся щетину на подбородке. Борода у него отрастала быстро. Обычно он брился второй раз в день после сна. Он улыбнулся Юсуфу, расплылся в широкой ухмылке. Юсуф так и сидел у задней двери, там, где мать оставила его. Отец подошел и присел на корточки рядом с ним. Мальчик догадался, что отец только делает вид, будто все в порядке, и встревожился.

И вот оба благородных лика Велиала осмотрели собравшихся, пронзая воздух своим проникновенным и ясным взглядом. Потом они посмотрели на алтарь и лежащее на нем обнаженное тело Штефани.

— Как насчет небольшого путешествия, осьминожка? — спросил отец, обхватив его рукой и обдавая запахом мужского пота.

— Велиал! Велиал! — раздалось приветствие собравшихся.

Юсуф почувствовал тяжесть отцовской руки на своем плече и с трудом удержался от порыва уткнуться лицом в грудь отцу. Для таких порывов он уже чересчур взрослый. Он уставился прямо в глаза отцу, пытаясь понять, о чем тот говорит. Отец со смешком прижал его к себе, сильно сдавил.

— Ну, ты хоть притворись, что не рад, — сказал он.

Но демон был занят жертвой, лежащей на алтаре. С ним снова начали происходить какие-то метаморфозы. Его первый образ, состоящий из двух тел и колесницы, начал преображаться. На его месте снова возник сначала столб света, а потом нечто темное и мохнатое. Это существо обладало мускулистыми руками, густым мехом, когтистыми лапами, большой головой с рогами и пастью, напоминающей опасного хищника. Теперь Велиал показался сектантам в своем истинном виде. У Питера волосы встали дыбом, он начал дрожать, и его объял доселе невиданный страх. Все его мысли в этот момент были сосредоточены на том, как бы сбежать отсюда. Но это, было, увы, невозможно, потому что он не мог даже пошевелиться. Единственное, что ему оставалось, — наблюдать за рычащим порождением ада. Это существо положило свои мощные лапы на алтарь слева и справа от Штефани и наклонилось к ней. С клыков капала слюна. Вдруг шерсть между его задних лап зашевелилась, и глазам собравшихся предстал его гигантский половой орган. Адское существо запрокинуло голову назад, и по залу прокатился его пронзительный ликующий вой. На фоне этого демонического создания Штефани выглядела совсем крошечной и хрупкой. Как только он войдет в нее, она наверняка умрет от разрыва внутренностей, не успев осознать произошедшего…

— Когда? — Юсуф осторожно высвободился.

— Сегодня! — громко, бодро ответил отец, а затем усмехнулся и слегка зевнул: мол, ничего особенного.



— Прямо сейчас.

11 мая, 2.15, улица Жоржа Сименона, Париж.

Юсуф приподнялся на цыпочках, слегка согнул колени. Внезапно ему захотелось в уборную, но он все так же неотрывно смотрел на отца, ожидая полного объяснения.

Жана-Батиста разбудил громкий шум на первом этаже. Кто-то снес дверь с петель. Сначала внизу послышались крики, а потом на лестнице, ведущей к его комнате, раздались тяжелые торопливые шаги. В панике он попытался нащупать на тумбочке свои очки. Ему удалось взять их за одну дужку, но удержать он не смог, и они упали. Жан-Батист повернулся на живот и, свесившись с кровати, сверкая голой попой, стал шарить по полу. И как раз в этот момент дверь в его спальню распахнулась, и его ослепило ярким светом карманных фонарей. Только после этого в комнате включили свет.

— Куда я поеду? А как же дядя Азиз? — решился спросить он.

— Не двигаться!

Внезапно охвативший его липкий страх вытеснила мысль о десяти аннах. Он не двинется с места, пока не получит свою монету.

В комнату ворвались полицейские в масках, обступили кровать и взяли его под прицел.

— С дядей Азизом и поедешь, — ответил отец и тут улыбнулся, слегка и как бы с горечью, так он улыбался, услышав от сына какую-нибудь глупость. Юсуф все еще ждал, но больше отец ничего не стал говорить, а только рассмеялся и снова попытался его схватить. Юсуф отпрыгнул и тоже засмеялся.

— Поедешь на поезде! — сказал отец. — Далеко, на побережье. Ты же любишь поезда, верно? Вот уж будешь радоваться — всю дорогу до самого моря.

Жан-Батист не осмеливался пошевелиться, несмотря на то что понимал, как глупо выглядит.

И снова Юсуф ждал каких-то слов отца и никак не мог понять, почему его вовсе не обрадовало предстоящее путешествие. Наконец отец хлопнул его по бедру и велел идти к матери собирать вещи.

Наконец в спальню вошел еще один полицейский, но без маски и оружия.

Когда настало время уезжать, все происходило будто не взаправду. Он попрощался с мамой на переднем крыльце дома и пошел с отцом и дядей Азизом на вокзал. Мама не стала его обнимать, целовать. Не проливала над ним слез. Он-то боялся, что она станет. Впоследствии Юсуф не смог припомнить, что его мама сказала или сделала, но помнил, что она казалась больной или потерянной, устало прислонилась к дверному косяку. Если его мысли обращались к моменту отъезда, ему представлялась мерцающая от жары дорога, по которой они шли, и спины мужчин впереди. Во главе их небольшой группы брел, покачиваясь, носильщик, тащил на плечах вещи дяди Азиза. Юсуфу велели самому нести свой маленький узелок: две пары коротких штанишек, канзу — еще новый, с прошлого Идда[8], — рубашка, Коран и старые четки матери. Все, кроме четок, мама сложила в старую шаль и стянула ее концы прочным узлом. Улыбнувшись, воткнула в узел трость, чтобы Юсуф мог вскинуть ношу на плечо, как делали носильщики. Четки из бурого песчаника она сунула ему в руку в последний момент, тайком.

Ему ни разу не пришло в голову, даже мимолетно, что он расстается с родителями надолго, тем более что может никогда их больше не увидеть. Ему не пришло в голову выяснить, когда ему предстоит вернуться. Он не догадался спросить, почему его отправляют с дядей Азизом и почему решение принято столь поспешно. На вокзале Юсуф увидел рядом с желтым флагом с той свирепой черной птицей еще один, с черным, обведенным серебряной каймой крестом. Этот флаг вывешивали, когда на поезде приезжали высокопоставленные немецкие офицеры. Отец наклонился к мальчику, пожал ему руку. Что-то долго ему втолковывал, и под конец глаза отца увлажнились. Впоследствии Юсуф не мог сообразить, что именно говорил отец, но имя Бога в его речи прозвучало не раз.

— Месье Ларош, вы арестованы, — сказал он, — по подозрению в измене родине. Не пытайтесь оказать сопротивление. У вас есть право хранить молчание. Можете позвонить адвокату. А сейчас я прошу вас следовать за нами.

Поезд уже ехал какое-то время, прежде чем новизна путешествия повыветрилась, и тогда мысль, что дом остался вдали, сделалась невыносимой. Мальчик припомнил легкий мамин смех и заплакал. Дядя Азиз сидел рядом на скамье, и Юсуф сквозь слезы виновато оглянулся на него, однако купец уснул, втиснувшись между краем скамьи и поклажей. Несколько мгновений спустя Юсуф почувствовал, как слезы высыхают, но расставаться с самим ощущением печали не хотелось. Он вытер слезы и принялся изучать дядю Азиза. Ему еще не раз представится такой случай, но то был первый раз с тех пор, как дядя появился в жизни Юсуфа, когда мальчик мог в упор разглядывать его лицо. Войдя в поезд, дядя Азиз снял куфи, и Юсуф с удивлением увидел, какие жесткие у него черты лица — без шапочки лицо показалось приплюснутым, пропорции нарушились. Сейчас, когда он откинулся и тихо дремал, исчезли изысканные манеры, обычно привлекавшие к себе внимание. Пахло от него по-прежнему великолепно. Это Юсуфу всегда нравилось в дяде — это и еще тонкие, развевающиеся халаты и вышитые шелком шапочки. Когда он входил в комнату, аромат его присутствия струился как нечто отдельное от самого дяди, свидетельствуя о процветании, изобилии, отваге. Теперь, когда он полулежал, прислонившись к куче багажа, пониже груди проступило небольшое округлое брюшко. Раньше Юсуф такого не замечал. Он присмотрелся и увидел, как живот поднимается и опадает с дыханием, а однажды по нему вбок пробежала волна.

— Что, простите? Измена родине?! Да что здесь происходит?

Кожаные мешочки с деньгами были, как обычно, привязаны ремнем вокруг чресл, свисали на бедра и сходились между ногами, переплетаясь и выступая, будто кольчуга. Юсуф никогда не видел, чтобы дядя расставался с поясом, даже когда спал после обеда. Он подумал о серебряной рупии, спрятанной в щели внизу стены, и задрожал при мысли, что монету найдут и его вину обнаружат.

— Пожалуйста, оденьтесь.

Поезд был шумный. Пыль и дым летели в открытое окно, а с ними запах огня и обугленного мяса. По правую руку местность, где они ехали, тянулась плоской равниной с длинными тенями в густеющих сумерках. Там и сям разрозненные фермы цеплялись за поверхность, приникая к быстро мелькающей земле. По другую сторону бугры гор, их вершины вспыхивали ореолом в лучах закатного солнца. Поезд не спешил, двигался рывками, урчал, пробиваясь к побережью. Порой тормозил и почти останавливался, движение становилось едва уловимым, потом внезапный рывок вперед, пронзительно, протестующе взвизгивали колеса. Юсуфу не запомнилось, чтобы поезд останавливался в пути, но потом он понял, что такие остановки на станциях, конечно же, случались. Ему досталась часть еды, которую мама приготовила для дяди Азиза: маандази, вареное мясо, бобы. Дядя умело и аккуратно распаковывал еду, бормотал «бисмилла», слегка улыбаясь, и наполовину раскрывал ладонь, приглашая мальчика присоединиться к трапезе. Он ласково поглядывал на Юсуфа, пока тот ел, и улыбался в ответ на его тоскливый взгляд.

Заснуть не получалось. Ребра скамейки глубоко впивались в тело и будили Юсуфа. Порой он задремывал, чаще лежал в полусне, мучаясь от потребности облегчиться. Открыв среди ночи глаза, он чуть не вскрикнул громко при виде наполовину заполненного сумрачного вагона. Снаружи — тьма, бездонное море тьмы, он испугался, что поезд слишком глубоко в нее погрузился и уже не найдет безопасного пути назад. Сосредоточился на шуме колес, очень старался, но ритм их был неровен и чужд, только раздражал и мешал уснуть. В полусне привиделось, что мама — одноглазая сука, та, что у него на глазах была раздавлена когда-то колесами поезда. Потом привиделось: вот его трусость лежит, блестит-переливается в свете луны, покрытая слизью последа. Он знал, что это его новорожденная трусость, потому что кто-то из тьмы сказал ему, и сам он видел, как она дышит.

— Может, мне хоть кто-нибудь объяснит, в чем дело? Я партийный лидер!

— Ваша неприкосновенность была снята лично президентом. Я не имею права отвечать на дальнейшие вопросы. Пожалуйста, поторопитесь.

На следующее утро они добрались до места назначения, дядя Азиз спокойно и уверенно провел Юсуфа через вопящую толпу торговцев сначала внутрь станции, а оттуда наружу. Он не разговаривал с мальчиком, пока они шли по улицам, усеянным остатками недавнего праздника. Дверные косяки все еще были украшены арками из пальмовых веток. На дорожках растоптанные гирлянды бархатцев и жасмина, потемневшие очистки фруктов на обочине. Впереди шел носильщик, тащил их багаж, потел, отдувался на утренней жаре. Юсуфу велели отдать свой маленький узелок. «Носильщик заберет его», — сказал дядя Азиз, указывая на ухмыляющегося мужчину, который стоял, раскорячившись, над прочими вещами. На ходу носильщик подпрыгивал, переносил вес на здоровую ногу, оберегая хромую. Дорога — ее поверхность — была раскалена, и Юсуф, чьи стопы не были защищены, сам бы охотно пустился вприпрыжку, но знал (ему это не требовалось объяснять), что дяде Азизу это не понравится. Судя по тому, как дядю приветствовали прохожие, Юсуф понял: он — важный человек. Носильщик покрикивал, веля расступиться: «Дайте сеиду пройти, ваунгвана![9]» — и хотя сам он был такой оборванный, больной на вид, никто не возражал.

Порой он оглядывался с кривой ухмылкой, и Юсуфу мерещилось, будто носильщик знает о какой-то угрозе, о какой сам он понятия не имел.

Дядя Азиз жил в длинном приземистом здании на краю города. Дом стоял в нескольких метрах от дороги, перед ним был большой расчищенный участок, окаймленный деревьями. Невысокие нимы, кокосовые пальмы, хлопковое дерево и огромное манго в углу двора. Были там и другие деревья, незнакомые Юсуфу. В тени мангового дерева уже сидело несколько человек — надо же, еще даже не полдень. Рядом с домом тянулась зубчатая белая стена, по ту сторону Юсуф разглядел верхушки деревьев, в том числе пальм. Мужчины, сидевшие под манговым деревом, завидев дядю Азиза, поднялись, вскинули руки, выкрикивая приветствия.

Ларошу пришлось подчиниться. В попытке прикрыться постельным бельем, он дернул все, что только лежало на кровати, и оказался замотанным в какие-то бесформенные лохмотья. Когда же он заметил, что похож на клоуна, то не придумал ничего лучшего, чем просто бросить все это на пол. В результате он оказался стоящим совершенно голым между двумя вооруженными полицейскими. Тогда Жан-Батист Ларош с гордостью снял со стула свою одежду и удалился в ванную, хлопнув дверью.

Навстречу из магазина перед бунгало выбежал юноша по имени Халил, громко восклицая и многословно приветствуя хозяина. Он почтительно поцеловал руку дяде Азизу и готов был целовать ее снова и снова, пока дядя не отнял у него свою руку, что-то раздраженно пробормотав. Халил умолк, застыл перед ним, сцепив пальцы так, словно пытался удержаться и не потянуться снова за отнятой рукой. Они обменялись приветствиями и новостями по-арабски, Юсуф пока наблюдал. На вид Халилу было лет семнадцать-восемнадцать, тощий, нервный, усики едва пробиваются на губе. Юсуф сообразил, что речь зашла и о нем, — Халил обернулся, смерил его взглядом, взволнованно закивал. Дядя Азиз двинулся вперед к боковой стене дома, и Юсуф увидел там открытый проем в длинной белой стене. Сквозь эту распахнутую дверь он на миг заглянул в сад и вроде бы заприметил там плодовые деревья, цветущие кусты, мерцающую воду. Он шагнул следом, но дядя, не оборачиваясь, выставил ладонь, отодвинув слегка руку от тела, и так и держал ее неподвижно, удаляясь. Юсуф никогда прежде не видел такого жеста, но почувствовал в нем упрек и понял, что это означает запрет следовать за дядей. Он оглянулся на Халила — тот осматривал его оценивающе, с широкой улыбкой. Махнул, подзывая к себе, и двинулся обратно в магазин. Юсуф поднял палку с узлом, которую носильщик оставил на земле, когда понес багаж дяди Азиза внутрь, и пошел за Халилом. Четки из бурого песчаника уже потерялись, он забыл их в поезде. На скамье перед магазином сидели трое стариков, их спокойные взгляды проводили Юсуфа, когда тот поднырнул под прилавок во внутреннюю часть магазина.

5

— Это мой младший братец, будет работать на нас, — сообщил покупателям Халил. — Он выглядит таким маленьким, слабым, потому что явился прямиком из диких мест, по ту сторону гор. Там они едят лишь маниоку и сорную траву. Вот почему он похож на ходячий скелет. Эй, кифа уронго[10]! Только посмотрите на бедняжку! На его слабые ручонки, на его вытянутую физиономию. Но мы накормим его рыбой, цукатами и медом, и очень скоро он сделается достаточно упитанным для ваших дочерей. Поздоровайся с покупателями, малыш! Улыбнись пошире!

Глава 19

В первые несколько дней Юсуфу улыбались все, за исключением дяди Азиза — его мальчик видел раза два в день. Люди спешили навстречу дяде, целовали ему руку, если он позволял, или почтительно кланялись с расстояния в несколько метров. Его лицо оставалось бесстрастным, сколько бы приветствий и молитв ни раздавалось вокруг, и, вытерпев достаточно, чтобы соблюсти правила вежливости, он шествовал дальше, бросив горсть монет самым жалким из своей свиты.

11 мая, катакомбы под Альби.

Юсуф безотлучно находился при Халиле — тот объяснял, как будет устроена его новая жизнь, и расспрашивал о старой. Халил работал в лавке, жил в лавке и вроде бы ничем больше не интересовался. Все его силы были, по-видимому, посвящены лавке, он стремительно переходил от одного дела к другому, со встревоженным видом, торопливо и бодро перечисляя все мыслимые напасти, которые постигнут его хозяйство, стоит на миг передохнуть. Ты себя до рвоты доведешь, столько болтая, предупреждали покупатели. Не мечись так во все стороны, юноша, зачахнешь до времени. Но Халил усмехался в ответ и не замолкал. В его речи ощущался заметный арабский акцент, хотя суахили он владел свободно, а некоторую вольность в построении фразы ухитрялся выдать за вдохновение и своеобычность. Разволновавшись или разозлившись, он взрывался неудержимым потоком арабского, и тогда покупатели молча, снисходительно отступали. В первый раз, когда Халил проделал этот фокус на глазах у Юсуфа, мальчик рассмеялся от такого неистовства. Халил шагнул к нему и шлепнул ладонью точно по мясистой части левой щеки. Старики на террасе захохотали, отфыркиваясь, раскачиваясь и переглядываясь со знающим видом, будто давно этого ожидали. Они являлись каждый день и сидели на скамье, переговариваясь между собой, улыбаясь проделкам Халила. В отсутствие покупателей Халил полностью сосредотачивался на них, превращал их в хор, комментирующий его нелепую болтовню, вмешивался в их негромкий обмен новостями и слухами о войне со своими глубокомысленными соображениями и неотступными вопросами.

— Прекратите! — закричал Патрик в зал.

На него посмотрела всего лишь пара сбитых с толку человек.

Юсуфа он неутомимо наставлял на путь истинный. День начинался с рассветом и не заканчивался вплоть до распоряжения Халила. Кошмарные сны, плач по ночам — глупость, и с этим надо немедленно покончить. Иначе решат, что его сглазили, и отправят к знахарю, тот прижжет ему спину раскаленным железом. Засыпать, привалившись к мешкам сахара в кладовке, — подлое предательство: а вдруг он обмочится и испортит сахар? Когда покупатель шутит, улыбайся, улыбайся вовсю, хоть лопни, улыбайся и не вздумай напустить на себя скучающий вид. «А что касается дяди Азиза, первым делом запомни: он тебе не дядя, — твердил Халил Юсуфу. — Вот что тебе надо понять. Слушай меня внимательно, кифа уронго. Он тебе не дядя». Так Халил называл его в ту пору: кифа уронго, бледная немочь, ходячая смерть. Они спали на земляной террасе перед магазином, днем служили продавцами. Ночью превращались в сторожей, закутывались в грубые ситцевые покрывала. Головы сближали, а тела, наоборот, отодвигали подальше, чтобы тихо беседовать, но при этом не касаться друг друга. Если Юсуф подкатывался слишком близко, Халил яростно отпихивал его. Вокруг вились комары, пронзительным писком требовали крови. Стоило покрывалу сползти, и комары сразу же слетались на грешный пир. Юсуфу грезилось, он видит, как их зазубренные сабли пилят его плоть.

— Не троньте ее, вы, извращенные свиньи! Ты, Аш, неудавшийся ребенок потаскухи, попробуй-ка подойти ко мне, чтобы я смог собственноручно разукрасить тебя!

Халил объяснил:

Теперь уже все сатанистское сообщество с интересом смотрело в сторону выступа, где были привязаны исследователи.

— Ты здесь, потому что твой Ба задолжал денег сеиду. Я здесь, потому что мой Ба задолжал ему — только он уже умер, помилуй Бог его душу.

— И если ты перепоручишь это своим безмозглым марионеткам, значит ты не более, чем собачье дерьмо, прилипшее к их подошвам!

— Помилуй Бог его душу, — откликнулся Юсуф.

Питер вздрогнул. Что-то изменилось. Всего лишь за секунду стало намного светлее. С его плеч как будто упало что-то тяжелое, и там, где еще мгновение назад он видел демоническое существо, теперь стоял Аш Модей. Обнаженный, но уже не возвышенный, а разъяренный. Он смотрел на исследователей сверкающими глазами. Что такого крикнул ему Патрик? Питер словно наблюдал за происходящим со стороны, и, несмотря на то что все слышал, кажется, ничего не понимал. Но теперь смысл сказанного Патриком начал доходить до него, и Питер невольно усмехнулся. В случаях вроде этого он немного завидовал французам из-за их изысканной манеры выражаться.

— Наверное, твой отец не умеет вести дела…

Однако Аш Модей не был настроен так же весело, как Питер. С покрасневшим от гнева лицом он показал в сторону выступа:

— Умеет! — воскликнул Юсуф, он понятия не имел, как было на самом деле, но не мог допустить подобные вольности.

— Снимите их оттуда и приведите ко мне! Велиал жаждет крови!

В толпе раздался ликующий вопль, и все собравшиеся ринулись в сторону исследователей.

— Уж во всяком случае он не настолько плох, как мой марехему[11] отец, помилуй Бог его душу, — гнул свое Халил, не обращая внимания на протесты Юсуфа. — С ним никто не сравнится.

И в этот момент зал содрогнулся от оглушительного взрыва. Ударной волной выбило входную дверь, а на полу перемешались обломки дерева и обнаженные тела сектантов. Темноту прорезал свет мощных фонарей, и вскоре все помещение было освещено ослепительно и ярко. В этом хаосе из раненых, кричащих, потерявших самообладание и попросту мертвых членов секты спокойствие сохраняли лишь люди в униформе. Они были оснащены противогазами и оружием. Не теряя ни минуты, они рассредоточились по залу, а некоторые направились прямиком к алтарю. Спустя пару минут к исследователям подошли двое военных. В руках у них были прозрачные кислородные маски с небольшими баллонами. Они протянули их Питеру и Патрику.

— Сколько твой отец задолжал ему? — спросил Юсуф.

— Сделайте глубокий вдох! Это кислород. Мы вытащим вас отсюда.

— Неприлично задавать такие вопросы, — добродушно ответил Халил, а затем протянул руку и резко ударил мальчика по щеке, наказывая за глупость. — И не говори «ему», говори — «сеиду».

— Схватите лучше ту свинью! — успел сказать Патрик, прежде чем ему на лицо натянули маску.

В подробностях Юсуф не разобрался, да и не видел ничего плохого в том, чтобы работать на дядю Азиза, пока не выплатит отцовский долг. Выплатит все — его отпустят домой. Только вот могли бы и предупредить перед отъездом. Он не запомнил, чтобы хоть словом упоминалось о долгах, и жили они вроде бы неплохо по сравнению с соседями. Он так и заявил Халилу, и тот долгое время молчал.

— Одно тебе скажу, — заговорил он наконец очень тихо. — Ты — глупый мальчик, ничего не понимаешь. Плачешь по ночам и кричишь во сне. Где были твои глаза и уши, когда они договорились продать тебя? Твой отец задолжал ему изрядно, иначе ты бы сюда не попал. Твой отец вернул бы деньги и ты остался бы дома, ел бы каждое утро малай[12] и мофу[13], да? Выполнял бы поручения своей мамы и тому подобное. Ты ему даже ни к чему тут, сеиду. Лишней работы нет…

Питеру тоже дали подышать кислородом, и очень скоро он заметил, что его сознание прояснилось. Тем временем другой спасатель занялся наручниками. Когда кандалы пали, Питер рухнул на пол, но потом собрался с силами и сел. Патрик же, почувствовав свободу, отстранил своих спасителей и ринулся вниз, в зал. Внизу всех членов секты собрали в кучу и взяли под прицел. Но одному все-таки удалось улизнуть, и он встал на пути у Патрика. Тот, недолго думая, отвесил ему мощный удар под дых так, что сектант упал на пол, согнувшись в три погибели. Патрик побежал к алтарю в поисках Штефани. Но когда он взглянул на белый камень, ее там уже не было. Исследователь пронесся мимо чаши с огнем и взбежал по ступенькам наверх. Там он увидел, что спасатели помогли ей встать и надеть отвратительную рясу, в которой она вышла к алтарю. Патрик подошел к ней. Она мило улыбнулась.

Миг спустя он договорил так тихо, что Юсуф догадался: Халил не хотел, чтобы он услышал его слова и понял их:

— Ну, здравствуй, мой рыцарь, — сказала она.

— Наверное, у тебя нет сестры, а то бы он забрал ее.

Ни по лицу, ни по глазам нельзя было сказать, что она находилась под влиянием каких-либо психотропных средств. И стоять Штефани могла совершенно без посторонней помощи, будто ничего не произошло.

Юсуф промолчал, он выдержал долгую паузу, чтобы показать: последняя реплика Халила не вызвала у него недолжного любопытства, хотя на самом деле он заинтересовался. Но мать частенько ругала его за манеру лезть не в свое дело, расспрашивать о соседях. Что-то сейчас поделывает мама, подумал он.

— Штефани! Вы ранены? С вами все в порядке? Что они сделали с вами?

— Долго тебе еще работать на дядю Азиза?

— Все в порядке, Патрик.

— Он тебе не дядя! — резко ответил Халил, и Юсуф дернулся, опасаясь очередной пощечины. Миг — и Халил тихо рассмеялся. Вытянул руку из-под простыни и стукнул мальчика за ухом.

Штефани все еще улыбалась. Сейчас она казалась прекрасней богини.

— Усвой это поскорее, зума![14] Тебе это пригодится. Он не любит, когда нищие мальчишки вроде тебя называют его дядя, дядя, дядя. Он хочет, чтобы ты целовал ему руку и говорил «сеид». Это слово значит «господин» — может, ты не знал? Слышишь, что говорю, кипумбу ви[15], мелкое яичко? Сеид, так ты должен его называть. Сеид!

— Со мной все в порядке. Хорошо, что подкрепление пришло вовремя. Большое спасибо, что заступились за меня. Мне приятно, что вы так беспокоитесь обо мне.

— Да! — поспешно ответил Юсуф, ухо еще горело от последней затрещины. — Только — долго тебе еще работать на него, прежде чем ты освободишься? Как долго мне придется оставаться тут?

— Заступился? Если бы я хоть что-то мог сделать!

— Пока твой Ба не выплатит долг или не умрет, — жизнерадостно пояснил Халил. — А в чем дело? Тебе что, не нравится тут? Он хороший человек, сеид. Он тебя не бьет, ничего такого. Если проявишь уважение, он за тобой присмотрит, чтобы с тобой плохого не случилось. Всю твою жизнь обустроит. Но если будешь плакать по ночам и видеть страшные сны… Выучи-ка арабский, тогда ты больше ему угодишь.

— Вы были очень смелы и мужественны! А большего и не нужно.

6

— Что произошло? Вам дали наркотики? Или подвергли гипнозу? И кто эти люди? Откуда они тут появились?

— Сколько вопросов! Я уверена, что скоро мы получим ответы. А, вон посмотрите, к нам уже кто-то спешит.

Иногда по ночам им досаждали собаки, бродившие по темным улицам. Псы передвигались стаями, хищные, настороженные, прятались в сумраке, в кустах. Юсуфа будил шорох лап на дороге, потом он видел свирепые силуэты тел — собаки пробегали мимо. Однажды он пробудился от глубокого сна и увидел четырех псов — они замерли неподвижно через дорогу от него и от Халила. Юсуф сел, растревоженный. Глаза собак — вот что напугало его больше всего, вырвало из сна. Блеск их казался безжизненным в бледном свете неполной луны, он выражал лишь один вид знания. В этих глазах мальчик увидел жестокое расчетливое терпение, цель которого — разорить, уничтожить его жизнь. Когда Юсуф дернулся и резко сел, псы взвизгнули и убежали. Но они вернулись на следующую ночь, постояли молча какое-то время, затем ушли, словно подчиняясь некоему плану. Так они приходили ночь за ночью, и их настойчивость возрастала с ростом луны. Каждую ночь они придвигались ближе, окружали росчисть, выли в кустах. Разум Юсуфа полнился кошмарами, страх смешивался со стыдом: он видел, что Халил вовсе не обращает внимания на собак. Если молодой человек замечал, как они подкрадываются, то швырял в них камень, и они удирали. Похоже, по ночам они приходили именно за Юсуфом. Во сне они поднимались на задние лапы, нависали над ним, длинные пасти слюняво разверсты, безжалостный взгляд скользит по его мягкому распростертому телу.

И действительно, в их сторону шел один солдат, по пути снимая маску. Поднявшись к алтарю, он протянул руку исследователям.

— Вы, должно быть, Штефани Крюгер и Патрик Невро. Рад, что с вами все в порядке. К сожалению, у нас не получилось прибыть сюда раньше. Но, тем не менее, мы справились с задачей.

Однажды ночью они набросились — он знал, что это случится! — разойдясь веером, так что ему приходилось все время переводить взгляд с одного на другого. Было светло как днем. Самый крупный пес подошел совсем близко, встал на росчисти перед магазином. Напряженное тело гудело затяжным низким рыком, ему откликался тихий шелест лап — остальные псы расходились дугой по двору. Юсуф слышал, как они пыхтят, видел, как рты распахиваются в беззвучном рыке. Внезапно, сразу же, его внутренности раскрылись и потекли. Он вскрикнул в изумлении и увидел, как резко рванул вожак. Крик разбудил Халила, тот сел в тревоге, увидел, что собаки подошли совсем близко. Они утробно рычали, возбуждая в себе ярость, чтобы напасть. Халил выбежал во двор, вопя, размахивая руками, он швырял в обезумевших псов камни и пригоршни грязи, все, что подворачивалось под руку. Псы развернулись и сбежали, поскуливая, щелкая друг на друга зубами, как обычно делают напуганные животные. С минуту Халил постоял во дворе, выкрикивая по-арабски проклятия вслед удирающим псам, грозя кулаком. Потом бегом вернулся, Юсуф увидел, что руки Халила дрожат. Он встал перед Юсуфом и гневно потряс кулаками. Быстро заговорил по-арабски, поясняя смысл своих слов разнообразными сердитыми жестами. Потом развернулся и обвиняюще ткнул пальцем в ту сторону, куда убежали собаки.

— Кто вы? — спросил Патрик.

— Прошу прощения, я не представился. Меня зовут брат Натаниэль. Я рыцарь «Храма Соломона».

— Хочешь, чтоб тебя покусали? Думаешь, они поиграть с тобой пришли? Ты хуже, чем кифа уронго. Ты слабоумное дитя совсем без мужества. Чего ты ждал? Говори, малеуни[16]!

— Вот черт… — вырвалось у Патрика.

Наконец он угомонился, принюхался и помог Юсуфу добраться до крана у внешней стены запретного сада. Там возле дома стоял сарайчик, используемый как уборная, но Юсуф отказался заходить туда в темноте, а то вдруг оступится и упадет в страшную бездонную яму с дерьмом. Халил пытался его угомонить, приложив палец к губам и легонько похлопывая по затылку, а когда это не помогло, погладил его по волосам и утер слезы с лица мальчика. Он помог ему раздеться и стоял рядом, пока Юсуф как мог отмывался под краном.



Спустя полчаса исследователи находились уже в фойе отеля «Катары». Там им предоставили комнаты, а к двери подогнали их «Лэндровер». На утро была назначена встреча, на которой с ними хотели очень серьезно о чем-то поговорить. Все трое были слишком измотаны, чтобы спорить. К тому же их распирало любопытство.

После этого собаки приходили еще несколько раз, останавливались чуть в стороне от двора, лаяли и подвывали в густой тени. Даже ночью, когда собак не было видно, ощущалось их кружение рядом с домом, слышно было шевеление в кустах. Халил рассказывал Юсуфу истории про волков и шакалов, которые похищали младенцев и воспитывали как зверей, вскармливая своим молоком и отрыгивая для них мясо. Они учили детей говорить на их языке и охотиться. Когда дети вырастали, хищники принуждали их совокупляться с ними и порождали человековолков, живущих в чащобе и питающихся исключительно тухлым мясом. Упыри тоже едят тухлое мясо, особенно человечину, плоть тех, над кем не были прочитаны заупокойные молитвы. Но они-то джинны, сотворенные из пламени, их не следует путать с волками-оборотнями — те из персти земной, как все животные. Ангелы, если хочешь знать, сотворены из света, потому и невидимы. А волки-оборотни порой затешутся и среди обычных людей.

— Ну и денек! — сказал Патрик. — Штефани, вы в порядке? Вы сможете уснуть?

— Еще как!

— Ты когда-нибудь видел хоть одного? — спросил Юсуф.

— Я имею в виду, что там вы были совсем… Ну, по крайней мере, это так выглядело со стороны… Нет, не то чтобы я разглядел все детали…

Халил призадумался.

— Не припомню, чтобы вы были таким стеснительным, Патрик. Вы имеете в виду изнасилование? То, что меня чуть не изнасиловали? Забудьте про это. Для меня не было реальной угрозы.

— Наверняка не скажу, — ответил он. — Но, пожалуй, видел. Они принимают другой образ, ты же знаешь. Однажды ночью под хлопковым деревом я видел очень высокого человека, он прислонился к стволу — ростом с дом и весь с головы до ног белый, аж сиял… но сиял как огонь, не как свет.

— Что?! Но вы же были совершенно не в себе. Еще чуть-чуть…

— А вдруг это был ангел? — Юсуфу очень хотелось надеяться, что так оно и было.

— Патрик, я знаю. И поверьте мне: в самый ответственный момент я смогла бы оказать неожиданное сопротивление.

— Боже помилуй! Ангела никто не увидит. А этот — смеялся, прислонился к дереву и смеялся голодным смехом.

Патрик посмотрел на Штефани с недоверием. Конечно, ситуация могла быть и не такой опасной, как казалось ему. Когда Штефани говорила об этом, она была более чем уверена в своих силах. Очевидно, она подыгрывала лишь для того, чтобы не раскрыть свои возможности раньше времени. Но при одной лишь мысли о том, что Штефани могла сделать в самый ответственный момент с достоинством Аш Модея, у Патрика по телу пробежали мурашки. Он решил сменить тему.

— Питер, а вы как? Готовы к заслуженному крепкому сну? С тех пор как мы покинули то место, вы и слова не проронили.

— Голодным смехом? — переспросил Юсуф.

— Я не понимаю, как вы можете так легко забыть о произошедшем. Мы стали очевидцами настоящего сатанистского ритуала — вызова демона. Окровавленный алтарь, безбожная оргия, в конце концов, настоящее представление — перевоплотившийся демон! Разве вы не понимаете, что это значит?!

— Я закрыл глаза и прочел молитву. Нельзя смотреть в глаза человековолку, иначе с тобой покончено, ам-ам. Когда я открыл глаза, он уже исчез. А в другой раз за мной целый час гналась пустая корзина. Я останавливаюсь — и она останавливается. Я за угол — и она за угол. Когда я шел дальше, слышал, как воет собака. А когда оглядывался — видел, что за мной движется пустая корзина.

— Что за представление? Вы вообще о чем?

— И ты не побежал? — голос Юсуфа упал до почтительного шепота.

— О светящихся телах, о Велиале в его двойственном образе — два ангела на колеснице и, наконец, адская бестия!

Патрик взглянул в глаза англичанина, чтобы убедиться, что тот действительно в своем уме.

— Толку-то. Оборотни бегают быстрее зебры, быстрее мысли. Обогнать оборотня может только мысль. А побежишь — они превратят тебя в животное или в раба. После Киямата[17], когда наступит конец света и Бог призовет всех к себе… после Киямата волки-оборотни будут жить в первом круге ада, тысячи тысяч волков, и будут пожирать грешников, непослушных Аллаху.