День за днём нанизывалась гирлянда времени и, взмахивая сильными крыльями, уносилась в безвозвратное прошлое. Вместе с шумом ветра прилетали без конца вести из агентств и наполняли сердца дикарей печалью. Оказалось, правительство, нарушив соглашение с Красным Облаком, передвинуло резервацию с первоначально выделенного участка на Лошадином Ручье на север к самой Белой Реке. Это была граница, которую не имел права переступить ни один белый человек. Это была земля Лакотов, устраивать резервацию на которой было глупостью, нелепостью, ведь эту территорию Бледнолицые ещё не купили у индейцев. Рассказывали, что Красное Облако сильно разгневался, завернулся в одеяло и отправился к агенту по делам индейцев в сопровождении Красной Собаки и других вождей. Но разговоры не оставили даже следа в бездушном сердце белокожего начальника.

– Терпение умерло! – кричали воины Неистовой Лошади. – Мы не пустим Длинных Ножей за Белую Реку! – гремел Маленький Большой Человек, готовый прыгнуть на лошадь.

– Одну зиму назад мы встретили солдат на берегу Лосиной Реки, – негромко ответил Странный Человек, – и мы не сумели прогнать их.

– У них имелось сильное волшебство, а магия Длинного Святого оказалась слаба, – резко возразил Маленький Большой Человек, и его тяжёлые косы от движения головы стукнулись о широкую грудь.

– У них были ружья, стреляющие много раз, – не повышая голоса продолжал Неистовая Лошадь, – с такими ружьями белые пойдут от Лосиной Реки на юг и с Белой Воды на север. С двух сторон они придут в Чёрные Холмы, и нам нечем будет ответить на их вторжение. Останется только умереть…

С невероятной быстротой прилетели новые сообщения о Бледнолицых, которые уже появились в священных Чёрных Холмах, чтобы рыться в земле и искать в ручьях жёлтый песок. Самым невероятным известием оказалось сообщение о появлении там колонны солдат. Это означало не простых бродяг, а правительственную экспедицию.

– Белый вождь с длинными волосами цвета солнца ведёт много Синих Мундиров. Бледнолицые воры прокрались в самое сердце нашей страны, где захоронены наши предки. Почему мы не схватимся с ними, братья? – хрипел Пёс. – Чего ждут Лакоты? Солдаты не умеют проворно бегать, в них легко попасть, потому что они плохие воины. Они ведут войну только с нашими женщинами.

– Нам нужны ружья.

– Мы не станем сидеть на месте! – возмутился Маленький Большой Человек. – Там, где появляется белокожая тварь, индейцам нет покоя. Мы должны скорее отсечь голову страшной змее, которая ползет по нашей земле, иначе она насмерть пережалит всех нас. Великий Дух подарил нам этот край, мы здесь живём. Неужели не вступим мы в бой с ворами, которые сеют вокруг ложь и смерть? Неужели не дадим отпор и позволим запугать себя, даже не пытаясь вступить в бой?

Индейцы, распаляли себя речами, устраивали пляски и обряды в просторных палатках военных обществ, откуда постоянно слышались теперь песни храбрых. Мальчишки не отступали ни на шаг от мужчин и готовили свои собственные вещи для похода. Они горели желанием стать настоящими воинами, сразившись с ненавистными пришельцами, и готовили себя к подвигам. Когда военный отряд выступил, целая стая мальчуганов последовала по пятам, нацепив на себя мягкие колчаны с луками и стрелами.

На берегу Лосиной Реки Оглалы Неистовой Лошади соединились с Хункпапами Сидящего Быка и Ссадины.

– Я не хочу вести войну, – услышал Бак слова Неистовой Лошади, – я готов уходить от белых без боя, пока будет позволять земля, где можно жить. Лишь бы они оставили нас в покое. Но воины мои озлоблены. Их сердца кипят желанием пустить белым людям кровь. Я не могу им запретить.

Возле Пыльной Реки вождь Чёрная Луна появился со своими людьми. Именно тут Лакоты увидели множество подвод и фургонов в большом строительном лагере Бледнолицых. Далеко разносился стук топоров и молотков, и монотонный лязг механизмов мучительно разрушал тишину лесистых холмов.

Горстка Лакотов остановилась на берегу, приведя в панику строителей, и стала на своем языке требовать чего-то, перекрикивая шум реки. Торопливо примчался в облаке белой пыли небольшой отряд кавалерии, за ним маячила, шевелясь, тёмная масса строителей и пеших солдат. Сухо треснувшие со стороны индейцев выстрелы свалили почему-то кавалериста в самом заднем ряду. Нетерпеливо и нервно прозвучал горн, словно полоснув по небу медной бритвой, и солдаты сорвались с места. Захлестала вода под ногами коней, брызги вспыхнули на солнце совсем не по-военному весёлым, радостным огнём и разлетелись по жёлтому летнему воздуху. Вертлявые фигуры дикарей, не переставая истошно кричать, поскакали зигзагами прочь. Белые перья сияли в солнечных лучах, связки пёстрых лент трепетали по ветру, голые спины жирно сверкали на солнце свежей краской. Белым людям иногда мерещилось, что до кожи вертлявых раскрашенных всадников можно было дотронуться рукой – так рельефны и ощутимы они были даже на большом расстоянии.

Впереди кавалеристов мчался офицер, выделявшийся элегантностью и парадной выправкой. Длинные золотистые волосы его плескались вокруг головы. Бок о бок с ним скакал темнокожий индеец-скаут из племени Арикара, одетый в клетчатую ситцевую рубаху.

Через минуту к удирающим индейцам присоединилась другая маленькая группа, выскочившая из зарослей, что привело желтоволосого офицера в неожиданную ярость, и он пришпорил коня. Краснокожие мчались дальше, заманивая солдат куда-то. Фигуры преследователей вырастали, укрупнялись, то сбиваясь в чёрную прыгающую массу, то расползаясь лентой между холмов. Офицер, в котором Бак, оглянувшись, узнал Кастера, значительно вырвался вперёд, окружённый двумя десятками солдат. Но вскоре его товарищи тоже отстали, и он ехал теперь лишь в сопровождении верного Арикара по имени Кровавый Нож и какого-то юного кавалериста. Казалось, что эти трое потеряли головы, как теряли рассудок за карточным столом игроки, ставя на кон честь и жизнь. Внезапно три сотни оперённых всадников, сверкая глазами на покрытых краской свирепых лицах, появилась из леса. Под копыта преследователей ударили пули. Лощина зазвенела протяжными голосами.

– Длинные Волосы! – прокричал промчавшийся мимо Бака высокий Шайен. – Я узнал его! Это Длинные Жёлтые Волосы, его солдаты убили мою семью!

Кастер не стал ждать, к чему могла привести его безрассудная доблесть, и погнал коня обратно. Он едва успел домчаться до отставших солдат, как их двадцать винтовок дружно грянули, посылая смертоносные куски свинца в гущу приближающихся дикарей. Лакоты успели рассыпаться и завертелись пестрыми лоскутками, увиливая от пуль. Длинные копья Шайенов цеплялись друг за друга, лошади толкались.

– Ещё Длинные Ножи! – выкрикнул кто-то, указывая рукой на появившуюся из-за холма колонну. Тяжёлый эскадрон решительно приближался, безостановочно изрыгая огоньки и дым выстрелов. Выстроенные по четыре кавалеристы сверкали стволами винтовок и револьверов. Перестрелка продолжалась минут пятнадцать, затем солдаты отступили под яростным натиском дикарей. Вокруг сбившейся плотной синей массы мелькали в клубах пыли юркие обнажённые всадники, пронизывая воздух острыми стрелами. Иногда они подскакивали совсем близко, свесившись на боку своих лошадок, и стреляли из-под брюха мустангов.

Лакоты проводили солдат до самой реки, не прекращая драться, и там оставили. Шумная яркая волна откатилась за покрытые густым лесом холмы, и наступила тишина. Неведомая сила отвела от Кастера смерть, с которой он постоянно вёл головокружительную игру.

Через пару дней, в которые ничто не побеспокоило строительный отряд, от лагеря отъехали на прогулку два всадника. Чарли Рейнолдс, служивший у Кастера следопытом, поскакал было за ними, ругаясь и называя их идиотами, но затем остановился и благоразумно решил вернуться обратно.

– Теперь за их жизнь я не дам и стреляной гильзы! – Он спрыгнул на землю и опустился на корточки. Привыкший оставлять свои чувства при себе, Чарли молча стал наблюдать. К нему вразвалку приблизился рядовой Виндолф в потемневшей от пота вонючей рубашке. На щеках и на лбу солдата налипла пыль.

– Кто это такие смелые, Чарли? – Кавалерист сплюнул коричневую табачную слюну и почесал облупившийся нос.

– Немец наш, доктор Хонзингер, и дурак-маркитант Балиран.

Чарли Рейнолдс, прозванный в полку Одиноким Чарли, обтёр нашейным платком капли пота под носом и приготовил винтовку. Прошло минут десять, рядовой Виндолф, убаюканный звоном кузнечиков и зноем, задремал. Чарли не мешал ему, молча наблюдая за двумя безрассудными всадниками, которые остановили коней возле густой рощи. Толстый Хонзингер неуклюже соскользнул с коня. Над его лоснящейся лысиной витала мошкара. Он лениво отгонял её пухлой рукой. Балиран вальяжно откинулся в седле и обмахивал свою коротко остриженную голову шляпой, словно находился на веранде центрального салуна в Сент-Луисе.

Виндолф проснулся от ужасных воплей. Он едва успел увидеть, как Балиран свалился со своего чёрного мексиканского коня, вытолкнутый из седла кривым копьём, которое сжимал бронзовый дикарь. Он поднялся на ноги и засеменил к лагерю, нелепо подпрыгивая и вертя руками. Его неторопливо настигли два всадника и воткнули ему в спину две длинные стрелы. Одна из них пробила его насквозь и вылезла из живота. Толстый Хонзингер, зажмурив глаза и обхватив лысую голову руками, бежал куда-то в сторону. С возгласом презрения его догнал крупный индеец с длинными распущенными волосами и проломил ему голову прикладом ружья. Чарли Рейнолдс выпустил по индейцам две пули, но ни одна не попала в цель.

Несколько дней подряд после этого случая Лакоты показывались возле строительного лагеря, но не нападали. Иногда в них стреляли из пушки, и громоподобное эхо отвечало белым людям, скрашенное переливом индейских голосов. Затем Бледнолицые начали внезапные сборы.

Когда закат зажигал облака багряным огнем, в индейском стойбище в палатках военных обществ собирались воины, собирались вокруг костров, чтобы узнать, какие новости приносили гонцы из резервации Красного Облака и Крапчатого Хвоста. Посланцы рассказывали, что агентским индейцам не разрешалось охотиться на дичь, но взамен им выдавали продовольственные пайки. Однако они оказались мало пригодными для пищи. Соленые ломти свинины были настолько пожелтевшими и раскисшими, что даже собаки не брали их в рот. Мука имела странный серый цвет и кишела червями… Крапчатый Хвост, побывав у президента США на торжественном банкете, с грустью заявил присутствовавшим сенаторам, что у белых людей вкусной еды, несомненно, гораздо больше, чем они посылают индейцам. Но ничто не изменилось от сказанных слов.

– Ещё нам дали коров, которых разводят Бледнолицые, – продолжал гонец, – но не разрешили их сразу застрелить и съесть. Они объяснили, что коров надо выгонять на выпас, как это делают белые фермеры. Но мы не умеем делать этого. Мы пытались устраивать на этих пятнистых домашних бизонов охоту, но животные эти очень ленивы. Они не понимают, что такое охота. Это не бизоны, нет. Мы подгоняли их горящими палками и подсовывали им под хвосты колючки, и всё же коровы только брыкались, а бегали очень плохо. Нет, конечно, это не охота… Ушли те времена, когда нас кормили бизоны…

Зато многочисленные гниющие туши настоящих бизонов появились вдоль железнодорожного полотна. Белые люди отстреливали целые стада, снимали шкуры, а мясо оставляли на съедение стервятникам и волкам. Обожравшиеся взъерошенные грифы, не в силах подняться в воздух, громадными чёрными стаями бродили вокруг. Над прерией стоял нестерпимый смрад. Несметные стада бизонов таяли на глазах. Этих горбатых хозяев равнин, которые в былые времена живым ковром покрывали холмы и скрывались за горизонтом, нынче индейцам приходилось отыскивать с большим трудом, и всякий белокожий человек вблизи от поверженного бизона становился в глазах дикарей существом, не имеющим оправданий. Исчезновение бизонов казалось невероятным и страшным событием, в реальность которого отказывались верить все кочевники, надеясь на то, что рогатые исполины прерий просто переместились куда-то на время, и вскоре они возвратятся в прерии. Но расползавшийся над землей запах вскоре убедил всех.

– Слёзы не помогут, – обращался к народу Ссадина, – ничто не изменится в лучшую сторону само по себе. Пришло время вмешаться в события. Пришла беда. Не знаю, как вернуть бизонов, но знаю, как выгнать белых людей, которые уничтожают этих чудесных животных. Настал день, когда нужно дать отпор. Посмотрите на своих жён и сестёр. Что станет с ними, если мы, воины, не отстоим их право на жизнь?

– Белые люди без труда разрубили наш народ на части, словно мы трухлявое дерево, – встал Сидящий Бык, – теперь мы не похожи на крепкую скалу. Нас превратили в груду камней. Неужели у Лакотов не хватило бы силы вышвырнуть, как назойливых щенков, светлоглазых пришельцев, которые уже ходят по эту сторону Белой Реки и заполнили наши Чёрные Холмы? И мы, Лакоты, дерёмся друг с другом. Бледнолицые сделали Болтающихся-Около-Форта ленивыми и жадными. Они научили наших братьев ненавидеть нас. Некогда сильные воины теперь выпрашивают у наших врагов виски. Что ждёт Лакотов? Если не соединимся мы все вместе, то Бледнолицые перебьют нас поодиночке, как дерево за деревом они убирают в непроходимых лесах, чтобы проложить себе дорогу. Если мы не станем стеной, то по Тропе Воров придут другие. Лакотам не останется ни песчинки на их собственной земле.

Вернувшись однажды к себе в типи после очередного совета из военного общества, Бак обнял дочку и сына и погрузился в тягостное молчание. Семья с удивлением смотрела на него. Потрескивал обложенный камнями костёр, и зыбкие красноватые тени проявлялись на плотных кожаных стенах жилища. Дым мутным живым телом колыхался вверху, сам себя подталкивая и выгоняя между клапанами палатки наружу, где притаился в тёмной синеве Звёздный Народ.

– Когда приходит скверное время, нельзя покидать друг друга, – заговорил он вдруг. – Беду можно пережить, когда рядом есть любимое сердце, но не хватит сил выдержать натиск горя, если нет рядом никого. Зачем жизнь человеку, если она подобна высохшему руслу, где не плещется рыба, не звенит вода?

– О чём ты говоришь? – опустилась на тёплое ложе из шкур Вода-На-Камнях. – Почему последнее время я вижу глубокую печаль в твоих глазах?

– Потому что я знаю, что нас ждёт впереди. Я вернулся в племя, чтобы остаться здесь. Я не хочу терять никого. Не смотри на меня так, не упрекай. Я знаю, что не подобает мужчине говорить подобные слова, но я не стыжусь, что люблю тебя, не стыжусь и того, что боюсь разлуки с тобой.

– Я рада этому, счастлива и горда.

– Но скоро всё это уйдёт в никуда. Жизнь наша исчезнет.

– Я не верю, – ответила женщина тихо, но лицо её омрачилось.

– Мы давно не живём на старых наших землях. Жизни одного воина хватило, чтобы наша прошлая страна навсегда осталась под ногами белых людей. Там заборы и деревянные дома. Сидящий Бык и Неистовая Лошадь не согласятся жить в резервациях и будут отступать под самым носом новых поселенцев, покуда позволит земля. Но есть граница, за которую мы не перейдём. Земли не хватит на всех.

– Говори дальше, – подняла глаза на мужа Вода-На-Камнях.

– Мне горько осознавать, что я боюсь. Мне стыдно говорить, что ужас захватывает мое сердце, когда я думаю, что могут появиться солдаты и убить тебя с детьми. Раньше погибали другие, теперь пришёл наш черёд. Мне страшно, что пуля солдата может сразить тебя, а я останусь жить.

– Но ведь когда-нибудь ты последуешь за мной в Страну Теней, – женщина прильнула к нему и заплакала. – Ведь мы встретимся там? Я буду ждать тебя и приготовлю хороших лошадей для дороги, потому что без тебя я никуда не поеду. Я буду ждать на переправе…

Бак внезапно осознал, что они разговаривали об этом, как о решённом деле. И ему стало ещё страшнее, потому что он понял, что речь шла о реальных надвигавшихся событиях, а не о нелепых предчувствиях. Они обсуждали завтрашний день, завтрашнее расставание.

Он нежно поцеловал жену в глаза и слизнул слёзы на её щеках:

– Всё это верно. Ты будешь ждать меня. Но кто знает, сколько зим мне придётся провести в одиночестве?

– Я не хочу, чтобы ты думал об этом. Сейчас мы вместе и должны радоваться, – она поднялась и сняла с себя рубашку из кожи оленя. В полумраке палатки горящие зрачки углей проводили красным взором её смуглое тело, когда она ложилась под тонкое летнее одеяло. Бак разделся и лег рядом, прижимаясь к горячей коже. Натянутая струна дурного предчувствия с новой силой зазвенела внутри. Безысходность впалыми глазами посмотрела на него, и он содрогнулся. Чтобы сбросить томительную и пугающую тяжесть, он покрепче обнял пахучее женское тело.

– Погляди, погляди на юношу, – донёсся из соседней палатки негромкий старческий голос, затянувший песню. – Ему хорошо. Радость наполняет его душу, раз избранница не спускает с него глаз. Погляди на юношу, его ждёт счастье получить в жёны лучшую девушку…



2



Зима заволокла холмы непроглядной пеленой снежного ветра. Потянулись бесконечные дни жестокой стужи. Тщетно выезжали охотники на ослабевших лошадях в поисках добычи. Всё вымерло и превратилось в пустынное белое покрывало. Каждый раз зима казалась людям более жестокой и невыносимой, чем прежде, но теперь подкрался настоящий голод. Изнурённые недугом и отсутствием пищи, индейцы кутались с головой в тёплые шкуры бизонов и отчуждённо смотрели в пространство.

В лагере Плохих Лиц появился белый человек, которого Лакоты прозвали Хватателем. Пёс разместил его в своей палатке. Христианское имя Бледнолицего было Франк Гроард. Он попал к Лакотам несколько лет назад, скрываясь от федеральных властей, которые разыскивали его за какое-то убийство. Случай привёл его в лагерь Сидящего Быка, и вождь (по ему одному ведомым причинам) усыновил бродягу. Некоторые индейцы называли Франка Сидящим, Подняв Руки Вверх, другие дали ему имя Хвататель. Это было связано с тем, что при первой встрече с дикарями Франк рухнул на землю и бросил руки вверх, нервно шевеля пальцами, словно нащупывая что-то в воздухе. Редкий Лакота испытывал к Хватателю тёплые чувства, тесно общались с ним лишь Болтающиеся-Около-Форта. Но подавляющее большинство индейцев знало его.

Весной Хвататель исчез из деревни Плохих Лиц. Вскоре после этого в палатку Эллисона вошёл Пёс, сел на шкуры и угрюмо уставился на огонь костра. Он был в глубоких раздумьях и временами сильно морщил лоб.

– Хвататель уехал от нас. Я слышал, что он повздорил с Сидящим Быком, и я полагаю, что Хвататель сбежал к Бледнолицым навсегда. В сердце его живёт много дурного, и он обязательно приведёт солдат к нашим палаткам.

– Тебя беспокоит это?

– Не знаю. Он был белым человеком… Я хотел спросить тебя о чем-то. Тебе легче объяснить это. – Пёс рассказал, что Большие Ножи арестовали недавно известного воина по имени Дождь-На-Лице, обвинив его в убийстве торговца Балирана. Кто именно пустил слух, что Дождь-На-Лице повинен в смерти торговца, так и не стало известно. Но в резервации Стоящая Скала возле магазина, некогда принадлежавшего Балирану, солдаты устроили засаду. Чарли Рейнолдс знал знаменитого Лакота в лицо и, едва индеец, ступая по глубокому снегу, приблизился к дому, бросился на него сзади. Том Кастер ловко заломил дикарю руки и скрутил их ремнём. Не успел Дождь-На-Лице опомниться, как его усадили в седло и связали его ноги под брюхом лошади. В форте Линкольн на индейца надели кандалы.

– Почему они арестовали его? – вопрошал Пёс. – Солдаты прыгнули на него сзади, их было много. Разве мы едем арестовывать белых людей, когда они убивают наших жён и детей? Они пришли на нашу землю, где всегда правили наши законы, но они наказывают нас, когда мы сопротивляемся, словно мы неразумные дети. Они не обращают внимания на наши законы, а принуждают нас жить по своим. Почему? Никто не может никого заставлять. А что касается войны, то я вовсе не понимаю ничего. Дождь-На-Лице не участвовал в той стычке, не он убил Бледнолицего. Но дело не в этом. Шла война. Почему они наказывают нас, но не разрешают наказывать себя? Я ничего не пойму. Белые просто сошли с ума…

Той же весной длинная колонна Синих Мундиров вклинилась в мохнатые покровы Чёрных Холмов, но индейцы ничего не смогли сделать с солдатами. Более ста фургонов и тысячи кавалеристов вместе с геологической партией и пушками двигались между гор. Индейцы из племени Мандан показывали дорогу. Лакоты опять увидели человека по имени Длинные Жёлтые Волосы, которого Шайены помнили как убийцу своих родных на реке Уашита. Возле белого командира скакал его брат, который арестовал Дождя-На-Лице.

Вожди собрались на большой совет и послали представителей всех родовых групп в агентства просить помощи, надеясь, что в резервациях, где промышляли самые разные торговцы, будет легче раздобыть ружья.

Но горе просачивалось в лагерь Плохих Лиц не только из-за войны… Не успела зеленеющая листва загустеть, как в дом Неистовой Лошади пришла смерть. Умерла дочь. Её тело завернули в одеяла и шкуры и крепко перетянули сыромятными ремнями. Чёрное Покрывало тихо, но безудержно плакала, вымазав лицо золой и землёй. Платье женщины было изрезано в лоскуты, и под ним проглядывалось трепещущее тело. Бак помог уложить умершую на специальный помост, закреплённый на высоких шестах.

Неистовая Лошадь принёс из типи красное одеяло и набросил его поверх погребального настила. Теперь его дочь в одиночку отправлялась по долгой дороге мёртвых, и чтобы ей не было грустно, вождь оставил возле неё куклу, сшитую из оленьей кожи и украшенную бусинками. Вода-На-Камнях и десяток других женщин пришли оплакивать умершую вместе с матерью.

Молодой вождь, затаив в сердце боль смертельной скорби, умчался с военным отрядом в Чёрные Холмы, чтобы следить за солдатами. Несколько раз индейцы нападали на стоянки золотоискателей и жестоко убивали этих неумытых и дурно пахнувших Бледнолицых, забирая их ружья и пистолеты. Со всех сторон в лагерь Неистовой Лошади тянулись люди, многие из которых покинули резервации и теперь ставили палатки в его деревне. Мало-помалу появлялось огнестрельное оружие, которые Болтающиеся-Около-Форта доставали через мистера Бушера. Этот белый был женат на дочери Крапчатого Хвоста и решил сделать бизнес, занявшись тайной поставкой винтовок и револьверов дикарям за большие деньги. Денег Лакоты дать не могли, но в избытке привозили пушнину. Подготовка к решающей схватке шла полным ходом, однако часть Лакотов, верная данному обещанию не брать оружия, оставалась неподвижной и с грустью взирала на распаленных юношей, которые носились по резервациям, задорно кричали и били стекла в конторах агентов по делам индейцев.

Год пролетел стремительно, как поющая стрела. Листья налились желтизной и стали осыпаться. Агент Савиль (белый руководитель резервации Красного Облака) настороженно всматривался в краснокожих и решил-таки напомнить дикарям, что белый человек в скором времени станет безраздельным властителем на их земле. По его приказу работники срубили как-то в лесу высоченную сосну и привезли её к нему во двор, намереваясь обтесать её и сделать флагшток.

Собравшиеся индейцы долго выспрашивали, для чего белому начальнику такой высокий шест, а узнав, что на ней будет американский флаг, пришли в бешенство.

– Никогда над нашей территорией не будет болтаться такая тряпка, эту землю никто не отдавал, и Лакоты не позволят над собой насмехаться. Мы не беспомощные щенки, которых можно безнаказанно пинать и оплёвывать! – индейцы сгрудились вокруг флагштока и топали ногами. Поднималась густая пыль. С десяток или больше всадников носились по кругу, размахивая луками.

Прискакали возбужденные молодые воины, покрытые краской, и в мгновение ока изрубили сосну на куски. Савиль, спотыкаясь, поспешил к массивной двери и заперся в конторе. Хлопнул выстрел, звонко брызнуло оконное стекло, и агент, мокрый от пота, распластался на полу, боясь поднять голову. С десяток стрел с пугающим стуком воткнулись в деревянные стены.

– Скоро белым людям придётся убраться! – кричали индейцы снаружи сквозь топот лошадей, а в разбитое окно медленно вплывали мутные клубы пыли и пороха.

Кто-то успел предупредить военных, и из укрепления срочно выдвинулся небольшой отряд кавалеристов. Разгневанные индейцы встретили солдат в прерии и едва не завязали бой. Топоры и палицы, оскалившиеся лезвиями, готовы были взвиться над головами Бледнолицых, но на помощь кавалеристам примчались дружелюбно настроенные индейцы, которых спешно привёл Молодой-Человек-Который-Боится-Лошадей. Лакоты пронзительно, истошно кричали друг на друга, хлестали соплеменников луками по рукам, но никто не стрелял. С большим трудом кровопролития удалось избежать, но в последовавшие дни между различными кланами Лакотов неоднократно происходили громкие ссоры, готовые перерасти в настоящие столкновения.

Красное Облако взирал на все это из-за забора, сидя на сваленных в кучу бревнах, и курил. Его лицо оставалось невозмутимым. Внезапно воины обеих сторон с удивлением обратили внимание на своего давнего предводителя. Его поведение озадачивало их. Многие из них, выбравшие мирную дорогу, раньше готовы были следовать любому указанию Красного Облака; он был их кумиром, молодежь подражала ему во всем. Когда он сложил оружие, последователи не позволили себе усомниться в его поведении и сделали, как он. Прекращение войны против белых людей стало для них неизбежностью. Но теперь, когда Лакоты едва не убивали друг друга, индейцы увидели перед собой совершенно другого вождя. Он не хотел ничего. Он устал бороться и опустил руки, но вовсе не жаждал мира, как считали в большинстве своем люди его племени. И вот разочаровавшись в своем кумире, новые группы свернули палатки, несмотря на выпавший снег, и направились в стойбище диких Лакотов.

ПОСЛЕДНИЙ РАЗГОВОР (1875)

1



– Коснись Туч приехал! – вбежала с радостным известием Вода-На-Камнях. Бак откинул входной полог и вышел из палатки. Яркое летнее солнце ослепило его. Прищурившись, он увидел шумную толпу. Люди вышли встретить большой кочевой лагерь Миниконжей, которых привёл за собой Коснись Туч. Молодые люди громко приветствовали гостей. Многие старухи плакали от счастья, видя родных, с которыми не встречались с тех пор, как Миниконжи обосновались в резервации. Понукая усталых лошадей, прибывшие Лакоты двигались к положенному им месту в общем круге. Лагерь разрастался с каждым днём. Коснись Туч, покрытый полинявшим одеялом, направился к палатке Неистовой Лошади. Перьев не было в его волосах в знак траура по умершему отцу.

– Коснись Туч приехал, чтобы бок о бок с братьями жить и сражаться до конца, – сказал он о себе, слезая с коня и окидывая большую деревню довольным взглядом. – Я вижу, что Лакоты опять становятся одной семьёй, как в старые времена…

Через несколько дней Лакоты совершили набег на тракт, по которому двигались караваны, и напали на длинный обоз переселенцев. Едва завидев индейцев, белые распрягли лошадей, чтобы быстрее убегать, и кинулись наутёк, в панике побросав фургоны с разнообразными товарами. Индейцы со злобным смехом настигали тех, которые спасались пешком (некоторые едва передвигались, не желая расстаться с каким-нибудь громоздким ящиком или мешком). Тут и там между покрытых мхом валунов остались лежать неподвижные тела с пятнами крови. Дикари, довольные лёгкой победой, вернулись к повозкам и вгрызлись в груду тюков. В считанные минуты они обнаружили множество одеял, оружие и разную одежду. Вещи Бледнолицых оказались сильно потными, давно не стиранными, и Лакоты, чтобы избавиться от резкого запаха, развесили рубашки и штаны на копьях и винтовках, проветривая их всю дорогу до самого лагеря.

Вернувшись домой, Бак разложил перед женой дорогую голубую шаль с чёрным рисунком цапли и целый ворох разноцветных бус, которые он обнаружил в порванной сумке возле колеса фургона. Вода-На-Камнях бросилась к нему и долго целовала в лицо, затем спрятала шаль подальше. Вечерами она доставала подарок и любовалась им. Её красивые пальцы гладили завитушки рисунка, руки оборачивали шаль вокруг головы, расправляли по плечам. Женщина разглядывала подарок, вытянув перед собой на руках, и снова прятала. Бак смеялся над женой, но она отвечала ему серьёзным взглядом и объясняла, что эта вещь для неё особенная – как для Бака его коричневая лошадь с жёлтыми ногами, которую он держал для торжественных случаев.

– Есть вещи, которые мы не показываем никому, – говорила она, – потому что они дороги сердцу и созданы не для того, чтобы пользоваться ими.

– Я не знал, что есть такие вещи, – улыбнулся Эллисон, ласково гладя женские руки.

Десять раз после удачного нападения на обоз солнце уходило и возвращалось, чтобы опять согревать остывшую за ночь землю и лелеять тёплыми лучами густую траву. Когда оно выкатилось красным диском из-за горных изломов в одиннадцатый раз, люди увидели, как Неистовая Лошадь собрался в дорогу и в сопровождении Маленького Большого Человека быстро ускакал из стойбища. Индейцы, навещавшие своих родственников в агентстве Красного Облака, вернулись в лагерь и рассказали, что видели в резервации Неистовую Лошадь, беседующего с Молодым-Человеком-Который-Боится-Лошадей. Два давних друга, в один день избранные вождями своих групп, желавшие со всей искренностью счастья своему народу, но идущие разными путями, провели за разговором долгое время. Люди видели, что на их лицах не было радости. О чём были их слова, можно лишь догадываться. Когда они поднялись, чтобы расстаться, они пожали друг другу скрещенные руки – знак уважения, но каждый пошёл своей тропой. Молодой-Человек-Который-Боится-Лошадей выслушал все доводы друга, но не отступил от данного Бледнолицым обещания хранить мир. Его мокасины давно уже шли по дороге белого человека.

Жившие за пределами резерваций Лакоты прекрасно знали, что многие вожди ездили в Вашингтон говорить с Белым Отцом. В свое время встречались с президентом Красное Облако и Крапчатый Хвост, правдиво излагая обо всех бедах на территории агентств. Другие тоже пытались рассказать Великому Отцу всех Бледнолицых о несчастье красного человека, но тщетно. Теперь вернулся из столицы старый Одинокий Рог, переполненный печалью и потерявший все надежды. Он держал долгую речь перед главным белым человеком, выступая против продажи индейской земли, потому что невозможно покупать и продавать то, что дано всем на все времена. Нельзя продать землю, как нельзя продать небо и четыре стороны света. Но слова его утонули в сводах громадного зала и не нашли ответа…

Возможно, некоторые люди родились злыми и по всей земле посеяли семена ненависти. Возможно, волею судеб такие люди всегда сходились в одном месте, чтобы творить бесчинства и единым кулаком сдавливать горло жизни. Кто знает, почему так случается, что чьё-то ухо не слышит песни ветра и птиц, но приятны ему голоса чужих слез. Может быть, такие люди не могут иначе?

Америка была большим домом с распахнутыми воротами, через которые стекались на обширные земли миллионы людей. Здесь были мелкие жулики, обросшие грязные бродяги, приговорённые законом к смерти убийцы, обнищавшие дворяне, проигравшиеся до нитки идальго и всякого рода хитроумные дельцы. Словно из лопнувшего мешка хлынула сплошной массой грязь. Улыбались жёлтые зубы с коричневыми наростами. Толстые чёрные ногти ковырялись во рту. Тёмные небритые человекообразные существа набивались в тяжёлые фургоны, направляясь туда, где не прижились ещё правила европейского этикета, где рамки закона отмерялись собственным настроением. Бородатые люди с ружьями наперевес уходили рубить лес и стрелять дичь. Они жили, прячась от малейшего подозрительного шороха, намечая в жертвы всякого, кто казался им хоть чуточку опасен.

Кровь захлестнула страну. Всё опустилось лицом в кровавую жижу. Всё резалось, как мясо в магазине. Всё стрелялось, подобно развлечению в тире. Слова пощады забылись. Не слышали женщины перламутровых слов любви. И повсюду было золото. Его искали, из-за него убивали, ненавидели, дрожали от страха. Оно вспыхивало солнечными лучами в головах и ослепляло разум. Всё пропадало, оставался только лоток, полный воды, песка и ожидания. Старатели облизывали опухшие потрескавшиеся губы, высматривая песчинки золота. Сколько их? Пять? Десять? Сколько пуль выпустит из-за них револьвер? Сколько раз дёрнется к кобуре испуганная рука? Страх был постоянным спутником поселенцев. Менялись хозяева, попутчики, враги и друзья. Неизменным оставался страх. Страх перед белыми и особенно страх перед темнокожими жителями лесов и равнин. Их боялись и потому ненавидели. Их готовы были резать живьём, наматывать их кишки на руку, жечь огнём. И с каждым годом страх перед индейцами рос, потому что дикари переставали верить пришельцам, переставали щадить их… И вот опять золото. Теперь бородатые люди обнаружили его в Чёрных Холмах. Новые и новые вонючие бродяги с лоснящейся кожей и сальными волосами, которые дикари брезговали брать в качестве трофеев, ехали в край голубых елей и стройных сосен. Опять пахнущие спиртом люди рылись, подобно кротам, в земле. Военные власти, проведя разведку, обнаружили в Монтане тысячи старателей, которые не имели никакого права появляться на земле Лакотов.

Красное Облако и Крапчатый Хвост послали гонцов к агентам с энергичными требованиями остановить наплыв Бледнолицых в священные края Лакотов. Даже эти вожди, уже отдавшие много земель и глубоко закопавшие топор войны, не могли представить, чтобы край, где находились могилы предков, был осквернён сапогами белых европейцев.

Вновь забили барабаны, песни храбрых полетели над холмами. Раскрашенные всадники помчались по равнинам на косматых мустангах, пуская стрелы и пули. Трупы с откромсанными на макушках волосами встречались тут и там. Отрубленные руки и пальцы валялись в пыли рядом.

Из Вашингтона в форт Ларами была направлена комиссия с целью любыми средствами заполучить Чёрные Холмы.

Далеко от форта, сидя у костра в своём типи, Сидящий Бык поднял щепотку пыли и сказал гонцу:

– Передай белым вождям, что я не отдам даже вот столечко нашей земли. В Чёрных Холмах обитают Духи-Призраки наших предков. Эта земля не может принадлежать Бледнолицым.

Комиссионеры получили послание могущественного вождя и жреца. Но ещё большим ударом для них было собрание вождей, которое Лакоты устроили перед правительственными чиновниками. Сентябрьский ветер трепал волосы индейцев и бахрому на их рубашках, но лица дикарей оставались непроницаемыми. Метис Льюис Ричард наклонялся над плечом каждого члена комиссии и называл присутствующих вождей по имени, указывая на них рукой.

– Они все сказали, что бумага, до которой они дотрагивались в прошлый раз, обещала Лакотам, что земля Чёрных Холмов останется за ними навечно. Прошло семь зим, а вы требуете эти земли в своё пользование.

– Но некоторые вожди уже подписали новые бумаги, – раздражённо заметил кто-то в чёрном сюртуке.

– Если поделить всех взрослых Лакотов на четыре части, – ответил метис, – то голоса трёх таких частей будут иметь силу. Индейцы помнят, что прошлая бумага говорила так…



2



Большие переговоры решили проводить на берегу Белой Реки, что между агентствами Крапчатого Хвоста и Красного Облака. Равнины, как вспоминали позже члены комиссии, на многие мили вокруг были покрыты индейскими палатками и огромными табунами пасущихся лошадей. Прибыли Лакоты, Шайены, Арапахи, собрав краснокожих от реки Миссури до окрестностей реки Большой Рог. Комиссионеры говорили впоследствии, что дикарей на совет прибыло, должно быть, не менее двадцати тысяч человек.

Бак, протолкавшись к столу, который стоял под большим брезентовым навесом возле одинокого тополя посреди холмистой прерии, увидел много знакомых лиц.

Сотня кавалеристов из форта Робинзон тщедушной шеренгой выстроилась напротив многотысячной толпы дикарей, через которую ехал в фургоне Крапчатый Хвост. Красное Облако не пришёл на переговоры.

Пыль медленно оседала.

– Юноши Белого Отца хотят унести золото из наших земель, чтобы заполнить им свои дома, – заговорил один из вождей. – Им нравится то, что в земле. Нам нравится вся земля. Мы любим всё, что создано Великим Духом, и не желаем, чтобы кто-то портил наш край. Мы не хотим, чтобы ваш народ мешал жить нашему. Мы не ломали и не поджигали ваши города, так почему же ваши солдаты приходят топтать наши жилища? Разве у вас нет других дел?

Два Медведя угрюмо поправил покрывало на плечах.

– Вы много забрали у нас, но не дали ничего взамен. Мы не требовали этого раньше, но нынче осталась последняя земля. Что будет, когда вы отберёте её? Что ещё потребуете вы? Наши жизни…

– Великий Белый Отец объяснил через своих посланников, что в Чёрных Холмах много золота и других металлов, которые нужны белым людям, – выступил вперёд Волчье Ожерелье. – Белые люди желают выкопать из земли её содержимое, потому что оно нужно им. Но как же земля станет существовать без того, что дано ей Великим Творцом? Эта земля нравится Бледнолицым, но она принадлежит нам. Мы любим этот край и не портим его. Белый Отец желает пользоваться нашей страной, но мы хотим здесь просто жить. Разве у нас нет такого права? Я никогда не хотел покидать этот край. Все мои родичи лежат в здешней земле, и, если я погибну, я хотел бы погибнуть здесь. Вы, пришельцы, были нищими, когда появились среди нас. Мы могли вас убить. Но мы накормили вас и разрешили жить тут. Теперь вы делаете нищими краснокожих. Вы отобрали у нас всё: нашу дичь, нашу землю и наших богов. Неужели вы не дадите Лакотам умереть, где они хотят?

Окинув тяжёлым взглядом комиссию, Воронье Перо повёл речь скорбным голосом.

– Мои друзья и братья, мы долгие годы жили в этой стране. Мы никогда не старались проникнуть в страну Белого Отца. Но его народ вторгся в наши края, наводнил его, как вышедшая из берегов река. Белые люди беспокоят нас и часто поступают дурно. Они учат дурному наших детей, предлагая им огненную воду, от которой все сходят с ума. Весь образ жизни белого человека ведёт в могилу. Лакоты, лучшее из того, что мы имеем, это Чёрные Холмы. Я вырос в этом краю, он принадлежит моему сердцу. Мои предки жили и умерли там, и я хочу там остаться!

– Вы изгнали нашу дичь из нашей страны! – горячо заговорил Белый Дух. – У нас остались лишь эти горы, ничего больше. Мы не отступимся, мы будем драться…

Неожиданно над гребнем одного из холмов закипело облако пыли, и галопом появился отряд Оглалов, одетых и раскрашенных для битвы. Они проскакали вокруг навеса, стреляя и крича, и стали позади кавалеристов. Следом появился ещё один отряд, за ним другой. Многие пели песни храбрых. Огромный круг воинов сомкнулся вокруг растерянных солдат.

Сенатор Аллисон поднялся, теребя пуговицы сюртука, и сбивчиво принялся объяснять, что правительство вовсе не намерено отбирать эту территорию у индейцев навсегда, но так как регион представляет для белых интерес с точки зрения различных ценных минералов, президент желает получить Чёрные Холмы на время, чтобы там проводить горные работы.

– Если вожди согласятся (за справедливое и обоснованное вознаграждение) предоставить этот край на какой-то срок, то правительство заключит договор с Лакотами о предоставлении такого права. Когда золото и другие ценные породы будут извлечены, земля вновь вернётся к вам и вы станете опять её хозяевами и сможете располагать ею, как вам заблагорассудится…

Едва переводчик смолк, послышался громкий смех. Бак вытянул шею и увидел, что Крапчатый Хвост запрокинул голову и трясся от неудержимого хохота. Из-под сползающего тёмного одеяла на его плечах показалась белая рубашка. Индейцы в недоумении переглянулись.

– Белый вождь хорошо пошутил, – сказал Крапчатый Хвост после некоторого времени. – Мне по сердцу добрый юмор. Думаю, мы каждый день будем улыбаться, вспоминая эти забавные слова.

– Это не шутка, – возразил переводчик.

– Разве? Выходит, белый человек принимает нас за дураков. Он хочет одолжить у Лакотов землю, выкопать оттуда всё, что делает этот край ценным и нужным, и вернуть его нам, когда земля умрёт. Но согласится ли кто из Больших Ножей предоставить мне упряжку хороших мулов на время, чтобы я загнал их до смерти и съел после этого, а затем вернул останки их владельцу? Что получит белый человек обратно? Не знаю, почему Великий Отец думает, что мы глупы.

Подобные речи продолжались три дня. 23 сентября на переговорах появился Красное Облако. Увидев приближающихся в сопровождении усиленного отряда кавалерии членов комиссии, он с возмущением заговорил об армии.

– Солдат с каждым днём больше. Зачем? Это наша земля, мы не в крепости белых людей. Длинные Ножи должны немедленно вернуться к себе за деревянный забор…

Он не успел проговорить больше ни слова и застыл с поднятой рукой. Среди Лакотов произошло внезапное волнение.

Вниз по склону холма рысью скакали около трёх сотен Плохих Лиц из лагеря Неистовой Лошади. Они мчались, стреляя в небо из винтовок, и пели на родном языке, что не отдадут милую сердцу страну Чёрных Холмов, что всякий чужак, ступивший на эту землю, услышит голоса их ружей и пение тугой тетивы. Высокий широкоплечий воин, обнажённый для боя, вырвался вперёд и погнал коня сквозь ряды индейцев вокруг навеса. Бак узнал в нём Маленького Большого Человека. На груди индейца была размазана краска и свежая кровь, текущая из свежей раны на груди. За поясом торчали два револьвера. В одной руке воин держал новый «винчестер», другой сжимал полностью набитый патронташ. Гарцуя перед членами комиссии, Маленький Большой Человек кричал надрывно, чередуя слова с боевым кличем.

– Я убью первого же вождя, который выскажется за продажу Чёрных Холмов! – На фоне низких сизых облаков он казался дьяволом, украшенным торчащими на затылке перьями, длинноволосым и обозленным.

Откуда-то возникла группа Лакотов, впереди которых ехал с ружьём Молодой-Человек-Который-Боится-Лошадей. Он добровольно возложил на себя обязанности полицейского и окружил воинами опасного Лакота из клана Плохих Лиц. Он оттеснил его потихоньку, что-то нашёптывая ему на ухо.

Племенные связи ещё работали.

Нервно кричал что-то генерал Терри, но слова его пропадали в шквале копыт и голосов.

– Я убью каждого! – доносился крик Маленького Большого Человека.

– Мистер Аллисон! – колотил по столу генерал. – Нужно немедленно возвращаться в форт. Мои люди не смогут сдержать эту лавину варваров! Посмотрите на них, они готовы оторвать нам всем головы и сожрать нас живьём, чёрт возьми!

К генералу протолкнулся бледный офицер и, запинаясь, сообщил, что солдаты окружены плотным кольцом Лакотов. Ситуация складывалась самым отвратительным образом.

– Похоже, что здесь скоро разгорится настоящий адов огонь! – воскликнул переводчик, тараща глаза. – Индейцы взбешены, и когда они начнут стрелять, нам достанется в первую очередь.

Переговоры прервались и больше не возобновлялись. Если бы не присутствие Молодого-Человека-Который-Боится-Лошадей, вполне возможно, что никто из членов комиссии не дожил бы до следующего дня. Стоило бы одному дикарю не сдержать свои эмоции, как смертоносный ураган разразился бы в одно мгновение, а индейцы не умеют оставаться в стороне, когда пахнет кровью. Они подобны диким зверям… Но молодой вождь приложил всё своё ораторское искусство, чтобы успокоить соплеменников.

Несколькими днями позже Бак видел в форте Робинзон десяток вождей, которых комиссионеры, знающие своё дело, пытались всё-таки склонить к продаже земель, но их попытки не увенчались успехом. Лакоты не отдали Чёрные Холмы.

– В таком случае, господа, – ухмыльнулся узколицый офицер, провожая глазами удалявшихся индейцев, – готовьтесь к большому бою. Наверняка вскоре придут соответствующие распоряжения.

Распоряжения не заставили себя ждать. Уже в ноябре специальный инспектор Бюро по делам индейцев отправил в столицу сообщение, где указывал, что дикие племена хорошо вооружены и совершенно бесконтрольны в своих действиях. Они оказывали отвратительное влияние на мирных индейцев и тем самым губили на корню всю систему государственных резерваций. Инспектор Ваткинс потребовал срочных действий со стороны армии. Через месяц комиссионер по делам индейцев Эдвард Смит повелел агентам срочно уведомить всех индейцев, находившихся за пределами резерваций, немедленно прибыть на территорию агентств к 31 января 1876 года. В противном случае, указывал Смит, регулярная армия будет считать их враждебно настроенными племенами. Это было самое странное заявление, которое Лакотам приходилось слышать за долгий период отношений с европейцами. Ведь они находились на земле, не купленной белыми людьми, то есть на своей территории, и требование добровольно уйти с неё в загон резервации по нелепой прихоти агента было просто глупостью. Министр внутренних дел, проявляя прыткость истинного государственного деятеля, в первый день февраля поспешил объявить, что срок истёк, и ровно через неделю зазвенело оружие, заготавливаемое для карательных экспедиций.



3



– Помнишь, я говорил, что Хвататель уйдёт к Бледнолицым навсегда? Я знал, что он приведёт солдат к нашим типи, – проговорил тихим голосом Пёс, обращаясь к Баку. Вокруг возбуждённо шумели индейцы, фыркали лошади. – Он не мог не привести солдат, его сердце наполнено ложью и трусостью.

– Пусть наши братья и сёстры удобнее располагаются в наших жилищах, теперь нам долго жить вместе, – громко сказал Неистовая Лошадь, окидывая взглядом прибывших Шайенов.

– Что произошло? – подбежала к Баку Вода-На-Камнях. Эллисон объяснил, что армия полностью разорила лагерь Шайенов, где старшим был Две Луны. Солдат привёл Франк Гроард по прозвищу Хвататель. То ли он выслуживался перед белыми за прошлые грехи, то ли мстил за недавнюю ссору с Сидящим Быком. Он намеревался выдать белым Неистовую Лошадь – главного военного лидера и вдохновителя Лакотов, но ошибся стойбищем. Солдаты напали на лагерь Шайенов, с которыми стояли лишь несколько типи Оглалов. То были палатки воинов, которых привёл в гости Пёс.

– Солдаты ворвались в деревню, но нашим людям удалось скрыться. Из-за гряды камней мы сумели обстрелять Больших Ножей и отогнать их. Солдаты, правда, захватили весь табун, но мужчины сумели ночью увести почти всех пони обратно. Весь лагерь сгорел, не осталось ни вещей, ни запасов мяса, – рассказывал Две Луны. – Издали мы видели, как уничтожали наше селение. Солдат пришло много, но они оказались плохими воинами. Они справились только с нашими вещами, но не с нами. Впрочем, не все смогли уйти от Длинных Ножей. Несколько наших людей остались лежать между горящими палатками.

– Я рад, что вы пришли к нам, – произнёс Неистовая Лошадь, – теперь нас станет больше. Надеюсь, брат мой, что Бледнолицые окончательно сломали твою веру в их дружелюбие. Жалко, что цена такого прозрения слишком велика.

– Да, я готов сражаться. Я сражался с ними и прежде, но затем я решил ступить на мирный путь. Я брал от них подарки. Но теперь мои люди убиты. Вероломный Хвататель, в котором течёт настоящая кровь белого человека, привёл к моим домам убийц. Во мне не осталось дружбы, я снова иду в бой.

СХВАТКА (1876)

1



Запах свежей травы поднимался над склонами долины, и Майкл жадно вдыхал его жёлтые волны. Он ехал верхом, нахлёстывая кобылу.

– Мистер Мичел! – кричал обеспокоенно облачённый в длиннополую замшевую куртку проводник Харрис. – Надо поворачивать обратно!

Лиза Мичел сияющими голубыми глазами оглядывала поросшие лесом склоны и вздымающиеся вдалеке стены гор.

– Неужели здесь кто-то может прятаться, мистер Харрис? – Её нежный голосок заставил тёмного от загара охотника ещё больше нахмуриться. – Отсюда всё видно на много миль.

Харрис тяжело вздохнул, явно измученный беззаботным поведением своей спутницы.

– Боюсь, миссис Мичел, вы смутно представляете, что являют собой краснокожие бестии. Вы можете никого не видеть, но, клянусь Мадонной, это вовсе не означает, что в двух шагах от вас не распластался в траве размалёванный дикарь. Здесь никто не держит в руках вывесок с предупреждением об опасности, чтобы привлекать внимание. Я готов отдать последнюю щепоть табаку, что мы через минуту-другую увидим где-нибудь вблизи раскосые морды краснокожих.

Он озабоченно оглянулся и опять крикнул мужу Лизы, что пора возвращаться к обозу.

– Давайте поедем за ним, мистер Харрис. – Девушка занесла было руку с хлыстом, но охотник удержал её, схватив за запястье, покрытое длинной бежевой перчаткой в тон коричневой амазонке.

– Я предпочел бы не отъезжать дальше, миссис, я и без того здорово сглупил, забравшись с вами сюда. Возможно, вашу прелестную головку Сю не тронут, в чём я, впрочем, сомневаюсь, но мою кочерыжку они точно снимут с её законного места.

– Почему вы так уверены, что индейцы нападут на нас? – Лиза не выпускала из поля зрения мужа, который находился уже на гребне очередного холма и что-то кричал, размахивая руками, но слова не долетали до Лизы.

– Знаете, миссис, смерть в этих краях никогда не бывает сыта. Это такой зверь, в брюхе которого хватит места всем, особенно теперь, когда армейские щёголи выдвинулись из фортов, увесившись оружием. Нет, милая леди, я предпочитаю осмотреться лишний раз, чтобы не ступить прямо в раскрытую пасть какой-нибудь твари… Смотрите-ка, кажется, он удирает! – Харрис поднялся в стременах, вглядываясь в быстро скачущего Майкла Мичела, который пришпоривал и нахлестывал свою рыжую кобылу, хоть она уже полностью отдалась стремительному бегу. В следующее мгновение на холме, где только что стоял Майкл, выросли шесть всадников, показавшиеся на ядовито-голубом небосводе настоящими чёрными бесятами. Их лошадки задорно топтались на месте. Если бы не внезапный страх, охвативший Лизу, она бы весело засмеялась, так нелепо смотрелись на большом расстоянии многочисленные перья на головах и телах этих всадников. Индейцы задержались на гребне считанные секунды, затем подняли над собой ружья и пустили низкорослых лошадок вскачь.

– Это для меня было ясно как божий день! – воскликнул охотник, хватая «винчестер». – Гоните, откуда мы приехали, миссис, и не стройте жалобное личико, чёрт возьми!

Сухо треснули, словно сломанная ветка под ногой, выстрелы впереди, и сердце девушки сжалось. В голове промелькнула стремительная вереница сожалений и раскаяний в собственном легкомыслии.

Охотник сверкнул глазами.

– Скачите отсюда, я вам говорю! У вас ещё есть шанс! – крикнул Харрис.

– А он? – Лиза с ужасом видела, как отчаянно муж гнал кобылу, но расстояние между ним и дикарями сокращалось. Харрис сплюнул и поднёс к плечу винтовку. Когда всадники приблизились, он выстрелил, но не попал ни в кого.

– Может быть, вы справитесь с ними? – пролепетала Лиза, дрожа всем телом. – Их всего шестеро.

Майкл подлетел к ним, словно вихрь, и не сумел остановить кобылу на месте. Он проскакал несколько ярдов вперёд и оглянулся, подняв лошадь на дыбы.

– Слезайте! – закричал Харрис. – Теперь уже не уйти, будьте вы неладны со своей прогулкой! Укройтесь за лошадью. Вы тоже, миссис.

Дикари стремительно приближались, оглашая тихий тёплый воздух леденящими душу воплями. Над головами незадачливых путешественников просвистели пули. Майкл достал револьвер и стиснул его побелевшей рукой. Индейцы внезапно рассыпались и помчались в стороны, объезжая белых людей. Те двое, что топорщились чёрными перьями, теперь казались вовсе не забавными бесятами, а воплощением ужаса. На их руках прыгали браслеты, вокруг плеч трепетал ворох тёмных волос и перьев, скрывающих шею наподобие пухового шарфа, а на затылке торчали гребни из крыльев птицы. Один из нападавших выделялся пышным головным убором из белых орлиных перьев с тёмными кончиками. На обнажённых телах дикарей болтались целые связки бус, а кожа была покрыта яркой краской. Двое же из нападавших были одеты в широкие рубашки из кожи, и волосы у них, стянутые у висков, не украшались перьями.

– Хоть бы одного шакала уложить, – вырвалось из оскаленного рта охотника, и его карабин грянул трижды. Не попав в цель, Харрис выругался, и в ту же секунду пуля, посланная близко проехавшим индейцем, свалила его с ног.

Лиза закричала, когда он, падая, ухватился за её плечо. Майкл побледнел и выстрелил из револьвера наугад. Его решимость, однако, не произвела на Лакотов впечатления, и они в мгновение ока оказались возле белых людей. Раскрашенные лица замелькали перед глазами двух несчастных. Размалёванные лошади с подвязанными хвостами (не менее воинственные на вид, чем их хозяева) дико ржали. Чёрные и красные отпечатки ладоней на их крупах шевелились, словно живые руки. Индейцы, не потерявшие в короткой перестрелке ни одного бойца, торжествующе горланили, толкая ногами своих пленников. На поясах у каждого висели страшного вида дубины, на концах каждой из которой сидели стальные лезвия, отливающие голубым. Один из дикарей спрыгнул возле мёртвого Харриса и достал широкий нож. Лиза затряслась и едва не лишилась чувств, увидев, как индеец левой рукой схватил за волосы голову покойника и, оттягивая их с усилием, начал резать кожу за ухом. В другой ситуации даже менее кровавая сцена заставила бы девушку упасть, но сейчас ужас сковал её настолько, что она просто перестала воспринимать окружающее. Послышался отвратительный хруст, кровеносные сосуды стали лопаться от соприкосновения с лезвием, и кожа с волосами поднялась над головой, как кровавый дёрн с жирной земли.

Следующее мгновение должно было стать роковым для молодых супругов, поскольку широкоплечий воин в пышном уборе направил на Майкла ствол винтовки. Но именно в ту секунду один из дикарей в рубашке что-то закричал, и голос его заставил воина с винтовкой остановиться. Все обернулись к нему. Он, приблизившись на своём мустанге к белым людям и подняв над головой «винчестер», что-то внушительно говорил. Лиза прижалась к Майклу спиной и услышала стук его безумного сердца. Глаза застилал пунцовый туман, выплывающий из недр головы. Кровь оглушительно пульсировала в висках, и представлялось, что сплетённые в сетку кровеносные сосуды вырвались из головы и висели прямо над ней.

Индейцы внимательно слушали говорившего соплеменника. Чувствовалось, что он пользовался их уважением. Он жестикулировал, охватывая руками пространство прерий, небо, голых мужчин в перьях, иногда указывая на бледных пленников, и в голосе его слышалось что-то невероятно поэтическое и вместе с тем унизительное (когда он указывал пальцем на белых людей), будто не он сам говорил, а нечто более властное, нежели человеческое существо. На мгновение Лиза ощутила, что она видит сон, и во сне том она стояла вблизи говорившего индейца и обнимала его за плечи…

Он спрыгнул с коричневой лошади, ноги которой были ярко-жёлтыми, словно покрытые чулками, и приблизился к пленникам. Он толкнул белых людей рукой, и Лакоты засмеялись. Лиза упала на землю, а Майкл удержался, схватившись за повод своей лошади. Дикарь многозначительно показал на белых людей пальцем.

Неожиданно для Лизы, не нашедшей в себе силы, чтобы подняться, всадники успокоились. Через минуту, прихватив «винчестер» Харриса и его патронташ, сняв с охотника куртку и штаны, они тронули своих скакунов и поехали прочь. Лошади Майкла и Харриса последовали за ними на поводу. Индейцы растворились со сказочной быстротой. Но тот, который вступился за молодых супругов, остался. Он долго смотрел на Лизу, затем вдруг сказал на английском языке:

– Вам нужно прийти в себя. Я понимаю ваше состояние, но лучше, чтобы мы пустились в путь поскорее.

Лиза и Майкл оторопело переглянулись, но не проронили ни слова.

– Не пяльте на меня глаза, не то они вывалятся, – сказал индеец, садясь на свою коричневую лошадь и убирая в чехол винтовку. – Если вы способны шевелиться, тогда не задерживайтесь.

Майкл помог жене подняться на ноги, подобрал её затоптанную шляпу и принялся тщательно очищать её от налипших травинок. Индеец с откровенным удивлением смотрел на белого человека.

– Может быть, вы сошли с ума, мистер? – поинтересовался он. – Вам некуда торопиться? Получается, что я зря удержал Лакотов, раз вы предпочитаете оставаться здесь. Впрочем, благодарите свою жену. Своим спасением вы обязаны лишь ей одной.

Лиза вздрогнула.

– Да, леди, я узнал ваше лицо, хоть чувство страха его здорово изменило. Но был момент, когда в нём появилось то самое, что мне так запомнилось однажды.

Лиза открыла рот, а её супруга внезапно поразил приступ икоты.

– Вы кто? – выдавила из себя молодая женщина.

– Бак Эллисон, но для вас моё имя не может ничего значить. Я никогда не представлялся вам раньше. Лакоты называют меня Далёким Выстрелом… Теперь садитесь на мою лошадь позади меня, миссис. А вы, мистер, на кобылу вашей жены.

– Тут женское седло! – пронзительно выкрикнул в ответ Майкл, обретая дар речи. На его лбу выступил пот.

– Меня мало интересует седло. Можете его вообще сбросить, если умеете сидеть без него… Женщина весит меньше мужчины, поэтому со мной поедет ваша жена. Вам же остается её кобыла. – Бак протянул руку Лизе. – И не кричите слишком громко, мистер, я не так красноречив, чтобы убедить других индейцев, которых вы сейчас созовете своими воплями. Не все готовы послушать меня, чтобы не брать ваших скальпов. Те воины получили лошадь и оружие. Другим придётся взять ваши жизни. Впрочем, будем надеяться, что моих пленников никто не тронет.

– Так мы у вас в плену? – с волнением спросила Лиза.

– Якобы…

– Куда мы поедем?

– Откуда вы появились?

– Мы с обозом направлялись в Дэдвуд, знаете такое место? На стоянке мы отлучились, чтобы прогуляться, и вот…

– Для подобных прогулок нужно иметь добрую сумку с патронами, а не шляпку от солнца, – проговорил Бак и направил лошадь в сторону сосновой рощи.



2



Если бы Бак Эллисон, ничем не отличавшийся внешне от Лакотов, приблизился к обозу один, то переселенцы непременно осыпали бы его градом пуль, но за его спиной сидела белая женщина, справа скакал белый мужчина.

Бак проводил молодую пару до самых фургонов и готов был повернуть обратно, однако Лиза Мичел взяла его за руку. Её раздирали противоречивые чувства. Она молчала всю дорогу, погружённая в тягостные переживания, и теперь вдруг с жаром обратилась к Эллисону:

– Я не знаю, чем отблагодарить вас, мистер Эллисон. – В голосе её слышалась растерянность и мольба.

– Попросите, чтобы ваши попутчики не стреляли мне в спину. Я вижу на их лицах страшное желание совершить такой подвиг.

– Мистер Эллисон, я понимаю, что моя просьба покажется вам нелепой и смешной. У вас своя жизнь, – Лиза опустила глаза, – но я прошу вас остаться с нами хоть на день-два.

– Не уверен, что в этом есть нужда, – засмеялся Бак, тряхнув волосами.

– Мы обязаны вам жизнью, – заговорил Майкл, беря под уздцы коричневую индейскую лошадку, – и мы неловко себя ощущаем теперь, расставаясь вот так. Вы спасли нас… Разумеется, отплатить за такое невозможно, разве что жизнью… Но не хотелось бы, чтобы вы уехали просто так… Мне трудно найти нужные слова, сэр, но провалиться мне на этом месте, если я когда-нибудь не докажу вам, как я вам благодарен.

– Не забивайте голову ерундой, – Бак посерьёзнел, – лучше не возите никогда вашу женщину на подробные прогулки. Вряд ли судьба позволит мне ещё раз вступиться за вас. Такое не повторяется. Между прочим, не узнай я вашу жену, вы бы остались лежать возле вашего проводника.

– И я? – нервно спросила Лиза.

– Боюсь, что так. Я ничем не отличаюсь от моих диких братьев, – ухмыльнулся Бак.

– И всё же…

– Никаких “всё же”. Индейцы не видят большой разницы между враждебным мужчиной и женщиной, – тряхнул головой Бак, и лицо его стало суровым и неприятным. – В лучшем случае её взяли бы с собой в лагерь и кто-нибудь сделал её своей женой. Она очень красива.

Майкл и Лиза переглянулись, в очередной раз переживая сцену смерти Харриса, словно он сейчас лежал, изуродованный, у них в ногах. В те минуты они уже слышали, что Баку знакомо лицо Лизы, но, оглушённые ураганом промчавшейся смерти, они не обратили на это внимания.

– Откуда вы меня знаете? – Глаза молодой женщины распахнулись широко, пытаясь прочитать на лице странного длинноволосого человека ответ. Лицо его тоже казалось ей знакомым, а она почувствовала это лишь сейчас. Но уловив это чувство, Лиза уже не могла отогнать его. Бак был ей знаком, сомнений не оставалось. И знаком давно.

– В день вашей свадьбы в Хэйс-Сити, – улыбнулся Эллисон, – я долго разглядывал вас и хорошо запомнил ваше лицо и вашу руку, когда вы протянули её из окна дилижанса.

– Вы были там? – ошеломлённо поднял брови Майкл.

– Поблизости. Мы с маршалом встретили вас на веранде отеля. Затем к вам подъехал Чероки Том…

– Боже! – воскликнула Лиза, поражённая таким известием. – Невероятно! Мы стояли в двух шагах друг от друга и даже не познакомились, но судьба вновь свела нас вместе, чтобы мы всё-таки узнали друг друга. Майкл, ведь в это невозможно поверить! Правда?

– Действительно… Вы, наверное, выглядели тогда иначе, – удивился Майкл Мичел.

– Не то слово. Я бы сам себя не узнал, если бы увидел сейчас себя в сюртуке и галстуке, – хмыкнул Эллисон.

– Готов поклясться, что меня меньше ошарашило бы известие, что я незаконнорожденный сын, чем это сообщение, сэр, – пробормотал Майкл. Он ощупывал глазами лицо Эллисона, но не узнавал. – Случайная встреча в день нашей свадьбы. Встреча, которая не оставила в моей памяти даже маленького следа, оказалась единственной значимой встречей в жизни нашей семьи. Трудно поверить.

– Беда частенько следует за человеком по пятам, и её обычно видно, – сказал Бак, оглядываясь на уступы гор, – а добрые духи стараются держаться в тени. Но и они не отступают от нас ни на шаг. И они ведут нас к нашим нужным встречам, хоть мы и не подозреваем об этом. – Бак задумался, улыбка сошла с его лица. – Вы похожи на такого духа, леди. Я уверен, что видел вас значительно раньше, но разрази меня гром, если я могу вспомнить, когда и где.

– Нет, что вы! Это было бы слишком невероятно, – покачала головой Лиза и снова увидела себя, обнимающей, словно во сне, этого сильного мужчину. Но слова Бака, будто искра в бумаге, прожгли в закоулках памяти какое-то окошко, и сердце радостно всколыхнулось: она не ошиблась, она знала этого человека. Но где ей довелось видеть его?

– Мистер Эллисон, – откашлялся Майкл и усадил жену в седло, – раз уж так сложилось, не откажите нам, проводите до Дэдвуда. Я думаю, вам особенно некуда спешить, а нам приятно видеть вас рядом.

Неожиданно для себя Бак принял предложение и последовал с караваном.

На следующий день переселенцы заметили горстку индейцев и обстреляли их. Индейцы покрутились на месте, выпустили несколько стрел и скрылись в лощине. Одна стрела попала в спину погонщику. Бак отогнал от раненого толпу любопытных и советчиков и ловко извлёк наконечник.

– Вам повезло, приятель, – сказал он, обрабатывая рану, – это был не военный отряд, а охотничья партия.

– Какая разница, чёрт возьми? Ничего себе везенье! – воскликнул подоспевший с бутылкой спирта желтолицый врач в чёрном сюртуке с протёртыми до дыр локтями.

– Во-первых, будь это военная группа, досталось бы многим. Уж поверьте мне на слово. Во-вторых, пришлось бы здорово помучиться со стрелой, потому что у боевой стрелы наконечник устроен иначе. У него плечики побольше, да закрепляется он послабее, чтобы остался в ране, если стрелу выдернуть. А это стрела для охоты.

– Вы, я смотрю, ловко справились с раной, коллега, – похвалил Эллисона врач, – вы настоящий доктор.

– Кожаный доктор, – хохотнул кто-то, хлопнув Бака рукой по кожаной рубашке.

Это прозвище быстро привязалось к Баку, пока он ехал с караваном, и окончательно закрепилось за ним в Дэдвуде, где никто не называл его Баком Эллисоном, кроме Мичелов. Для всех он оставался степным бродягой, одним из многих людей без постоянного дома, без цивилизованного прошлого, без надёжного будущего, без денег, без счастливой семьи, без всех тех мелочей, которыми белые люди заполняли укромные уголки своей жизни.

При въезде в Дэдвуд Лиза увидела двух молчаливых индейцев в обтрёпанных армейских штанах и мятых рубахах. Они стояли возле салуна и знаками выпрашивали спиртное у человека с крысиной физиономией.

– Нечего мне тут ваше индейское дерьмо развозить! – кричал на них человек-крыса. – Своего хватает! Пошли прочь, ублюдки краснокожие!

Лиза с ужасом поглядела на бедняг. Они совсем не были похожи на воинственных Лакотов, которые убили Харриса. Эти индейцы выглядели жалкими и вызывали брезгливость. Но Лиза всё равно разволновалась. Бак недовольно оглядел краснокожих и что-то громко крикнул им на непонятном языке. Они опустили головы и сели на корточки, безвольно бросив худые руки на тощие колени. Бак повернулся к своей спутнице и виновато покачал головой.

– Это не индейцы, миссис Мичел. Вы видели настоящих Лакотов, пусть они и не произвели на вас положительного впечатления. Они вам показались страшными и жестокими. Конечно, это так. Но вы встретили их в плохое время. Сейчас идёт война. Плохая война. Беспощадная война. Индейцы в ней обречены на смерть, поэтому сегодня они стали особенно жестоки. Впрочем, они всегда были жестокими. Однажды мне пришлось помогать одной геологической партии, и кто-то сказал тогда, что индейцы подобны зверям. У них дух не человека, а животных, дух медведей, бизонов, оленей, бобров. Я тогда был обижен, что моих соплеменников отнесли к животным, а не людям. Но теперь я, многое пережив и повидав в двух мирах, хотел бы поговорить ещё раз с тем человеком и ответить ему… Вам посчастливилось, хоть вы ещё не понимаете этого, встретить настоящих Лакотов. Вы видели их в бою… А эти двое – просто ленивые и грязные твари. Таких в племени называют Бездельниками. Истинным воинам не понятно, почему правительство дарит подарки только самым слабым и трусливым индейцам, а те, которые ведут нормальную жизнь и занимаются охотой для своего пропитания, обычно гибнут от рук солдат. Никто из Лакотов не может понять, почему белые дружат с самыми дурными индейцами… Видно, потому, что само правительство белых людей в душе похоже на этих жалких отщепенцев…

Лиза, выглядывая из фургона, внимательно смотрела на Эллисона. Он был приятен ей, даже интересен. Она не могла определить, чем он притягивал её, сколько ни копалась в душе. Он был страшно диким, но не пугал… Знакомое (откуда?) для неё чувство волновало её…

Мичелы сняли дом в два этажа, не роскошный, но и не из самых плохих. Дэдвуд ещё не превратился в громадный город, но разрастался с каждым днём. Новые бараки лепились друг к другу, надстраивались ежедневно, укреплялись, чтобы через какое-то время их сломали и поставили на их месте что-то более добротное. Но уже стояло множество домов крепких и надёжных. В обязательных для пограничья просторных кабаках гудели разномастные посетители. Здесь толкались благообразные личности, и в изобилии слонялись без видимого дела люди самой дурной репутации. Золотые прииски Чёрных Холмов заманили в свои объятия тысячи желающих легко разбогатеть. Теперь эти тысячи тянулись через леса в город, а из города вновь уходили в леса, увешанные оружием.

Две недели Мичелы не отпускали от себя Эллисона ни на шаг. Бак улыбался в больших чинных компаниях сперва любезно, затем натянуто. Он не понимал, что держало его в этом городе, где люди и улицы, по которым бродили люди, были совершенно чужими. Он не знал, но ощущал где-то глубоко в сердце, что ещё не разрешилась какая-то давняя загадка… Но он не был уверен в том, что она должна была разрешиться. Да и загадка ли это?

Время шло, и Майкл Мичел стал чувствовать, что его любовь и благодарность к «дикому человеку» заметно поубавились. Вместе с тем в душе пустила корни неприязнь. Бак стал вызывать раздражение своим нелепым видом (длинные волосы, стянутые позади в хвост) и подчеркнуто дурными манерами в обществе. Не имея достаточной храбрости просто попросить его уехать, Майкл заставлял себя почаще уходить из дома. Недовольство раздувалось в нём, но с ним разрастался и страх перед диким характером Эллисона, перед его сильными руками, перед его острым слухом, перед его охотничьим ножом. Он иногда подумывал уже, что Эллисон вовсе не такой уж и спаситель. Скорее, он просто убийца… кто может знать, сколько других белых семей он уничтожил собственными руками?… Впрочем, таких тут, на Дальнем Западе, было полным-полно. Пожаловаться и попросить защиты было не у кого… Но больше всего злило отношение к Баку золотоволосой Лизы. Она, казалось, повстречала героя детской сказки и не могла налюбоваться им.

– Что ты пялишься на него? – раздражался Майкл, оставаясь наедине с женой. – Это же дикарь, варвар, самый настоящий первобытный человек. Посмотри на него внимательнее… Безграмотный, неопрятный… Он явно чувствует себя счастливым в грязи, в пыли, среди скал и сосен, где не нужно утруждать себя вежливостью и элементарным проявлением культуры… Не вижу, что ты в нём нашла…

– Почему ты злишься, дорогой? – ласково прижималась Лиза к щеке мужа.

– Потому, что он мне становится противен. Может быть, потому что я боюсь его, как настоящего Сю. Я помню их лица. Я помню его лицо среди других. Он собственноручно зарезал бы нас и не моргнул бы глазом, не признай он случайно тебя… Он ничем не отличается от других проклятых дикарей, дорогая. Он обычный убийца! Он живёт с краснокожими и убивает белых людей! Его надо было бы сдать шерифу…

– Перестань. Он спас нам жизнь!

Лиза относилась к тем натурам, у которых всякие чувства обострены до болезненности. Столкнувшись с опасностью посреди холмов, увидев страшную смерть проводника Харриса, она попала в тесные объятия постоянного кошмара. Весь воздух, которым дышали люди, казался ей теперь пропитанным бациллами сумасшествия. За каждым углом ей мерещились мрачные фигуры в перьях и шляпах. Она ежеминутно ждала беспричинного выстрела в свою сторону, нападения. Она вздрагивала всякий раз, когда слышала дружный мужской хохот из двери салуна, потому что эти взбудораженные мужские голоса означали пробуждение в них безудержной природы диких зверей, потому что после этого обязательно звенели стёкла и звучали выстрелы… Она боялась всех после сцены в прерии. Она в каждом видела жуткую сторону природы. Не случайно ведь люди тянулись в эти девственные земли, где правили законы волков и медведей. Любой приезжий был носителем насилия, потому что без насилия здесь никто не мог выжить…

Но и любовь билась в сердце Лизы Мичел с такой же силой. Позволив сердцу увлечься, Лиза уже не могла жить спокойно. Любовь требовала выхода, жаждала проявления. Любовь оказалась не менее навязчивой, чем страх. Однажды заинтересовавшись Баком, девушка больше не могла забыть его.

– Судьба прислала мне этого человека, – шептала она себе по ночам, – я должна быть рядом с ним, пока не пойму, что скрывается за всем этим.

Она не знала, что именно собиралась понять и что подразумевала под «всем этим», но наверняка знала, что не желала даже думать сейчас о разлуке с Эллисоном. Когда Бак несколько раз говорил о том, что ему пора уезжать, она начинала плакать. Ревность мужа сильно огорчала её, но Лиза считала, что в её увлечении «человеком из прерии» не было греха, потому что он пришёл к ней по велению Судьбы, идя через долгие годы.

Однажды вечером, разговорившись на редкость, Бак поведал Лизе, жадно глотавшей каждое его слово, историю о том, как на берегах Белой Реки он потерял свою жену и дочку.

– Они не погибли, это совершенно точно. Возле избы не осталось трупов, не было крови людей. Их увезли куда-то солдаты… Если бы они были у индейцев, я бы мог их отыскать. Но их увезли белые. В этом мире нет для меня следов… Я не потому рассказываю, что я чувствую себя одиноким, вовсе нет. Я не одинок. Нет, я не одинок. В племени у меня есть жена, она родила мне дочь и сына, так что теперь у меня настоящая семья. Но ведь Джесс с Лолой мне тоже не чужие. Где они теперь? Подарит ли мне судьба случай увидеть их? Порой жизнь делает такие повороты, что и представить трудно… Нет, я не одинок, но я не знаю, где мой дом…

– Получается, у вас две жены? – тихо спросила Лиза. Пальчики её рук задрожали и сплелись. В мягком свете лампы лицо её преобразилось в таинственную маску, сделанную из неведомого тёплого материала.

– Вам это кажется странным? Вам это дико? – улыбнулся Бак.

– Две жены?

– Краснокожие часто имеют по несколько жён. А мы, то есть такие как я, пусть и белокожие, но мало отличаемся от индейцев.

Лиза сглотнула слюну. Шея её напряглась. Она отвела взгляд, и Бак заметил на её щеках румянец. Лиза вновь посмотрела на него. Перед ней сидел мужчина, который за сорок один год своей жизни познал и собственную смерть, и воскрешение, и утрату, и надежду. Он был силен, решителен и похож на колдуна из сказки. Он был полон магической красоты, вернее – красивого, обворожительного кошмара, принесённого из мира дикой природы. За две недели, проведённые в Дэдвуде, он заметно оброс на щеках и потерял сходство с индейцами. Теперь он ещё больше стал похож на того, кого Лиза пыталась вспомнить. Она уже привыкла к его лицу, но сейчас, вглядевшись пристальнее, словно продравшись сквозь годы, она вздрогнула.

– Бак, – сказала она едва слышно, и в комнате стало совсем тихо. Накатилась мягкая волна ожидания, от которой повеяло какой-то тайной, готовой вот-вот развернуть перед ними неведомые страницы. Бак заглянул женщине в глаза, увидел что-то, но не узнал… Слишком много лежало между ними… Бесконечные годы любви… и отсутствие общей жизни… Лиза быстро поднялась и мелкими шажками убежала в соседнюю комнату. Послышалось шуршание вещей, хлопнула скриплая дверца шкафа, задребезжало вставленное в неё стекло. Затем всё смолкло, и Лиза Мичел, стройная, взволнованная и обворожительная в обуявших её чувствах, показалась в дверном проёме. Она что-то держала в руке, перебирая пальцами, готовая протянуть это что-то Баку, но будто боялась.

– Что случилось? – спросил он, ощутив смутное, похожее на тревогу, чувство.

– Вот, – Лиза шагнула к нему и поднесла к его глазам тонкое нашейное украшение, которое Бак Эллисон подарил желтоголовой девочке в белоснежных кружевах много лет назад.

В голове вспыхнуло солнце, улица Лэсли-Таун, красивый особняк и заливистый детский смех. Словно вчера. Ясно и перед самыми глазами. Пробежала со стеклянной посудиной в руках восторженная девочка в пышном белом платьице.

– Вот почему ваш смех привлёк моё внимание, когда вы остановились на веранде, одетая в белое свадебное платье, – проговорил Бак. – Но я бы никогда не подумал…

– Вы не знаете, что сейчас случилось, что это такое! Это чудо из чудес! Только не смотрите на меня, как на дурочку, умоляю вас. В тот день я сказала себе – пусть это и была моя детская глупость – я сказала себе, что всадник тот станет моим рыцарем. Но вы исчезли навсегда, оставив мне только это ожерелье. Я была совсем маленькой, но я отдала вам моё сердце. И вот вы пришли. Это неправдоподобно, я понимаю. Только не отвечайте ничего. Молчите, потому что нельзя ничего говорить в такую минуту. Это судьба. Это рок. Злой или добрый, но это рок. Это явление Господа нашего в его желании. Это не моя блажь, согласитесь.

Повисла напряжённая тишина, которую никто из двоих не решался нарушить. В лампе гудел огонь. За окном горланили пьяные охотники и ковбои.

Бак прикрыл глаза. Всё это не было случайностью. Он это понимал. Но не мог осознать, как многие другие события, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни. Карты легли невероятным образом, как выразился бы Дикий Билл Хикок. Такого совпадения быть не могло, но оно было. Трижды он видел одного и того же человека, ни разу не узнав. И вот она перед ним, столь же поражённая этими совпадениями. Любой индеец сказал бы ему, что он полный дурак, раз не видел такого знака во сне, раз не встретился ему никто из духов, кто бы предупредил и объяснил странное стечение судьбы.

«Им проще, они – индейцы, – проговорил он мысленно, – в этом наше незначительное великое различие. Любой из них давно бы объяснил себе, зачем ему привели такую женщину, и непременно забрал бы её с собой. А я лишь в затылке почёсываю…»

– Мне было десять лет, теперь мне двадцать шесть. Бог свёл нас вместе не случайно, – проговорила Лиза отчётливо и вдруг заплакала, упала на колени и обняла его ноги. Бак схватил её за плечи и оторвал от пола. Он страшно растерялся и даже испугался, сам не зная чего, но бежавшие по лицу женщины слёзы зажгли в нём огонь страсти, которому не было сил сопротивляться.

– Всё это подстроено коварным Иктоми, – прошептал он и поцеловал Лизу в губы, – а он ничего не делает просто так. После этого придёт беда.

Она ответила ему жадным движением тела, которое ждало этого мгновения добрые шестнадцать лет.



3



День, когда Дикий Билл Хикок и Колорадо Чарли въехали на улицу Дэдвуда, был пыльным и жарким. Эти двое скакали неторопливо и направлялись прямо к салуну Карла Манна, где в дверях стоял, широко расставив ноги, Бак Эллисон. Он был гладко выбрит и одет в тёмно-синюю хлопковую рубашку и мягкие индейские ноговицы из кожи. Одной рукой он взвалил небольшой тюк на плечо, другой сжимал «винчестер», с которым никогда не расставался. Он с улыбкой смотрел на приближающегося Хикока.

– Похоже, старина, ты снова напялил на себя шкуру краснокожего, – сказал Дикий Билл, останавливая коня перед входом. – Готов поспорить, что ты собрался в поход. Опять ты заплёл свои дикарские косы!

Бак молча кивнул и спустился по ступенькам на дорогу. Дикий Билл спрыгнул на землю. Вокруг собирались люди.

– Обожди немного, дружище, – похлопал он Эллисона по плечу, и множество присутствовавших с завистью вздохнуло, мечтая о том, чтобы Дикий Билл похлопал по плечу именно их и пригласил к столу. – Что-то подсказывает мне, что из этого лагеря я уже не уеду. Дэдвуд – моя последняя стоянка. Проведи со мной мои последние дни, Бак. Не во всяком я нынче вижу доброго друга…

– За последние пятнадцать минут ты раз десять успел повторить эту глупость про дурное предчувствие! – недовольно воскликнул Колорадо Чарли, сбрасывая за спину грязное сомбреро.

– Я бы рад задержаться, Билл, – ответил Бак, укрепляя на седле вещи, – но обещал одной особе немедленно отправиться в форт Линкольн.

– Что ты позабыл в той дыре? – удивился Билл, отмахиваясь от мух шляпой.

– Мне нужно отыскать некоего Дженнингса…

– Какого дьявола? Впрочем, плевать мне на твоего Дженнингса. Не желаешь выпить со мной? Плевать. Ты будешь сожалеть об этом, а не я. Мы видимся с тобой в последний раз, старина. У меня на самом деле дурное чувство. Жаль, если ты в своих хлопотах не поспеешь на мои похороны. – Дикий Билл, не прощаясь, направился в салун. Десятки рук тянулись к нему. Огромная толпа галдела вокруг, желая посмотреть на знаменитого дуэлянта. Карл Манн, хозяин заведения, и бармен по имени Гарри Янг встретили Билла в дверях, громко приветствуя и вытирая мокрые руки о фартуки.

Бак сел в седло и тронул лошадь. Она прытко побежала по улице, поднимая жёлтыми ногами густую пыль. Возле мясной лавки стояли Тим Брэди и Джони Варнес, издалека буравя тяжёлыми взглядами фигуру Дикого Билла.

– Не спеши уезжать, Док, – хмыкнул кто-то из них. – Ты можешь пропустить потрясающий спектакль, повторения которого никогда не будет.