– Найдите доктора Лазаруса. Он подтвердит.

Несмотря на внушительный антураж в составе трех министров кабинета и старших сотрудников его аппарата, летевших сейчас в носовом отсеке, премьер-министр во время пребывания в Вашингтоне виделся почти исключительно с Артуром Лексингтоном.

Сзади послышался звук отодвигаемого стула. Человек обошел стул с Веселовским и встал прямо перед ним.

– Хорошо, – сказала Маргарет. – Я пошлю его тебе. Эллиот Прауз, вошедший в салон из носового отсека после ухода Маргарет, был одним из двух помощников премьер-министра. Молодой, привлекательной атлетической внешности, состоятельный и поэтому независимый с финансовой точки зрения обладатель диплома об отличном окончании Макгиллского университета, он проходил в этой должности политическую стажировку, что в наши дни стало довольно распространенным среди тех молодых людей, чьи устремления имели целью куда более высокие посты. Через несколько лет он подаст в отставку и выдвинет свою кандидатуру в члены палаты общин.

– Смотри у меня, Абраша, – сказал Петр Андреевич Толстой, прибывший в Вену тайно, и добавил вслед Румянцеву: – Пошлю спросить у доктора. Если он подтвердит, значит, и все остальное – правда. Тогда иди на все четыре стороны со своим полюбовничком. И чтобы я тебя больше нигде и никогда не видел. А уж Петр Алексеевич про твои художества узнает.

Пока же партия на всю катушку пользовалась его умом и знаниями, а он, в свою очередь, получал уникальную возможность изучать внутреннее устройство исполнительной власти, что в конечном итоге сократит ему путь к министерскому креслу.

Потом он наклонился к самому уху Веселов-ского:

Джеймс Хауден так и не смог определить для себя, насколько ему по сердцу Прауз, который временами бывал невыносимо, раздражающе серьезен. Однако сейчас, в упоении успехом вашингтонских переговоров, премьер-министр решил блеснуть широтой и щедростью души. Приглашающим жестом руки указав помощнику на кресло напротив, он поинтересовался:

– А может, и не узнает, если откупишься от меня, понял ли?

– Итак, Эллиот? Вижу, вы чем-то озабочены?

– Понял, – прошептал бывший резидент царя.

– Да, сэр. – Прауз аккуратно разместился на краешке кресла, конечно, как всегда, с выражением необычайной серьезности. – Если помните, я начал докладывать вам вчера…



– Помню, помню, – подтвердил Хауден, – и очень сожалею, что не дослушал. Возникли особые проблемы – часть из них вам известна – и я просто не смог уделить времени…

Вена. 1717 г.

Ему показалось, что молодой собеседник начинает проявлять признаки нетерпения. Ну-ну, этому тоже следует научиться, если хочешь заниматься политикой, – привыкнуть к бесконечным разговорам, по большей части пустым и ненужным, но это уж издержки производства, так сказать.

– Мне звонили мистер Ричардсон и мисс Фридмэн, – сообщил Эллиот Прауз. – По поводу того дела в Ванкувере. По линии иммиграционной службы.

Дворец вице-канцлера фон Шенборна

– Помилуйте, ради Бога! – взорвался Джеймс Хауден. – Я об этом уже столько наслушался, что на всю жизнь хватит!

Гуго Шлегель внимательно следил за хозяином. Граф фон Шенборн сидел, опустив свой массивный второй подбородок на кружевной воротник, и меланхолично вертел в пальцах изящный золотой ножик для разрезания бумаг. Гуго ждал. Страх, который он испытывал перед своим величественным хозяином двадцать лет назад, давно сменился верностью младшего старшему, хотя по возрасту они не особенно отличались.

– Судя по всему, в Оттаве, кажется, придерживаются другого мнения. – Прауз просмотрел какой-то лист в папке, которую он принес с собой.

– Так-так, – пробормотал вице-канцлер. – Несчастный Веселовский. Знаешь, он ведь приезжал ко мне, чтобы предупредить о приезде русских. Ты опередил его всего на полдня с новостью.

Хауден вспылил:

Шлегель кивнул. Он сидел с прямой спиной, сложив искалеченные руки в перчатках на коленях. Другому слуге ни за что не позволили бы скрывать свои руки при хозяине, но фон Шенборн лично разрешил Гуго не снимать перчаток – может быть, ему претил вид исковерканных пальцев. А может, не хотел вспоминать обстоятельства, при которых это произошло.

– Неужели людям больше нечем занять свои куриные мозги? Они разве не знают, что в мире происходят еще и другие события – причем куда поважнее!

– И кто же тот вельможа? – спросил сам себя вице-канцлер. – Что за напасть. Впрочем, если он действительно большой человек, то непременно обратится в канцелярию. Вероятно, он привез послание от царя, иначе зачем было бы присылать сюда человека его ранга? Вена и так наводнена сейчас русскими шпионами и подкупленными ими людьми.

Объявление о союзном акте начисто вытеснит с газетных страниц всю эту трескотню об иммиграции. Когда он выступит с сообщением, у газет и места-то ни для чего больше не найдется. Однако сейчас еще слишком рано…

– Я ничего не могу ответить вам, сэр, по этому поводу, – самым серьезным тоном заявил Прауз, который неизменно буквально понимал все вопросы, в том числе и риторические. – Но у меня есть все данные на сегодняшний день относительно поступивших на ваше имя телеграмм и почты, касающихся упомянутого предмета, сэр.

– Что делать с царевичем? – спросил Гуго.

– Докладывайте, – соизволил Хауден.

– Да, это проблема. Если они выбили из Веселовского все, что он знает или может знать, то царевичу глупо было бы оставаться в Эренборге. Царь определенно знает, что его сын приехал в Вену, тут ничего не поделаешь. Императору ничего не остается делать, как притворяться, будто это – внезапный частный визит. И что он совершенно не собирается предоставлять царевичу убежище, а уж тем более потакать его планам дождаться смерти отца, чтобы потом поставить его на престол и сделать Россию своим протекторатом. По правде говоря, император Карл вовсе не собирался ничего такого делать. Все это – планы принца Евгения.

– С момента вашего отлета из Оттавы и по сегодняшнее утро на ваше имя поступило двести сорок телеграмм и триста тридцать два письма. За исключением двух телеграмм и восемнадцати писем, все остальные содержат выступления в защиту того человека на судне и критику правительства.

– Пока царевич в Эренборге, русским его оттуда не достать, – заметил Гуго. – Мы можем усилить охрану, чтобы русские не смогли выкрасть пленника, даже если бы вдруг рискнули.

– И то ладно, – проворчал Хауден, – хотя бы двадцать человек в своем уме отыскалось.

– Император не станет усложнять отношения с Петром, – возразил фон Шенборн.

– Произошли также некоторые новые события. – Прауз вновь сверился со своими записями. – У этого человека на судне, как оказалось, есть адвокат, который позавчера добился ордера ниси. Слушание состоится в Ванкувере сегодня днем.

– Мы боимся русских гренадеров? – усмехнулся начальник шпионов вице-канцлера.

– Ничего не выйдет, – скучающе заявил Хауден. – Древняя юридическая уловка, я сам ею сколько раз пользовался.

– Мы боимся союзов, которые может заключить Петр. И мы боимся, что при очередной турецкой угрозе он не придет нам на помощь. Ты забываешь – Россия граничит с Османской империей. Они вполне могут ударить по султану в тот момент, когда тот снова будет угрожать нашим границам. Один раз турки чуть не взяли этот город, помнишь?

– Да, сэр. Насколько я понимаю, в Оттаве придерживаются такого же мнения. Однако мистера Ричардсона очень беспокоят масштабы и тон газетных публикаций. Он просил меня доложить, что статьи неуклонно увеличиваются в размерах, и большинство из них помещается на первых полосах. Некоторые из ежедневных газет Востока направили в Ванкувер для освещения этого дела собственных корреспондентов. Опубликовано четырнадцать редакционных статей с критикой вашего заявления перед отлетом в Вашингтон. Мистер Бонар Дейтц также при любой возможности выступает с заявлениями, содержащими нападки на правительство. Как выразился мистер Ричардсон, “оппозиция раздувает шумиху”.

Гуго серьезно кивнул.

– А что, он думал, они станут делать? – сердито буркнул премьер-министр. – Поддержат нас дружными аплодисментами?

– По правде говоря, я не знаю, что он думал по этому поводу, – удрученно признался Прауз.

– Но император также не может выдать царевича отцу, потому что в глазах других правителей это будет выглядеть как настоящая трусость. Я уже не говорю, что все они связаны родственными связями. Императора просто не поймут. И черт бы с ним! Но всегда надо учитывать фактор будущего – выдача Алексея отцу всегда может быть использована как повод при малейшем обострении с любым европейским домом.

– Слушайте, а почему вы должны отвечать на каждый вопрос? – в раздражении сорвался Хауден.

Гуго пожал плечами. Этот довод был уже выше его компетенции.

– Я всегда полагал, что вы ждете ответов на свои вопросы, – тон молодого человека выражал вежливое недоумение.

– В любом случае наследник русского царя должен исчезнуть из Эренборга, – решительно сказал фон Шенборн. – Мы отправим его на юг. Объясним, что воздух замка не подходит для его спутницы, раз уж она имела счастье забеременеть от царевича.

Несмотря на охватившую его злость, Хауден невольно улыбнулся.

– Прикажете мне ехать сейчас? – спросил Карл.

– Ладно, вы ни в чем не виноваты. Да и никто, наверное, не виноват, кроме… – премьер-министр оборвал себя, мысли его вернулись к Харви Уоррендеру.

– Увы, ехать придется мне, – тяжело вздохнул вице-канцлер. – Царевич Алексей капризен и не примет никого, кто не соответствует его рангу.

– И еще одно, – услышал он голос Эллиота Прауза. – Мистер Ричардсон просил предупредить вас, что в аэропорту вас ждет куча репортеров со множеством вопросов. Он говорит, что не знает, как вы сможете от них уклониться.

– Но русские могут тоже поехать в Эренборг, – сказал Гуго.

– А я вовсе и не собираюсь уклоняться, – мрачно, чуть ли не угрожающе пообещал Джеймс Хауден. Он посмотрел прямо в глаза своему помощнику. – Вы, говорят, умнейший молодой человек. Так что бы вы мне предложили? – – Ну-у… – в нерешительности заколебался Прауз.

– Зачем?

– Валяйте, – разрешил Хауден.

– Попытаться выяснить, в каких условиях содержится царевич и можно ли его выкрасть.

– Если позволите, сэр, вы необычайно сильны и неотразимы, когда выходите из себя.

– Тогда, – фон Шенборн наставил золотой ножик на своего агента, – ты должен взять людей и задержать русских офицеров. Хотя это может закончиться дракой и даже…

Хауден вновь не удержался от улыбки, но покачал головой.

– Что плохого в том, что русские исчезнут в горах? – спокойно спросил Шлегель.

– Тогда и вы разрешите предупредить вас на будущее – имея дело с прессой, никогда, слышите, никогда не выходите из себя.

Всего через несколько минут, он, похоже, забыл свой собственный совет.

– Но и ничего хорошего. Впрочем, сделаем по-другому. Я прикажу, чтобы мне быстро отобрали самых заядлых драчунов из офицеров. Тогда это будет выглядеть как поединок чести. И вот тут уже действительно ничего не останется, кроме как извиниться и сослаться на горячность равных. А твои люди пригодятся мне в качестве эскорта. Придется ехать тайно, обычную охрану не возьмешь. Так что – действуй.



Это случилось после приземления в Оттаве. Они подрулили, как и все прибывающие спецрейсы, к гражданской части аэропорта, а не к отведенным Королевским ВВС площадкам, откуда взлетал “Вэнгард”. После ухода Эллиота Прауза Джеймс Хауден, забыв свое недавнее раздражение, мысленно ликовал по поводу своего триумфального возвращения домой, несмотря на то что успехом переговоров в Вашингтоне мог поделиться лишь с крайне узким кругом посвященных.

Тироль. Крепость Эренборг. 1717 г.

Глядя в иллюминатор, Маргарет заметила:

– Смотри, какая огромная толпа собралась на обзорной площадке. Думаешь, это они нас встречают?

Фрося проснулась среди ночи оттого, что Алеша громко стонал. Растрепанная, заспанная, она приподнялась, опираясь локтем на подушку. Царевич лежал на спине с широко открытыми глазами.

– Ты что? – испуганно спросила она. – Заболел?

Отстегнув привязной ремень, он наклонился вперед и посмотрел через плечо Маргарет. Действительно, мгновенно определил он, несколько сотен, большинство людей – в темных пальто и шарфах, там, видимо, холодно, передние ряды притиснуты к перилам. Уже прямо на их глазах толпа все пополнялась вновь прибывающими.

– Плохо мне, – громко сказал царевич.

– Вполне возможно, – горделиво ответил он. – В конце концов премьер-министр Канады имеет кое-какой вес, знаешь ли.

– Доктора позвать?

– Надеюсь, нас не задержат. Я что-то немного устала, – пожаловалась Маргарет.

– Нет, не доктора. Боюсь я.

– Думаю, что это ненадолго, хотя мне все же придется сказать несколько слов.

Фрося отерла ладонью пот с его лба и обняла:

Мысленно он уже складывал фразы: ..чрезвычайно успешные переговоры (он мог так сказать, не предваряя событий).., объявление о практических результатах последует через несколько недель.., стремление к более сердечным (лучше не говорить близким) отношениям между двумя странами.., счастлив возобновить давнюю дружбу с президентом…

– Ничего, любый мой, помолись и успокоишься.

\"Что-нибудь в таком духе, – решил он, – отлично подойдет к данному случаю”.

– Нет.

Двигатели смолкли, дверь в фюзеляже самолета распахнулась, к ней подъехал трап. Миновав группу почтительно выжидавших пассажиров спецрейса, Джеймс Хауден и Маргарет вышли первыми.

Он рывком сел на скрипнувшей кровати и уставился на полуоплывшую свечу.

В просветы между облаками неярко светило солнце, по взлетному полю гулял пронизывающий северный ветер.

– Найдет. Даже здесь найдет. Зачем я поехал? Надо было как мать – в монастырь. Пропади оно пропадом. Глупо. Ждать здесь, когда он умрет. Глупо.

Когда они, частично защищенные от порывов ветра, остановились на верхней площадке трапа, Хаудену пришло вдруг в голову, что толпа, стоявшая не более чем в ста ярдах от них, ведет себя странно тихо и спокойно.

Стюарт Коустон спешил ему навстречу, протягивая руку.

Фрося вдруг почувствовала злость – она так страдала от длинной дороги, от тошноты, от скверного характера Алеши – все ради мечты. Ведь повезло же нынешней царице Екатерине – очаровала Петра Алексеевича, выбилась из самого низа на самый верх. Почему бы и ей не стать новой Екатериной? Фрося тяжело перелезла через тощее тело царевича и, ступая босыми ногами по вытертому холодному ковру, подошла к столу, налила целый бокал вина. Черт с ним, пусть хоть успокоится – утром можно будет поговорить спокойно, утешить, вернуть ему надежду.

– Приветствую от всех нас! – сиял он широкой улыбкой. – И добро пожаловать домой!

– На, пей. – Она дала вино царевичу и, пока он пил, смотрела на него, не отрывая взгляда.

– Боже милостивый! – воскликнула Маргарет. – Да нас же всего три дня не было.

– Еще? – спросила она, когда царевич все выпил.

– А нам показалось, много дольше, – заверил ее Коустон. – Мы так скучали.

– Еще.

Пожимая руку Хаудену, Весельчак Стю, понизив голос, прошептал:

Алеша выпил три бокала, прежде чем успокоился. Глаза его потускнели. Он снова сполз на подушки.

– Чудесный, замечательный результат. Вы сделали для страны огромное дело.

– Ничего, – прошептал он. – Отец милостив. Даже если найдет – простит. Я в ноги ему бухнусь. Отрекусь. Пусть в монастырь сошлет, не страшно.

Спускаясь по трапу вслед за Маргарет, Хауден тихо поинтересовался:

– Тебя в монастырь. А меня? – спросила Фрося. – А сыночка нашего?

– С Люсьеном Перро говорили? Министр финансов кивнул.

Она схватила вялую руку царевича и прижала ее к своему животу. Алексей не сопротивлялся. Вино привычно притупило все страхи.

– Как вы и распорядились, по телефону. Перро и проинформировал, но никого больше.

– Да, – медленно сказал он. – Все будет хорошо. В нем – царская кровь.

– Прекрасно! – одобрил Хауден. Они направились к зданию аэропорта. – Завтра проведем заседание кабинета, а сегодня вечером я бы хотел встретиться с вами, Перро, и может, еще кое с кем. Лучше в моем офисе.

– А во мне – нет, – горячо возразила Фрося, снова забралась в кровать и отвернулась к стене. Глаза ее наполнились слезами обиды.

– Неужели обязательно сегодня, Джейми? – запротестовала Маргарет. – Мы оба устали, и я действительно так рассчитывала на спокойный вечер.

– Ну, – пробормотал царевич, неуклюже обнимая ее под одеялами. – Ну, Фрося, все образуется, все будет хорошо.

– Будут у нас еще спокойные вечера, – пообещал ей муж с нетерпеливыми нотками в голосе.

Она не верила ему. Норов Петра был известен – карал он жестоко. До того, как они приехали в Эренборг, Фросе казалось, что все идет хорошо и правильно. И что главное для нее – угодить царевичу. Но теперь следовало составить и запасной план – если неугомонный Алеша вдруг передумает ждать императорской короны отца и вернется в Россию.

– Может, заглянете к нам, Маргарет, – предложил Коустон. – Дэйзи будет рада.



– Спасибо, Стю, – покачала головой Маргарет. – Только не сегодня.

Тироль. Деревня Хохштайн,

Они были на полпути к зданию аэропорта. Позади них по трапу спускались остальные пассажиры спецрейса.

постоялый двор. 1717 г.

И вновь премьер-министр обратил внимание на безмолвно разглядывавшую их толпу. С некоторым недоумением обронил:

Четыре всадника гуськом поднимались по заметенной снегом горной дороге. Если бы не едва торчащие из сугробов деревянные столбики, когда-то выкрашенные в зеленую и красную полоску, а теперь выцветшие, легко можно было бы сбиться с пути в налетевшей метели и угодить на крутой склон. Всадники походили на косматых шатунов-медведей – в облепленных снегом шубах и больших шапках, закутанные в толстые шарфы. В них трудно было узнать четырех русских офицеров, еще недавно вольготно хозяйничивших в доме Веселовского.

– Уж очень они как-то тихо себя ведут, а?

Наконец, когда уже стало темнеть, за поворотом показался высокий забор с воротами. Сзади на горе курились трубами домики деревни Хохштайн. Ехавший впереди остановил лошадь у ворот, соскочил на землю и с трудом открыл одну створку, пропуская товарищей.

На лице Коустона появилось выражение озабоченности.

Офицеры ввалились в таверну, снимая и отряхивая шапки. Высокий с безусым строгим лицом крикнул на ломаном немецком, чтобы лошадей отвели в конюшню, вытерли досуха и насыпали овса. Потом все четверо прошли к большому столу у очага, скинули шубы и расселись по лавкам, переговариваясь между собой тихо на своем языке.

– Мне рассказывали, что туземцы здесь настроены недружелюбно, – и добавил:

– Демонстрация организованная, их привезли в автобусах.

Хозяин послал сына к лошадям, а сам подошел, заложив руки за спину.

И в этот момент, словно слова министра послужили сигналом, разразилась буря.

– Что же господа поехали в такую метель? – спросил он укоризненно. – Переночуйте у нас. Завтра к утру лошади отдохнут, двинетесь дальше.

– Принеси мяса и горячего вина, – приказал говоривший по-немецки. – И хлеба побольше.

Сначала понеслись душераздирающие вопли, свист и мяуканье. Потом послышались выкрики, в которых уже можно было разобрать отдельные слова вроде “Сквалыга!”, “Диктатор!”, “Бездушный подонок!”. “Выбросим тебя вон!”, “Недолго тебе быть премьер-министром!”, “Подожди до следующих выборов!\"

– Вы венгры? – спросил трактирщик.

В тот же момент над толпой взметнулись плакаты. До поры до времени их прятали, но теперь буквы бросились Хаудену в глаза:

– Нет, – коротко ответил офицер, показывая, что не расположен болтать с хозяином трактира.



Тот пожал плечами и отошел от стола. Его жена, дородная Эльза, принесла с кухни большую сковородку жареных колбас для компании, прибывшей двумя часами ранее – тоже офицеры, только из Вены. Впрочем, был с ними и один штатский, хотя он тоже был похож на военного, только сменившего мундир на кафтан.

МИНИСТЕРСТВО ИММИГРАЦИИ –

Капитан Румянцев проводил взглядом сковороду и тогда приметил в темном углу компанию венцев, старательно не смотревших в их сторону. Наклонившись к товарищам, он тихо сказал:

КАНАДСКОЕ ГЕСТАПО

– Сдается мне, нас тут ждут. Не знаю, как они унюхали. Но будьте готовы.

ВПУСТИТЕ ДЮВАЛЯ: ОН ЗАСЛУЖИЛ ШАНС

ИЗМЕНИТЕ ДРАКОНОВСКИЕ

Один из его подчиненных кивнул. Румянцев заказал трубки с табаком. Трубки явились вместе с чайником вина, но капитан запретил пить натощак, чтобы не захмелеть. Он нервничал и время от времени поглядывал в сторону венцев, которые тоже перешептывались и исподтишка бросали на русских короткие острые взгляды. Только человек в кафтане не обращал внимания на новоприбывших. Он сидел у полузанесенного снегом окошка и смотрел на улицу. На столе лежали его руки – в перчатках. Вдруг Румянцев увидел, как этот человек встал, накинул лежавший рядом овчинный полушубок и быстро вышел наружу.

ЗАКОНЫ ОБ ИММИГРАЦИИ

Сделав равнодушное лицо, Румянцев встал и громко, не смущаясь, спросил у хозяина, где отхожее место. Потом как был, не надев шубы, вышел наружу и, встав прямо под снегопадом, за угол дома, различил в снегу большую карету на полозьях, окруженную всадниками. Человек из таверны, приоткрыв дверь экипажа, о чем-то переговаривался с тем, кто сидел внутри.

ОТСЮДА БЫ ПРОГНАЛИ



САМОГО ИИСУСА ХРИСТА

– Русские уже здесь, – говорил Гуго вице-канцлеру, кутавшемуся в соболью шубу. – Я отобрал головорезов, соскучившихся по хорошей драке. Но все они – дворяне, так что у русских не будет никакой возможности отказаться от потасовки.

КАНАДЕ НУЖЕН ДЮВАЛЬ,

– Очень хорошо, – кивнул фон Шенборн. – Теперь садись ко мне.

А НЕ ХАУДЕН

– Но… – начал Гуго. – Я могу тут понадобиться…

В ОТСТАВКУ

– Ты нужен мне в Эренборге, если царевич заупрямится, – отрезал вице-канцлер. – Обстоятельства изменились.

БЕССЕРДЕЧНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО



Гуго беспокойно оглянулся на дверь таверны, но ослушаться хозяина не посмел. Он нырнул в карету и закрыл дверь, усевшись напротив фон Шенборна. Экипаж тут же дернулся и покатил.

Стиснув челюсти, премьер-министр спросил Коустона:

– Помните того важного русского, что прибыл инкогнито? – спросил вице-канцлер. – Это некто Петр Толстой, личный порученец русского царя. Он действует решительно, не жалея средств. В один день добился аудиенции у императора Карла и вручил ему письмо от царя. Наш император… – Он помолчал, подыскивая подходящее слово, а потом махнул рукой в толстой перчатке. – Похоже, наш император несколько перепугался. Хотя тон письма уважительный, но Петр не завуалированно намекает, что в случае отказа допустить его посланника к царевичу дело может кончиться военными действиями. На словах же Толстой передал, что ему известно местонахождение Алексея. И он просит допуска в крепость Эренборг. Несомненно, русские офицеры посланы им, чтобы предупредить наше намерение перевезти русского царевича. Проследить, куда мы его отправим.

– Вы знали об этом?

Гуго кивнул.

– Брайан Ричардсон предупредил, – с убитым видом признался министр финансов. – По его сведениям, все это закуплено и оплачено оппозицией. Но, честно говоря, я не предполагал, что будет так скверно.

– Так что, если твои головорезы упустят русских или по крайней мере не задержат их хотя бы на сутки…

Премьер-министр проследил взглядом за телекамерами, которые дружно развернули свои объективы в сторону плакатов и завывающей толпы. Сегодня вечером эту сцену увидит вся страна.

Фон Шенборн покачал головой.

Им ничего не оставалось делать, как продолжать идти к зданию аэропорта под нарастающий рев злобных выкриков. Джеймс Хауден взял Маргарет за руку и выдавил из себя улыбку.

Румянцев вернулся в таверну и тут же увидел, как один из венцев направляется к столу, занятому русскими. Венец возмущенно кричал, что варвары недостойны сидеть в одной комнате с офицерами Империи. И что раз они не хотят пить за здоровье императора Карла, то он, Георг фон Зайден, вобьет им бокалы в глотки. Его товарищи уже выбирались из-за стола, хватаясь за рукояти палашей.

– Веди себя, словно ничего не случилось, – настойчиво прошептал он. – И не беги так.

– Что вы желаете? – громко спросил Румянцев.

– Пытаюсь, – пробормотала Маргарет. – Но с трудом.

– Драться! – крикнули сразу два австрияка.

Когда они вошли в здание аэропорта, улюлюканье приутихло. Их ждала группа репортеров, позади них маячила высокая фигура Брайана Ричардсона.

– Здесь? – спросил Румянцев, обводя помещение таверны рукой.

Хаудены остановились, и какой-то репортер, совсем мальчишка, тут же выпалил:

– Боже мой! – выскочил между ними хозяин таверны. – Господа! Если вы намерены драться, то к вашим услугам прекрасный двор. Я велю вынести туда стол с вином.

– Премьер-министр, сэр, не изменили ли вы свою точку зрения на дело Дюваля?

Румянцев быстро взглянул на него – похоже, тут всё было уже заранее подготовлено. Засада.

И это после Вашингтона.., после переговоров на высшем уровне.., после демонстрации подчеркнутого уважения со стороны президента.., после его личного успеха… Подобный первый вопрос был последним унижением. Опыт, мудрость, осторожность мигом покинули Хаудена, и премьер-министр с нескрываемым гневом заявил:

– Хорошо, – спокойно сказал русский капитан. – Хотя в нашей стране дуэли запрещены, драться мы любим.

– Нет, я не изменил своей точки зрения, и очень маловероятно, что когда-нибудь это сделаю. То, что здесь сейчас произошло, – на тот случай, если вы не заметили, – есть заранее спланированная политическая демонстрация, устроенная безответственными элементами. – Карандаши репортеров торопливо бегали по блокнотам, а Хауден тем временем продолжал:

Он подошел к своим офицерам и что-то тихо им сказал. Они молча кивнули и встали из-за стола.

– Эти элементы – мне нет нужды называть их по именам – используют данный пустяковый вопрос в попытке отвлечь внимание общественности от успехов и достижений правительства в куда более важных сферах. Более того, должен вам сказать, что пресса, продолжая раздувать этот незначащий вопрос в тот момент, когда стране предстоят действительно ответственнейшие и великие решения, либо введена в заблуждение, либо проявляет безответственность, либо и то, и другое вместе.

Он увидел, как Брайан Ричардсон почти в трагическом отчаянии умоляюще трясет головой. Ладно, отмахнулся про себя Хауден, пресса достаточно часто делает по-своему, а иногда нападение есть лучшая защита. Однако, слегка остыв, он продолжал уже более сдержанно:

– Победивший оплачивает все, как за живых, так и за мертвых, – предложил Румянцев хозяину таверны.

– Вы наверняка помните, джентльмены, что я уже отвечал терпеливо, пространно и подробно на вопросы по этому поводу всего три дня назад. Но если вы успели забыть, я должен вновь подчеркнуть, что правительство твердо намерено неукоснительно следовать правовым нормам, как они зафиксированы в законе об иммиграции.

– Хочешь нас разорить? – спросил венец, начавший ссору.

Кто-то со зловещим спокойствием спросил:

– Ерунда, Георг, – отозвался его коренастый товарищ с рыжими усами. – Мы срежем кошельки с их поясов!

– Хотите сказать, что оставите Дюваля гнить на судне?

– Меня этот вопрос не касается, – отрезал премьер-министр.

– Шубы долой! – крикнул в ответ Георг. – Мы не успеем замерзнуть.

Фраза была катастрофически неудачной – он имел в виду, что данное дело находится вне его компетенции. Однако упрямство не позволило ему взять свои слова обратно и пуститься в объяснения.

К вечеру эта фраза облетела всю страну от побережья до побережья, ее цитировали телевидение и радиовещание, а редакторы утренних газет озаглавили – с незначительными вариациями – отчеты о прибытии премьер-министра следующим образом:

Австрияки вывалили во двор и выстроились у стены, ожидая своих противников. Русские вышли следом. Они надели шубы, как будто вовсе и не собирались драться, а просто хотели посмотреть на чужую дуэль. Георг фон Зайден переглянулся со своим рыжеусым товарищем и расхохотался.



ДЮВАЛЬ: ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

– Ну что же! – громко крикнул он. – Так вы больше похожи на медведей. Когда мы зарубим вас, то снимем и эти шкуры.

\"НЕ КАСАЕТСЯ”, ПРЕССА,

Он выхватил свой палаш. Его товарищи сделали то же самое.

ОБЩЕСТВЕННОСТЬ – “БЕЗОТВЕТСТВЕННЫ”.

– Давайте! – заорал Георг. – Покажите нам ваши зубочистки.

ВАНКУВЕР, 4 ЯНВАРЯ

В ответ стоявший перед ним русский вынул из-под шубы пистолет. Георг фон Зайден от возмущения замер на месте.

Глава 1

– Это еще что такое! – крикнул он. – У нас дуэль.



Лайнер с премьер-министром на борту приземлился в аэропорту Оттавы за несколько минут до половины второго дня по восточному поясному времени. В этот момент в Ванкувере, находящемся четырьмя провинциями и тремя часовыми поясами западнее, еще было утро. Время близилось к половине одиннадцатого – на этот час в кабинете судьи было назначено слушание по ордеру ниси, от которого зависели свобода и будущее Анри Дюваля.

Соперник, не отвечая, спустил курок. В тишине резко грохнул выстрел, эхо пошло гулять среди склонов. На месте лица у венца образовалась кровавая каша, и он рухнул, пропитывая снег кровью, от которой шел густой пар. Потрясенные австрияки с ужасом смотрели, как остальные русские поднимают свои пистолеты – по два у каждого.

– А почему в кабинете судьи? – Дан Орлифф недоумевающе смотрел на Элана Мэйтлэнда, которого сумел перехватить в переполненном коридоре второго этажа здания Верховного суда провинции Британская Колумбия. – Почему не в зале судебных заседаний?

– Убийство! – закричал рыжеусый. Загрохотало, и он отлетел к стене. Все было кончено в несколько секунд.

Элан минуту назад вошел с улицы, где разгулявшийся за ночь злой резкий ветер бил город ознобной дрожью. Здесь, в теплом здании, вокруг него бурлил людской поток: спешащие адвокаты в разлетавшихся мантиях, еще адвокаты, таинственным шепотом совещавшиеся с клиентами, судейские чиновники, репортеры – последних сегодня было гораздо больше, чем обычно, что еще раз подтверждало растущий интерес к делу Дюваля.

– Петька, – сказал капитан Румянцев. – Добей, кто живой.

– Фактически-то слушание состоится в зале судебных заседаний, – торопливо ответил Элан. – Послушайте, я не могу задерживаться, нас должны вызвать буквально через несколько минут.

Он с тревогой отметил, что Дан Орлифф уже раскрыл блокнот и нацелил в него карандаш. За последние несколько дней, с первой статьи Орлиффа, это стало знакомой картиной. Вчера, например, после того, как стало известно, что он подал ходатайство о вынесении судом распоряжения доставить Дюваля для рассмотрения вопроса о законности его задержания, его просто засыпали вопросами. Уверен ли он в своих аргументах? Какого результата ожидает? Если такое распоряжение будет вынесено, то что потом?

Один из офицеров с кинжалом начал обходить мертвых, нанося каждому точный и быстрый удар в сердце.

Он уклонился от ответов на большинство вопросов, ссылаясь на профессиональную этику. В любом случае, заявил Элан, он не имеет права обсуждать дело, находящееся в судопроизводстве. Он также помнил об устойчивой неприязни, с которой судьи относятся к ищущим популярности адвокатам, и в этом плане внимание прессы только ставило его в весьма неловкое положение. Однако, судя по заголовкам, ни одно из этих соображений не трогало ни печать, ни радио, ни телевидение…

– Дурачье, – сплюнул капитан Румянцев. – Дуэлянты паршивые.

К тому же вчера, начиная со второй половины дня, ему со всех концов страны стали поступать телефонные звонки и телеграммы. Исходили они от совершенно незнакомых ему людей – о большинстве из них он никогда в жизни и не слышал, хотя и попалось несколько известных всем звонких имен. Все они желали ему успеха, несколько человек предложили деньги, и он неожиданно для себя обнаружил, что глубоко тронут тем, что бедственное положение какого-то одинокого скитальца смогло, несмотря ни на что, вызвать столь искреннее участие.

Они вернулись в таверну и некоторое время в молчании ужинали.

Буквально через мгновение после того, как Элан приостановился переброситься словом с Даном Орлиффом, их обступили другие репортеры. Один из приезжих журналистов, которого Элан вспомнил по вчерашней беседе – из монреальской “Газетт”, кажется, поддержал просьбу Орлиффа:

– Да, объясните, что это за чертовщина с кабинетом? Элан решил, что ему следует уделить им минуту-другую. Перед ним стояли не обычные судебные репортеры. А пресса крепко помогла ему, когда он нуждался в помощи…

– Где трактирщик? – спросил тот, кому капитан поручил проверить убитых.

– Все дела, кроме официальных судебных процессов, – торопливо начал объяснять он, – решаются не в зале судебных заседаний, а в кабинете судьи. Однако поскольку обычно к слушанию назначается столько вопросов и привлекается так много народу, то судья переходит в зал судебных заседаний, который на это время становится его кабинетом.

– И вправду чертовщина какая-то, – раздался за спиной Элана чей-то насмешливый голос. – Как там эта старая поговорка насчет “закон – дурак”?

– Сбежал, наверное.

Элан усмехнулся:

Еще через несколько минут Румянцев вдруг дернул головой.

– Если я вам сейчас ее напомню, вы же потом будете на меня ссылаться.

– Тихо!

Стоявший прямо перед ним коротышка спросил:

– А Дюваль сегодня будет?

Он напряженно вслушивался в тишину.

– Нет, – ответил Элан. – Он все еще на судне. И сойти с него он сможет только тогда, когда будет вынесено окончательное решение суда в связи с ордером ниси. То есть когда мы получим распоряжение доставить его в суд для рассмотрения законности его задержания. Для этого и проводится сегодняшнее слушание.

– Что?

Том Льюис протиснул свое приземистое, коренастое туловище сквозь толпу репортеров и настойчиво потянул Элана за рукав:

– Пошли скорее, мужик!

– Лошади.

Элан взглянул на часы – уже почти половина одиннадцатого.

– Все, – решительно объявил он журналистам. – Нам пора идти.

Петр вскочил и исчез за дверью. Его ждали в напряженном молчании. Наконец Петька вернулся – весь покрытый снегом и растерянный.

– Удачи, дружище, – пожелал ему корреспондент, как вспомнилось Элану, информационного агентства. – Мы все за вас болеем.

– Нет лошадей!

Как только за последним вошедшим закрылась дверь, клерк возвысил голос:

– К порядку!

– Сука трактирщик! – зло процедил капитан. – Следы остались?

Позади клерка появилась костлявая фигура судьи Уиллиса, быстрыми шагами пересекавшего небольшой квадратный зал судебных заседаний. Он взошел на судейский помост, церемонно поклонился адвокатам – в ближайшие полчаса их пройдет перед ним не менее двадцати – и, не глядя, ловко опустился в подставленное клерком кресло.

– До задней калитки и чуть дальше – но там же снег валит. Если даже прямо сейчас выйдем, скоро потеряем.

Склонившись к Элану, Том Льюис свистящим шепотом предположил:

– Если этот парень когда-нибудь запоздает с креслом, вот потеха-то будет!

Румянцев кивнул.

На мгновение судья обратил взгляд в их сторону: суровое угловатое лицо, кустистые седые брови, пронзи-, тельные пытливые глаза, так хорошо запомнившиеся Элану. Поначалу он подумал, что судья расслышал замечание Тома, но потом решил, что это совершенно невозможно. Судья же Уиллис коротким официальным кивком головы дал клерку сигнал к началу процедуры.

– Тогда ночуем здесь. Завтра пойдем в деревню. Будем допрашивать местных. Либо найдем наших лошадей, либо заберем местных.

Оглядывая обшитый дубовыми панелями зал, Элан отметил, что пресса целиком заняла два ряда мест поближе к судейскому помосту на противоположной стороне центрального прохода. С той стороны, где сидели они с Томом, устроились их коллеги-адвокаты – некоторые в последний раз пролистывали бумаги в папках, готовые к тому моменту, когда выкликнут их вопрос. Элан только успел повернуть голову к двери, как она открылась и в зал вошли пять человек.

Первым, явно чувствуя себя неуверенно в незнакомой обстановке, робко ступал капитан Яабек, в голубом саржевом костюме, с плащом, перекинутым через руку. С ним в ногу шел пожилой элегантно одетый мужчина, в котором Элан признал одного из партнеров по юридической фирме, специализировавшейся в области морского права. Это был, очевидно, адвокат судоходной компании. Они сели позади репортеров; адвокат, с которым Элан однажды встречался, дружелюбно ему кивнул, а капитан Яабек с легкой улыбкой склонил голову в вежливом поклоне.

– А с мертвяками что? – спросил успокоившийся Петр. – Оставим? Так завтра будем о них спотыкаться.

Вслед за ними шествовало трио: Эдгар Крамер, облаченный в безукоризненно отутюженный, как всегда, костюм в едва заметную полоску, из нагрудного кармана сверкал краешек ослепительно белого платка. Вторым шел крепко сложенный тип с холеной ниточкой усов, который на ходу о чем-то переговаривался с Крамером, видимо, догадался Элан, чиновник иммиграционной службы. Третий, грузный, заметный субъект, судя по уверенному виду, с которым он вошел в зал судебных заседаний, вне всяких сомнений, был еще одним адвокатом.

Румянцев нехорошо прищурился.

Перед судейским помостом началась обычная жатва сегодняшнего урожая ходатайств, клерк называл одно дело за другим. Услышав имя своего клиента, адвокат вставал и лаконично излагал свои доводы. Обычно судья задавал один-другой дежурный вопрос, затем кивал в знак удовлетворения ходатайства.

– Сбрось их в колодец. Если трактирщика и не найдем, так хоть подарочек ему оставим, на память о себе.

Том Льюис больно ткнул локтем Элана.

– Вот это и есть твой приятель Крамер – ну, тот, с кислой физиономией?

Элан кивнул.

Том повернул голову, чтобы разглядеть других, и тут же быстро посмотрел на Элана, губы его вытянулись трубочкой в беззвучном свисте. Он прошептал:

– А ты видел, кто с ним?

– Пижон в сером костюме? Что-то я его не узнаю. А ты?

5. Тайна Сухаревской башни

– Еще как! – прикрыв ладонью рот, с жаром заверил его Том. – Не кто-нибудь, а сам А. Р. Батлер. Так, они будут палить по тебе из главного калибра. Сбежать не хочешь?

– Если откровенно, – прошептал Элан, – то очень. А. Р. Батлер – имя, с которым нельзя было не считаться. Один из самых процветающих судебных адвокатов в городе, он пользовался громкой репутацией, которую заслужил совершенным искусством в области юриспруденции, его вопросы и доводы могли быть убийственными. Обычно он брался исключительно за крупные дела. “Министерству по делам иммиграции, – предположил Элан, – пришлось положить немало сил на уговоры плюс весьма увесистый гонорар, чтобы заручиться его услугами”. Появление Батлера, обратил внимание Элан, вызвало живой интерес и среди репортеров. Клерк монотонно пробубнил: