— Ты — хороший детектив.

— Кто-нибудь говорил тебе, почему тебя похитили?

— Как-то один из них признался: «Не бойся, мы тебе ничего не сделаем. Когда твой муж созреет, мы вернем тебя домой». Я спросила, что они имеют в виду под «созреет», но мне не ответили. Я только поняла, что речь идет о выкупе.

— Но ведь каждый день ты разговаривала с Вэнсом.

— Да, но мне разрешали говорить только то, что со мной все в порядке. Они также хотели, чтобы я умоляла его вернуть меня как можно скорее. Я старалась этого не делать.

— Тебе кто-нибудь говорил о том, кто заказал похищение?

— Нет. Я спрашивала, но безрезультатно. Я слышала, как они иногда произносили слово «босс».

— Часто они брали тебя на яхту?

— В разное время я находилась на двух кораблях. А на большой яхте даже дважды.

— Тебя привозили на лодке?

— Первый раз, да. Второй раз корабль стоял на причале. Это было вчера.

— Что они делали с тобой? Они были грубы?

— Однажды, когда я воспользовалась телефоном, один из них ударил меня по щеке. Его звали Винни. Я хорошо запомнила его. Если бы представился случай, я надавала бы ему по яйцам.

— Увы, случай не представится — Винни мертв. Был ли там другой по имени Мэнни?

— Да, но они все время менялись. Был еще некто Томми и еще один по кличке Зип.

— Еще какие-нибудь имена?

— Нет, только эти четверо.

— Не довелось ли тебе услышать упоминание таких имен, как Стармак или Ипполито?

— Нет, я знаю обоих, так что запомнила бы.

— Это была яхта Ипполито.

— Я это поняла из твоего вчерашнего разговора с Дино.

— Тебе не приходилось слышать имя Мартин Барон?

Она попыталась вспомнить.

— Я слышала, как один из них как-то упомянул Марти.

— В связи с чем?

— Это звучало примерно так, — лучше спроси у Марти.

— О чем это?

— Не помню.

— У тебя есть хоть какая-нибудь догадка, что они хотят от Вэнса? Все это время он держал язык за зубами.

— Нет, ничего не приходит в голову. Как я уже сказала, мне казалось, они хотят получить выкуп, и ты не можешь винить Вэнса в том, что он молчал. Я слышала, как они постоянно повторяли ему по телефону, что, если он проболтается кому-нибудь, то никогда не получит меня назад.

— Откуда ты узнала, что я в Лос-Анджелесе и к тому же в Бел-Эйр?

— Из газеты. Там было сказано, что ты был на вечере у Вэнса, и я догадалась, что он обратился к тебе за помощью. — Она положила руку ему на плечо. — Я рада, что он это сделал.

— Ты сумела бы опознать тех двоих — Томми и Зипа, если бы снова увидела их?

— Ну, конечно.

— Тебе известны их фамилии?

— Нет.

— Можешь описать их?

— Томми был ростом примерно шесть футов четыре дюйма, весом намного больше двухсот фунтов, волосы черные как уголь, примерно тридцать лет. Зип пониже, чуть меньше шести футов, но широкоплечий. У него черные волосы с проседью и, думаю, ему чуть больше сорока лет.

— Хорошо. Можешь ли вспомнить что-либо еще по поводу твоего пленения, что могло бы пролить свет на организатора?

— Должно быть, это Ипполито, хотя бы потому, что я оказалась на его яхте. Ты и в самом деле считаешь, что в этом деле замешан Дэвид Стармак? Он всегда был добр ко мне. Он мне импонировал.

— Думаю, они причастны оба. Какие у тебя сложились отношения с Ипполито?

— Никаких. Я встречалась с ним дважды, один раз за обедом у Стармака, и другой раз на благотворительном коктейле в отеле Биверли Хиллс.

— Тогда, у меня все.

— Значит, теперь моя очередь.

— Давай.

— Первым делом я хочу рассказать, как все началось, когда я должна была отправиться с тобой в то плавание. Я начинала сомневаться в том, что у тебя серьезные намерения…

— Я собирался сделать тебе предложение, когда мы окажемся на островах святого Марка.

Слезы покатились по ее щекам. — Бог мой, вовремя же я это сделала! Я была такой неуверенной в себе и уязвимой, а Вэнс сумел заставить меня обрести самое себя. Чем больше времени мы проводили вместе, тем мне становилось лучше, и после того, как мы вернулись в Лос-Анджелес, моя голова пошла кругом, и я решила, что влюбилась в него.

— Разве теперь ты не влюблена?

— Я пока не разобралась в этом до конца, но собираюсь. Определенно, я его очень люблю и питаю к нему огромное уважение, как к человеку.

— Даже после того, как тебя похитили, и он не вернул тебя сразу же?

— Я знала, что он делал все, что мог, и, как мог, объяснял свои действия. Я не могу обвинить его в том, что случилось — уверена, что он ничего не мог поделать.

— Он сказал тебе, что временно поселится здесь, пока мы не решим всех проблем?

— Да, но я не останусь.

— Аррингтон, дело еще не закончено. Мы обязаны защитить тебя.

— Я собираюсь вернуться в Вирджинию. Бетти Саусард подготовит для меня чартерный рейс, и там меня встретят люди из службы безопасности.

— Почему ты хочешь уехать?

— Разве Вэнс не сказал тебе, что я беременна? Я понимаю, что это был единственный способ выманить тебя сюда.

— Да, сказал.

— Ты ничего не хочешь спросить по этому поводу?

— Я думаю, что ты сама скажешь мне то, что хочешь.

Она улыбнулась.

— Стоун, в этом ты весь; ты всегда умел выслушать.

— Спасибо.

— Ты никогда сам много не говорил, но умел слушать.

Стоун промолчал.

— Я беременна. Эти две недели я провела в попытках вычислить, кто отец, но мои месячные в последнее время были столь нерегулярными, что я, честно, не знаю, кто из вас двоих — отец.

— Понятно, — сказал Стоун, поскольку не мог придумать, что сказать еще.

— Итак, вот что я собираюсь сделать, — сказала она. — Я собираюсь вернуться в Вирджинию к моей семье и родить ребенка. Вэнс согласился сделать анализ крови, и я прошу тебя о том же.

— Хорошо, — сказал Стоун. — Я тоже хочу знать, как и ты.

— Если это окажется ребенок Вэнса, я вернусь в Калифорнию и стану самой лучшей женой и матерью. Я знаю, что не люблю Вэнса так глубоко, как тебя, но, думаю, мы сумеем оставаться добрыми супругами и построить для ребенка семейный очаг.

— А что, если ребенок не Вэнса?

Она приложила ладонь к его щеке и поцеловала его.

— Стоун, я люблю тебя, правда, очень люблю. Но не знаю, что чувствуешь ты, и…

— Я скажу тебе…

— Не надо, — прервала его Аррингтон. — Что толку знать это сейчас? Если ребенок окажется от тебя, я тебе скажу, и мы поговорим об этом. Несомненно, ты можешь быть частью его жизни. Или ее. Но нам обоим есть над чем поработать, и может случиться, мы не сможем решить всех проблем. Я не могу позволить себе думать об этом до рождения ребенка. Я обязана эмоционально защитить себя. Будет нечестно дать тебе какие-то надежды, а потом окажется, что ребенок от Вэнса. Ты же понимаешь, как мне будет тяжело.

Стоун кивнул.

В дверь постучали.

Аррингтон поцеловала его еще раз, встала и открыла дверь. На пороге стояла Бетти Саусард.

— Доброе утро, Аррингтон, — сказала она. — Рада твоему возвращению. Самолет студии «Центурион» сейчас летит из Вэн Найс в Санта Моника. Он, вероятно, уже заходит на посадку и к моменту нашего прибытия заправится топливом.

— Я готова, — сказала Аррингтон. Она закрыла чемодан и передала его Бетти. — До свидания, — обратилась она к Стоуну. — Я тебе позвоню, хотя не обещаю, что скоро.

— Буду с нетерпением ждать, — сглотнув комок в горле, тихо сказал Стоун.

55

Когда Аррингтон ушла, в гостиной появился Вэнс. Он заказал по телефону кофе в номер и, когда его принесли, устроился на террасе вместе со Стоуном.

— Прежде всего я хочу, чтобы в этом деле ты представлял мои интересы в качестве адвоката. Согласен?

— У меня нет калифорнийской лицензии, — ответил Стоун, — и, если ты, каким-либо образом, будешь вовлечен в судебное разбирательство, тебе придется брать адвоката из Калифорнии. Но сейчас я буду твоим консультантом, и можешь рассчитывать на то, что все, что ты мне сообщишь, будет считаться в рамках отношений между клиентом и адвокатом.

— Хорошо, — сказал Вэнс. — Что ты хочешь знать?

— Все. И постарайся ничего не упустить.

— Все началось с акций. Акций студии «Центурион». Это компания закрытого типа, в ней только дюжина крупных акционеров и пара дюжин более мелких держателей, в основном, ценных работников студии. Кто-то начал контактировать с акционерами, предлагая купить их акции, очевидно, пытаясь установить над компанией контроль.

— Кто?

— Сначала никто не знал. Все осуществлялось через третьи руки. Об этом узнал Ригенштейн, но у него возникло твердое ощущение, что людей запугали, заставив продавать, или, по меньшей мере, заставили молчать о том, что к ним обращались с подобным предложением. Это было очень странно и неприятно.

— Когда они подобрались к тебе?

— Погоди, тут имеются другие вещи, о которых я должен тебе рассказать, и они скорее помогут прояснить ситуацию.

— Хорошо, говори.

— Мы с Дэвидом Стармаком дружили с давних пор. Я считал, что он с Луи — мои лучшие друзья. Дэвид познакомил меня с Ипполито. Меня вовлекли в строительный проект — крупный молл[5] — и наши финансы прогорели. Передо мной встала дилемма: либо вложить в проект еще тридцать миллионов наличными, либо потерять пять уже вложенных мной миллионов. Я решил посоветоваться с Дэвидом, и он организовал ланч с Ипполито. Неделю спустя мы получили финансирование от банка Сэйф Харбор.

— Был ли этот проект сомнительным?

— Я никогда так не думал. Главный партнер имел в прошлом те же проблемы, связанные с выплатой задолженности по проекту, и это вынудило нашего кредитора прервать платежи. Сейчас молл открыт, и бизнес идет отлично. Для Сэйф Харбор это была прекрасная сделка.

— Что случилось потом?

— Все происходило постепенно. Я начал вести все дела исключительно с банком Сэйф Харбор, пока у них не оказалось все — все вклады и средства, которые у меня накопились за многие годы, включая один вклад для Аррингтон. Всякий раз, когда мне случалось инвестировать в бизнес, они были готовы оказать мне услуги. И когда Оний предложил мне войти в совет директоров, я согласился.

— И сколько времени ты числился в совете директоров?

— Думаю, семь или восемь месяцев. Но я не был удовлетворен.

— Почему же?

— Я очень быстро понял, что Оний ожидал от меня утверждений любых своих решений, особенно связанных с его личной компенсацией — курсом ценных бумаг, бонусами и т. д. Другие директора, включая Дэвида Стармака, были у него в кармане. Я заседал еще в трех других советах и играл там активную роль. Я очень серьезно относился к ответственности за акционеров. Я уже был готов уйти в отставку, но Оний стал шантажировать меня, что я кое-что ему должен, и поэтому мне не следует портить его репутацию моей отставкой. Я согласился остаться еще на несколько месяцев. Потом он подъехал ко мне с предложением, чтобы я стал представителем его банка на телевидении. Я отказался наотрез.

— Как он это воспринял?

— Плохо. Я объяснил, что никогда не участвовал в телерекламе и никогда не буду. Я долго делал карьеру актера и не собираюсь ее ломать. Он сказал, что именно поэтому и хочет меня. В конце концов, я был связан с банком как клиент, я вел с ним дела, я был в совете директоров. Отсюда напрашивается вопрос, почему бы мне не стать представителем банка на телевидении? Я опять отказался и сказал, что даю ему тридцать дней, после чего уйду из совета. Он выигрывал время, чтобы сохранить лицо, а я обещал, что не буду публично объявлять о причинах ухода.

— Стал ли он оказывать дальнейшее давление на тебя?

— Не сразу. Но на следующей неделе ко мне явился Дэвид Стармак и сказал, что некто желает дать щедрую плату за мои акции «Центуриона» — вдвое больше номинала. Я сказал Дэвиду, что не могу даже думать об этом, не поговорив сначала с Луи Ригенштейном.

— И что же он сказал на это?

— Он стал уговаривать меня не говорить Луи, что ко мне обращались с подобным предложением, и, в особенности то, что оно исходило именно от него. У меня возникло неприятное ощущение. Я воспринял это как угрозу.

— И что ты сделал?

— Едва Ипполито покинул мой офис, я позвонил Луи и рассказал ему обо всем. Луи был в гневе, и я обещал ему, что не продам свои акции. Я приказал Бетти в тот же день положить мои акции в новый депозитарий.

— Ты почувствовал угрозу?

— Трудно объяснить почему, но почувствовал.

— «Центурион» — очень прибыльная студия?

— Не безумно, но год за годом она приносит неплохую прибыль. Студия работает без значительных долгов, но за последние два года было несколько значительных потерь, и Луи начал занимать деньги в банке Сэйф Харбор с одобрения совета директоров. А я в совете.

— Отчего же они так жаждут приобрести студию, если она не так уж и рентабельна?

— Недвижимость.

— Какая недвижимость?

— Земля, на которой располагается студия. В любом случае, это теория Луи. Все акционеры и все в совете директоров знали, что земля ценна так же, как и, собственно, бизнес. Самый крайний участок был продан годы назад за несколько миллионов, что было глупо. Сегодня он стоил бы в двадцать раз больше. Студия занимает самый крупный участок земли, оставшийся в Лос-Анджелесе, и в руках одного владельца — более четырехсот акров. Если ты постараешься собрать воедино эту землю в Лос-Анджелесе, забрав ее у разрозненных собственников, она может стоить сотни миллионов долларов, а может, и целый миллиард.

— Почему же студия не продаст ее, и не построит новую студию?

— Стоимость, начиная со стройки на пустом месте, обойдется примерно во столько же, сколько будет выручено за счет продажи земли. В любом случае, все акционеры вовлечены в кинобизнес. Все они — продюсеры, директора, руководители студии — знают, что то, чем они обладают, уникально и не может быть переделано. Все они — богатые люди, так что им не нужны деньги от продажи. Существует традиция, но не жесткое правило, по которому, каждый, желающий продать свою долю, продает ее студии, по цене, определенной по заранее оговоренной формуле. То же, в случае, если кто-то умирает — студия выкупает его акции у наследников. Поскольку за пределами студии не существует реального рынка для малых пакетов акций, то эта схема всегда работает отлично. И кто бы ни желал обрести контроль, он должен был собрать всех акционеров, и всех их купить, проигнорировав сложившуюся традицию.

— Понятно. Но затем новые владельцы окажутся в шкуре прежних собственников, не так ли? У них будет большая сумма денег, и перемена места не даст им выигрыша по сравнению с альтернативой остаться. Они же не закроют студию, не снесут постройки и не продадут землю, верно?

— Луи именно так и считает. Он думает, что они используют в качестве примера Сенчери Сити.

— Большая группа офисных зданий?

— Да. Сенчери Сити был построен на месте, которое когда-то было задворками студии Твентис-Сенчери Фокс. Участок продали застройщикам. Луи предполагает, что потенциальные собственники — назовем их, скажем, Стармак и Ипполито, в силу того, что они уже владеют относительно небольшим пакетом акций, не захотят продавать землю. Ригенштейн думает, что они хотят сами стать застройщиками, и с банком Сэйф Харбор и прочими деньгами, стоящими за ними, они вполне могли бы справиться с такой задачей. В конце процесса там будут миллиарды.

— Все это может финансировать один банк?

— Нет. Но есть нечто, о чем я еще не рассказал.

— Так, давай!

— Пару лет назад Оний прислал мне человека по имени Барон, который руководит компанией, оказывающей финансовые услуги. Барон спросил меня, не хотел бы я сделать существенное вложение денег в предприятие, дающее необыкновенную отдачу, причем, свободную от налогов.

— Ого!

— Да, но тогда я не придал этому большого значения. Я дал ему полмиллиона долларов, и каждый месяц он возвращал наличными мои проценты. Я давал деньги Барону, и тот за определенную плату переводил их за границу, где они были инвестированы в интересах компании.

— Он отмывал деньги?

— Да, думаю, можно назвать это именно так.

— Похоже на ростовщичество или наркотики. Ничто другое не в состоянии приносить такие барыши.

— Это приносило примерно десять процентов в месяц.

— Вэнс, это, в самом деле, немало, но если Барон занимался ростовщичеством, то он мог получать десять процентов в неделю.

— Знаю, я был глупцом. Прошло нескольких месяцев, и я вложил еще миллион долларов.

— Они закапывали тебя все глубже и глубже.

— Да, очень глубоко. Так, что, когда я сказал Онию, что не буду их телевизионным представителем, и что, вообще, ухожу в отставку с поста представителя совета директоров Сэйф Харбор и ликвидирую все счета, ко мне заявился Барон.

— Думаю, я могу угадать, что последовало за этим.

— Возможно. Я сказал ему, что выхожу и из его игры. Он доказывал, что если я попытаюсь это сделать, у меня возникнут крупные неприятности с налоговой инспекцией, и обнародование этого уничтожит меня. Я был в страшном гневе. И попросту вышвырнул Барона на улицу. Я уже собирался связаться со своим адвокатом, когда мне позвонил Дэвид Стармак. И он попросил меня подождать двадцать четыре часа, пока он попытается все уладить. Я согласился. Было около часа дня. Позже, во второй половине дня была похищена Аррингтон. Мне позвонили около шести.

— Догадываюсь, — сказал Стоун. — Ни Ипполито, ни Стармака невозможно при этом обвинить. Они могут все отрицать, потому что нет никаких доказательств.

— Я это понял, когда мне позвонили. Вот тогда я и решил взять дело в свои руки.

56

Стоун слушал актера с замиранием сердца, у него появилось предчувствие, что отвратительная ситуация могла сделаться еще хуже.

— И что же ты сделал? — спросил он Вэнса.

— Для начала я поговорил с Луи Ригенштейном и сказал ему, что собираюсь бороться с ними. Он не стал возражать, так как и он, и вся студия оказались перед лицом атаки и тоже не собирался уступать. Он посоветовал мне довериться Билли О\'Хара — главе службы безопасности студии «Центурион».

— Я слышал о нем, — сказал Стоун.

— Билли отнесся ко мне очень сочувственно, и я был крайне удивлен, что он, бывший полицейский офицер, не стал настаивать, чтобы я немедленно заявил в полицию или ФБР.

— И я тоже, — сказал Стоун.

— Это было первое, что ты мне посоветовал, — заметил Вэнс.

— Я ожидал этого от Билли, но тот даже не намекнул на это.

— Что же он предложил?

— Он предложил положиться на него и позволить ему иметь дело с похитителями, а также уладить вопрос с акциями.

— А что, у О\'Хары есть акции?

— Очень немного. Он один из ценных работников, кто владеет небольшим пакетом.

— Продолжай!

— Итак, в следующий раз, когда похитители позвонили, я им сказал, что все дела будет вести Билли, и вскоре переговоры начались. Билли встретился с ними и принес мне пакет предложений. Он включал уплату выкупа в миллион долларов, что как ему было известно, я мог себе запросто позволить, или продажу моих акций, или сохранение прав Барона на дальнейшее пользование моими деньгами плюс передачу ему еще, и…

— Стать телевизионным представителем для банка Сэйф Харбор и оставаться в составе совета директоров, — закончил Стоун. — Вот теперь они у нас в руках. Это уличает Ипполито, но напрямую не указывает на Стармака.

— Полагаю, что так, но при определенных условиях.

— Каких условиях?

— Что я стану главным обвинителем Ипполито и дам в суде показания против него. Но должен сразу же предупредить тебя, что я никогда на это не пойду. Единственный рычаг, которым они располагали против меня, была Аррингтон и теперь, когда она в безопасности, с этим покончено.

— Но, Вэнс…

— Никаких, — но. — Я не собираюсь привлекать общественное мнение. Для меня на кон поставлено слишком многое.

— Вэнс, ты кое о чем забываешь: у них все еще имеется против тебя мощный рычаг.

— Что ты имеешь в виду?

— Твои инвестиции у Барона.

— Я буду все отрицать. У них нет ни контракта, ни документов с моей подписью. Все, что мне надо сделать, это смириться с потерей вложенных мной полутора миллиона долларов и умыть руки.

— Это не будет так просто.

— Что они сделают? Сообщат обо мне в налоговую инспекцию? Они не могут сделать это, чтобы не оказаться самим перед лицом закона. Если налоговая служба начнет расследование, я стану все отрицать. Единственная возможность подтвердить мою связь с Бароном, это заручиться его показаниями, и, даже если он их даст, что весьма маловероятно, это будет его слово против моего.

— Вэнс, позволь тебе заметить, что еще никому не улыбнулось счастье надуть налоговую службу. Если они поверят истории Барона, или, что более реально, анонимному доносу, они могут сильно усложнить твою жизнь.

— Как?

— Тебе никогда не доводилось слышать про налоговую проверку?

— Меня проверяли трижды. И всякий раз у меня все оказывалось верно, а в одном случае им пришлось вернуть мне около пятидесяти тысяч долларов. Пусть попробуют еще раз, если им захочется.

— Вэнс, так просто дело не закончится. Прежде всего, причины проверки каким-то образом станут достоянием прессы, и тогда столь лелеемая тобой частная жизнь полетит вверх тормашками. По крайней мере, половина людей, которые это прочтут, поверят в то, что ты сделал нечто нелегальное, что, как мы с тобой знаем, имеет место.

Вэнс нахмурился, но ничего не сказал.

— Более того, если Ипполито и Барон захотят тебя утопить, они сделают больше, чем просто анонимный телефонный звонок. Они передадут налоговикам бухгалтерские книги со ссылками на твои иностранные инвестиции. Они вышлют по факсу копии отчетов оффшорных банков. Они сделают все, что необходимо, и, имей в виду, ни единый документ не будет иметь отношения к Барону или Ипполито. Верно, это будет твое слово против их слова, но улики будут против тебя, а не против них.

Теперь Вэнс выглядел по-настоящему расстроенным.

— Ты должен осознать, что в тот день, когда ты дал им эти деньги, ты с этими деньгами распрощался.

— Но они, в самом деле, возвращали мне проценты, — упорствовал Вэнс.

— Которые ты тут же отдавал им в качестве новой инвестиции, так?

— Ну, да.

— Таким образом, фактически, ты передал им полтора миллиона долларов и практически не получил и десяти центов.

— Пока, нет.

— И не рассчитывай, Вэнс. Когда-нибудь, Барон явится к тебе с извинениями и расскажет, что рынок рухнул, и ты все потерял. Он будет причитать, что ты не один, он тоже потерял все. Конечно, на самом деле он ничего не потеряет, но это то, что он скажет. Ты даже не сможешь получить налоговые послабления с потери, как было бы, если бы твои инвестиции были легальными.

Вэнс позеленел.

— Я не верю, — сказал он. — Это было вложение капитала, а не подарок.

— Вэнс, это был обман, чистый и простой.

На прекрасном загорелом лице промелькнула вспышка гнева.

— Сукины дети, — тихо проговорил он.

— Хочется отомстить им, не так ли? Они похитили твою жену, ограбили тебя, унизили и хотели вырвать из твоих рук акции студии «Центурион». И это будет только начало, если им это сойдет с рук. Рано или поздно, ты станешь марионеткой, управляемой Ипполито, а Стармак будет поглаживать тебя по головке и уверять, что все замечательно. «Центурион» перестанет существовать, все талантливые люди будут уволены. Кто-то из них никогда не найдет работу. Луи Ригенштейн будет разорен, твоей карьере будет нанесен смертельный урон. В конце концов, будет большой удачей, если ты сможешь участвовать в телевизионных мыльных операх. И Ипполито станет твоим фактическим владельцем.

— Чертова мать! — задумчиво произнес Вэнс.

— Вот именно. — Стоун, представил, какая картина нарисовалась в голове Вэнса. — А теперь скажи, что ты собираешься со всем этим делать?

Вэнс показал Стоуну всю силу своего таланта.

— Что угодно! Чего бы мне это не стоило! — медленно сказал он.

— Сумеешь обнажить душу перед налоговой службой?

— Да! — Вэнс сейчас был, как на сцене.

— Поможешь мне обвести вокруг пальца Ипполито и Стармака с их маленькой империей?

— Да, черт возьми, да!

— Дашь показания против них в суде?

Красивое лицо Вэнса напряглось в раздумье.

— Ни в коем случае! — заорал он.

Стоун глубоко вздохнул.

— Вэнс, — сказал он.

— Да, Стоун?

— Имеется единственный шанс — совершенно крохотный — что я сумею вытащить тебя без того, чтобы это не стало общественным достоянием.

Вэнс просиял, демонстрируя замечательную работу дантистов.

— Я знал, Стоун, что ты можешь это сделать.

— Я не сказал, что могу. Я сказал, что есть малюсенький шанс. И это значит, что ты должен будешь рассказать налоговикам и ФБР абсолютно все.

— Хорошо, если только это не просочиться в прессу.

— И это также означает, что ты должен навсегда распрощаться с теми полутора миллионами долларов.

— В самом деле?

— В самом деле! И при всем этом не исключена вероятность того, что федералы пошлют тебе повестку, и ты будешь обязан дать показания.

— Я воспользуюсь Пятой поправкой к Конституции! — сказал Вэнс с достоинством.

— Вэнс, это полностью разрушит твою репутацию.

— Разве?

Стоун надеялся заставить Вэнса полностью осознать, что тому предстоит, но не был уверен, что ему это до конца удалось. В конце концов, Вэнс Калдер был звездой киноэкрана.

57

В то время как Вэнс дремал в своем номере, Стоун попытался оценить ситуацию. У него был свидетель, знающий, что происходит в империи Ипполито, но отказывающийся давать показания в суде. Более того, теперь, когда Стоун объявил себя адвокатом Вэнса, он, в какой-то степени, утратил силу убеждения, лишившись возможности угрожать кинозвезде обращением к таблоидам. Он собирался «сдать» Вэнса федералам и, в то же время, хотел знать, что те могут дать Вэнсу в обмен на его информацию. Он позвонил Хэнку Кэйблу в ФБР.

— Хэлло, Хэнк, беспокоит Стоун Баррингтон.

— Привет, Стоун.

— Есть что-либо новое?

— Шифровальщики работают над кассетами, которые мы записали в компании Барона, но санкция на прослушивание вот-вот истечет, а мы еще не готовы, и не уверен, что получим дополнительное время.

— Может, я могу помочь.

— Надеюсь. Похоже, мы уперлись в стенку, если только дешифровальщики не выдадут нам на закуску что-нибудь эдакое.

— Ты знаком с главным следователем налоговой службы Лос-Анджелеса?

— Само собой. Мы общаемся время от времени.

— Я хотел бы сегодня встретиться с вами обоими, и как можно скорее.

— Стоун, если ты подождешь минуточку, может, я сумею поймать его по другой линии.

— Конечно.

Стоун выждал пару минут.

— Ты еще здесь?

— Да.

— Как насчет ланча? Ты платишь.

Стоун назвал ему свой телефон в Бел-Эйр.

— Через час?

— До встречи.

Стоун разъединился и позвонил Рику Гранту.

— Рик, у меня ланч с Хэнком Кэйблом и налоговиком. Не желаешь присоединиться к нам в моем номере?

— Почему бы и нет. О чем будет речь?

— Думаю, и тебе кое-что перепадет, но, предупреждаю, большая часть пирога достанется федералам.

— Что еще?

— Можешь появиться через час?

— Конечно, но ты должен немного меня просветить перед тем, как мы встретимся с федералами.

— Вряд ли сейчас это имеет смысл. От тебя потребуется только умение слушать и прикрыть меня, когда попрошу.

— Буду слушать и прикрою, если смогу. Но, если там будет все официально, то мне надо будет защищать интересы моего департамента.

— В утешение, могу заверить, твой департамент получит больше, чем тебе дали бы федералы, если бы я не оказался посередине. По крайней мере, у меня есть то, чего они хотят. Я всего лишь хочу узнать, как сильно они этого хотят.

— О\'кей, я тебе доверяю.

— Увидимся через час. — Стоун повесил трубку, пошел в офис администрации и одолжил компьютер. Ему с удовольствием помогли.

— Кстати, мистер Баррингтон, вам несколько раз звонили, но по вашей просьбе я говорила, что вас здесь нет, — сказала женщина за стойкой.

— Они представлялись?

— Нет, сэр.

— Я так и думал. — Стоун сел за компьютер, быстро составил текст документа и распечатал несколько копий, потом вернулся к себе в номер. Появился Вэнс.

— Какие новости? — спросил он.

— Я пригласил на ланч несколько человек, и хотел бы, чтобы ты держался подальше, пока не понадобишься. Почему бы тебе не заказать ланч к себе в номер и не поесть?

— О\'кей.

— И не выходи. Кто-то звонил в гостиницу и спрашивал меня, и я думаю, мы оба знаем, кто это мог быть.

— Не беспокойся. Я буду на месте.

— Вэнс, если я приглашу тебя на эту встречу, это будет означать, что пришло время все рассказать этим людям, ты меня понимаешь?

— Да, и рассчитываю, что ты защитишь мои интересы.

— Я объясню все перед тем, как попрошу тебя высказаться.

— Хорошо, но помни, ни дачи показаний, ни публичного оглашения моего участия.

— Конечно, — сказал Стоун.

Хэнк Кэйбл вместе с другом из фискальной службы пришли в назначенное время. Мужчина выглядел совсем не так, как Стоун представлял себе. Он был высок, с сединой на висках, лет пятидесяти с небольшим и был больше похож на судью.

— Стоун, познакомься, это Джон Рубенс, — представил Кэйбл. — Он возглавляет следственное подразделение налоговой службы южной Калифорнии.

Мужчины пожали друг другу руки, потом прибыл Рик Грант, и его представили тоже. Вскоре появился официант с салатом из омаров, который Стоун заказал на всех, и с двумя бутылками очень хорошего калифорнийского шардоне. Ланч был сервирован на террасе Стоуна. После того, как все поели и выпили вино, был подан кофе.

— Ну, джентльмены, настало время рассказать, почему я накормил вас сегодня таким хорошим ланчем, — сказал Стоун.

— Слушаем, — ответил Рубенс. — И спасибо за ланч.

— У меня есть клиент — человек, который может оказаться важным свидетелем очень большого обвинения, — начал Стоун.

— В каком преступлении? — спросил Рубенс.