Глава 31



Мы с Жан-Клодом почти дошли уже до двери спальни, когда из холла к нам подошел расстроенный Год. Год[24]— это сокращенно от Годфредо, но он был достаточно высок, накачан, да и просто очень большой, чтобы такое прозвище совсем уж казалось забавным. Он был темнокожим испанцем, и кроме него у нас был только один такой же внушительный охранник, Дино, но там, где Дино был медлителен как чрезвычайно мощная гора, Год был быстр настолько же, насколько был огромен. Дино ударил бы тебя сильнее, но Год бил бы тебя быстрее и чаще.

— Прошу прощения, Жан-Клод, Анита, но до отъезда Ашер хотел бы повидаться с Жан-Клодом.

Жан-Клод вздохнул и сжал мне руку:

— Если хочешь, я отклоню его просьбу.

Я посмотрела на него, пытаясь прочесть выражение его лица. Мне следовало бы догадаться раньше.

— Если хочешь увидеться с ним, тогда иди, но я все еще слишком зла на него.

Он слегка сжал губы, будто хотел улыбнуться, но выражение лица по-прежнему оставалось печальным, не соответствующим улыбке. Но этой почти-улыбки хватило. Я нежно потрепала его по руке:

— Иди к нему. Все в порядке, я отмоюсь, и буду ждать тебя в постели.

— Прости, что не присоединюсь к тебе в ванной.

— Валяться в джакузи без компании вгоняет в депрессию. Я просто наскоро приму душ.

Год прочистил горло, привлекая к себе наше внимание.

— Сожалею, но прощание Жан-Клода с Ашером может несколько затянуться. Просто сказал, вдруг это повлияет на планы Аниты.

Я посмотрела на здоровяка. Он выглядел не в своей тарелке.

— Чего ты нам не говоришь, Годфредо? — спросила я.

Опустив взгляд на свои ноги, и выглядя откровенно несчастным, он пробубнил себе что-то под нос.

— Что? — переспросила я.

Он нахмурился:

— Я практически уверен, что Ашер хочет не только поговорить с Жан-Клодом. Кажется, он думает, раз вы его прогоняете, то можете больше не разрешить возвратиться, поэтому хотел попрощаться… — Он развел в стороны свои массивные руки, в некоем подобии пожатия плеч.

Я тоже нахмурилась, не вполне уверенная, что поняла правильно, но подозревая, что на верном пути. И, все же надеясь, что ошиблась.

Жан-Клод поднял мою руку и запечатлел поцелуй на тыльной стороне ладони.

— Прости, ma petite, я могу задержаться на некоторое время.

Я посмотрела на него:

— Ашер хочет секса на посошок, я угадала?

— Думаю, да.

Я пристальнее вгляделась в него:

— Он ранил меня и Сина. Я знаю, ты еще сердишься на него.

— Да, сержусь, но раз уж это последний раз, я не пропущу его.

— Последний? Он ведь уезжает только на месяц, разве нет?

— Возможно на дольше; город нуждается в новом Мастере вампиров и направил мне прошение кого-нибудь порекомендовать.

— Хочешь сказать, что Ашер может уже не вернуться?

— Вполне возможно, пришло время ему обзавестись собственной территорией.

— Может и так, но… — Я подумала о том, что больше никогда не займусь с Ашером любовью, не увижу, как он доминирует над Натаниэлем, или надо мной, или как над ним доминирует Ричард, или как мы спим с ним и Жан-Клодом, или… просто о том, что Ашера в моей жизни больше не будет. От таких мыслей мне стало грустно, но…

— Если бы это была вообще последняя ночь, я бы сожалела, что меня там не будет, но я все еще слишком зла. — И потом я поняла: — К тому же, он не спрашивал обо мне, не так ли?

Годфредо покачал головой.

— Я попрощаюсь с ним, коль так, но у тебя по-прежнему останется выбор, ma petite.

— Иди, — напутствовала я, — и попрощайся. Ты любишь его дольше, чем мы все живем.

— Тебе надо накормить ardeur, чтобы выздороветь, — заметил он.

Поборов желание оглянуться в поисках Никки, ответила:

— Я справлюсь.

— Если подумываешь кормиться от Никки, тогда мне понадобится другой охранник в партнеры, — заметила Клодия.

— Тебе с красной футболкой или еще одного с черной? — поинтересовался Год. Никки носил красную футболку, Клодия — черную; Никки был согласен кормить ardeur, Клодия — нет. Красная означала еду, черная — что это просто охранник. Хотя Никки кормил только мой ardeur, а не Жан-Клода, и предпочитал ни с кем не делиться кровью, но все же он мог это сделать, если бы я сказала ему, поскольку у него просто не было бы выбора. Я изо всех сил старалась не заставлять Никки делать тех вещей, которых он делать не хотел.

— В любом случае мы охрана, Анита, и должны работать в смешанных парах, на случай непредвиденной ситуации, — пояснила Клодия.

— Думаю Домино и Итан единственные, кто сейчас свободны?

Домино, как и Никки, предпочитал кормить только меня, но Итан был более гибким и позволял некоторым вампирам кормиться от него.

— Мне все равно, — ответила она.

— Я направлю одного из них к тебе. — Он перевел взгляд на меня. — Где им встретиться с Клодией?

— Возле душа, — сказала я.

— В той комнате, где ты спишь с Микой, Натаниэлем и Сином, или в общей душевой?

Меня удивило, что Год приписал Сина в общий список. Он нечасто спал с нами. У него в доме была собственная комната, и здесь тоже, но он нечасто ей пользовался. Или Ашер как раз это и имел в виду? Это не всегда касалось секса, иногда были просто объятия и кувыркания, как котята в клубке, но если уж Год это заметил, то другие подавно. Год был не самым наблюдательным из стражей, когда дело касалось личных отношений.

Я подумала над заданным им вопросом и ответила:

— Мика, скорее всего, сейчас спит, так что лучше в общей душевой.

— Тогда туда подкрепление и отправлю, — кивнул он и посмотрел на Жан-Клода, — Вы готовы, сер?

— Да, — ответил Жан-Клод, затем коротко меня поцеловал и отправился вслед за Годом по длинному холлу. Он никогда не оглядывался, и сейчас он шел прощаться с Ашером. Я смотрела, как он уходит во всей этой черной коже, на фоне которой терялись его длинные локоны.

Никки встал рядом, и нашел своей рукой мою. Мы стояли, держась за руки, когда он спросил:

— Мне присоединиться к тебе в душе или ты хочешь, чтобы я подождал снаружи и нашел кровать?

— Жан-Клод сегодня ей не воспользуется, — сказала я.

— Это так, но он не против Мики, Натаниэля, Ашера и даже Сина в постели с тобой, когда его нет рядом, но я не вхожу в список его любимчиков.

Я посмотрела на него:

— Ты не кормишь его, в отличие от остальных.

Он вроде как пожал плечами сквозь всю эту массу мышц:

— А Жан-Клоду не нравится, что кто-то из тех, кто не делится с ним кровью, спал с тобой в его постели, пока его нет рядом.

Я, честно говоря, такого не замечала, но теперь, когда Никки это озвучил, я поняла, что он абсолютно прав.

— Тогда, думаю, что ты присоединишься ко мне в душе, и тогда нам не придется беспокоиться, что мы испоганим чьи-то простыни.

Никки ухмыльнулся:

— Душ мне подойдет.

Я ухмыльнулась в ответ:

— Договорились.





Глава 32



Клодия ждала снаружи, около стены в коридоре, следя как за входом, так и за выходом. Первоначальный план общих душевых предполагал только один путь внутрь и наружу, но я наложила на это вето. Да, теперь было два выхода, за которыми следовало наблюдать, вот только один означал ловушку. Жан-Клод указал на то, что если кто-то прорвется сквозь нашу оборону, чтобы напасть на душевые, то второй выход, вероятно, уже не поможет. Конечно, он прав, но и я тоже, и охранники поддержали мое мнение. Паранойя — наш лучший друг.

Здесь была раздевалка с отдельными женскими и мужскими кабинками. На самом деле у нас здесь проживает достаточно женщин, так что это уже не так глупо как тогда, когда мы только оборудовали эти раздевалки. Приятно быть не единственной девушкой. Когда мы оказались в раздевалке, Никки напомнил мне о еще одной причине, по которой приятно быть женщиной. Он заключил меня в объятия и поцеловал.

Поцелуй был нежным, после чего он отстранился и заглянул мне в лицо своим единственным голубым глазом под россыпью волос на одной стороне лица.

— Больно?

— Нет, — ответила я.

Он улыбнулся, резко обнажив зубы, и поцеловал меня снова. И в этот раз совсем не нежно. Он крепко прижался своим ртом к моему, и теперь уже было больно.

Я отпрянула.

— А вот теперь больно.

— Я хочу почувствовать кровь в твоем рту прежде, чем секс излечит тебя.

— Ты же не садист. Тебе не нравится причинять боль.

— Нет, но я ликантроп. Мне нравится вкус крови и плоти, а твой рот сейчас на вкус, как и то, и другое.

— У некоторых оборотней от этого может снести крышу. — Я изучала его лицо в поисках подсказки, что же это для него значит. Была ли это одна из его причуд, которые ему всегда нравились, но раньше я за ним такого не замечала, или он просто проверял, насколько я ему доверяю?

Он был моей Невестой, так что мог ощущать, что чувствую я, но связь с Невестами отличалась от всех имевшихся у меня видов метафизических связей. Я не могла ощущать его эмоций, и он лишь разделял мои, нуждаясь в заботе обо мне. В каком-то смысле, получается, он для меня был даже загадкой.

Я поняла, что стала слегка избалована тем, что почти со всеми могла чувствовать и разделять эмоции. Раньше я ненавидела навязчивые психические связи; теперь же я полагалась на них.

— Ты мне не доверяешь? — спросил он.

О, проверка на доверие.

— Ты моя Невеста, и думала, ты не можешь причинить мне боль, это просто против твоей природы.

— Тебе нравится, когда секс завязан на небольшой боли. Думаю, это приносит тебе удовольствие, и я знаю, что мне нравиться кровь, плоть и секс.

Я кивнула.

— Ага, вся эта фигня в стиле добыча-хищник-погоня вводит в недоумение при сексе с большинством оборотней.

Никки усмехнулся.

— Если мы не выказываем никаких причудливых сексуальных наклонностей в человеческом виде, они проявляются у нас после превращения.

Я улыбнулась:

— С этим не поспоришь.

— Я могу поцеловать тебя так, как мне хочется?

— Давай сначала избавимся от оружия, — заметила я.

— Зачем? — поинтересовался он.

— Затем, что как только ты почувствуешь вкус крови и мяса, и если от боли проснется ardeur, мы можем позабыть про оружие, а я не хочу чтобы ты разрывал изготовленные специально для меня на заказ ножны, из-за того, что только так сможешь избавить меня от одежды.

Его улыбка стала только шире, наполняя его голубой глаз сияющей радостью.

— Хорошо.

Он отпустил меня и отступил на шаг, освобождаясь от пистолетов. Я начала с ножен на запястьях с двумя серебряными клинками. Мне пришлось дольше разоружаться, потому, что у меня были и ножи, и пистолеты. У Никки были пистолеты и всего один нож, на всякий случай. На самом деле, он не считал ножи за оружие, хотя я знала, что он умеет с ними обращаться, но это явно не его любимый вид оружия. Он предпочитал перестрелку или борьбу врукопашную. И он доказал, как хорош без оружия, в драке с Арэсом.

— Ты такая серьезная, — прокомментировал он, — и думаешь совсем не о сексе. Ты как будто расстроена, что не так?

— Ого, ты так хорошо улавливаешь мое настроение.

— Ну, ты же знаешь, мне нравится делать тебя счастливее.

— Мне жаль, что ты действительно так думаешь и это не романтическая чушь.

Я остановилась, снимая поясную кобуру с «браунингом БДМ». Ножи я уже сложила в один из открытых маленьких шкафчиков с индивидуальным замком и заперла его.

— Я знаю, ты сожалеешь, что лишила меня большей части свободной воли. Я ценю, что это беспокоит тебя, но я бы убил тебя, Мику, Натаниэля, Джейсона — всех вас, если бы мой прежний Рекс мне приказал. И сделал бы это, не моргнув глазом.

Мне оставалось только вновь вглядываться в его лицо в попытке его понять. Словно смотришь на стену: гладкую, нетронутую, пустую. Он был красив, но его лицо ничего не выражало, и мне вовсе не казалось, что это была та невыразительность, которую с упорством вырабатывал Жан-Клод или мое собственное коповское выражение. На его лице было нечто большее, или меньшее. Социопатам не нужно демонстрировать эмоции, как правило, они это делают, потому, что научились имитировать то, что им показали «нормальные» люди, но при этом они никогда толком не осознают, что такое изображаемые ими эмоции — они самые идеальные актеры. Именно так они сливаются с толпой, и большинство из них полагает, что все другие претворяются точно так же, как и они. Многие так никогда и не осознают, что остальные представители человечества ощущают эмоции, которых у тех либо никогда не было, либо они были выбиты из них силой. Никки пережил издевательства — именно тогда он и потерял свой глаз — то есть, когда-то он испытывал эмоции; возможно, именно поэтому он понимал их лучше, а может, и нет?

— Это — одна из причин, почему я полностью понимаю тебя, Никки. Социопаты не помогают никому, кроме самих себя.

— Ты так же безжалостна, как и я, Анита, но тебе это дорогого стоит. Это заставляет тебя плохо себя чувствовать, сомневаться в себе. У меня никогда таких проблем не было.

— Потому что ты был социопатом, — сказала я.

— Анита, ты говоришь так, словно что-то изменилось, но это не так. Я все еще социопат, хотя большую часть времени не могу действовать как таковой, потому что этого не хочешь ты, тебе было бы плохо, если бы я сделал кое-что из того, о чем иногда думаю, а мне не выносима даже мысль о том, что ты будешь себя плохо чувствовать.

— Так что, получается, я твоя версия Джимини Крикета[25]?

— Натаниэль показывал мне этот фильм, так что я отлично понимаю, что ты под этим подразумеваешь, и — да: ты — мой Говорящий Сверчок. Ты даешь мне понять, когда я плохой. Ты заставляешь меня быть хорошим.

— Но ты по-прежнему не хочешь сам стать лучше? — спросила я.

Пожав плечами, он сложил оставшееся оружие в свой шкафчик и захлопнул металлическую дверцу. Он не стал запирать ее на замок. Никто из тех, кто был допущен в подземелья «Цирка Проклятых» не посмел бы коснуться чужого оружия. За подобное недоразумение люди платили жизнью.

Выдернув свою футболку из джинсов, он начал снимать ее. Он делал это медленнее обычного, с целью обратить мое внимание на его плоский живот с кубиками пресса, накачанную грудь, на раздувающиеся от мышц широченные плечи и напоследок его мощные руки. Я уставилась на его обнаженный торс, и от такого зрелища у меня захватило дух. Я перевела взгляд на его лицо: волосы насыщенного золотистого цвета — причем это был его натуральный оттенок — спадали на лицо косой челкой, которую, обычно можно встретить у любителей посещать анимешные конференции или же дискотеки и пати. Никки умел танцевать, что, по некоторым причинам, было для меня удивительно. Если бы он не был так ужасно хорош в причинении вреда и убийствах, то из него мог бы выйти великолепный танцор в «Запретном плоде». Женщины любили ушами, а он умел быть обаятельным как черт, когда ему было нужно притворяться. Возможно, если бы он танцевал там по выходным, то доказал бы, насколько хорош. Он был достаточно конкурентоспособен для этого, но не обладал подходящим темпераментом, чтобы сделать танцы своей постоянной работой.

— Ты смотрела на меня и буквально секунду думала, и чувствовала все, что я хотел, чтобы ты ощущала, а теперь стала абсолютно серьезной. — Он двинулся ко мне, медленно, словно не был уверен в том, что я сделаю, при его приближении. — О чем ты думаешь?

— Что я чувствую? — спросила я вопросом на вопрос я.

— Подозрение, ты подозрительна, словно не доверяешь мне.

— Я доверяю тебе, потому что моя вампирская сила сделала так, что ты сам всецело мне доверяешь, но если бы я не отымела твой мозг, то ты давно убил бы меня, а так — теперь живешь со мной. Мы почти два года любовники, но я до сих пор не уверена, что ты ко мне что-то чувствуешь.

— Вот в этом ты ошибаешься, — сказал он, становясь передо мной, так что мне пришлось слегка задрать голову вверх, чтобы увидеть его лицо. Никки положил руку на мою щеку, и скользнул пальцами по краю волос. От него шел жар, словно его немного лихорадило, но это было не так. Это было шевельнувшееся внутри него его животное.

— И в чем же я ошибаюсь? — тихо спросила я.

— Я хочу касаться тебя. Я хочу содрать с тебя одежду и прижать к своему телу всю тебя, всю твою плоть, до которой только смогу добраться. Мне всегда хочется касаться тебя. Мне плохо, когда ты от меня далеко. Словно в небе больше нет солнца. Мне холодно без тебя и я чувствую себя потерянным. — Последние слова он прошептал, наклонившись ко мне.

— Это говорят твои промытые мозги, — шепнула я в ответ, когда его губы нависли над моими.

— Я знаю, — ответил он, опуская свое лицо к моему, но не начиная поцелуя.

— Неужели тебя это не волнует? — прошептала я прямо в его рот.

Он заговорил, и его губы касались моих так, что каждое слово было похоже на маленькую ласку уст устами:

— Я хочу поцеловать тебя больше, чем когда-либо хотел что-либо делать. Я хочу трахнуть тебя больше, чем когда-либо, чего-либо или кого-либо хотел в своей жизни.

— Ты не можешь без меня жить. — Чтобы сказать эти слова, мне пришлось немного отстранить в сторону рот.

— Я — твоя сучка с выебанными мозгами, — проговорил он, и вернул мое лицо обратно, так что мы снова соприкасались ртами.

— И тебя это нисколько не волнует? — удивилась я.

— Нет, — ответил он. — А тебя волнует, что я хочу сосать кровь из твоего рта, что ее запах меня возбуждает?

Мое дыхание задержалось, а ответ прозвучал мягко, хотя и с дрожью:

— Нет.

— Я хочу заковать тебя в свои объятия и целовать так глубоко, и так страстно, чтобы ты не могла сказать «нет». Я хочу почувствовать, как твое тело будет реагировать на боль, которую я причиню, и наслаждаться вкусом твоей крови во время поцелуя.

Я дрожала — и совсем не от страха, хотя, надо признаться, все-таки немного было и страшновато. В играх с оборотнем всегда существует грань, за которой все может зайти слишком далеко, но балансировка на самом краю — часть того, что мне в этом нравилось. Это правда и я пыталась с ней смириться.

— Здорово, — выдохнула я это единственное слово прямо в жар его рта.

— Это означает да? — уточнил он, скользя рукой по моей голове к затылку. Его рука была такая огромная.

— Да, — ответила я и первой начала поцелуй, но потом его рука напряглась на моем затылке, и он так глубоко и так страстно стал меня целовать, что я не смогла уже ничего сказать, даже отказаться. Его вторая мускулистая рука, словно стальной трос, обвила мою спину, и мое тело оказалось в ловушке из его тела даже прочнее, чем это удалось Ашеру, отсекая возможность даже поднять руки. Я решила не причинять вреда Ашеру, но Никки — он сам удостоверился, что я не смогу ему навредить. Он обездвижил меня на время поцелуя, прослеживая языком каждую ранку пока целовал меня и вылизывал со рта кровь. Боль была острой, а мне обычно не нравилась острая боль и я могла бы запротестовать, если бы вообще была способна говорить. Но тут Никки оставил мои раны в покое и переключился на поцелуй. Он знал, как меня целовать и я целовала его в ответ, хотя он и держал мою голову как в тисках, что я никак не могла повлиять на поцелуй, поэтому весь контроль был у него. Он коснулся самой глубокой раны и я почувствовала вкус свежей крови.

Он издал низкий невнятный звук и выпрямился. Затем неожиданно оторвал меня от пола так, что мои ноги остались болтаться в воздухе, а тело оказалось так сильно прижато к его, что не было ни единого шанса упасть. Я была в безопасности и в то же время в ловушке. И не могла решить нравится это мне, или пугает. Я была в замешательстве, но поскольку негатива во мне совсем не было, следующим звуком, который он издал, было низкое, мурлычущее урчание. Казалось, оно наполнило мой рот, вызывая вибрацию во мне, пока не дошло до того глубокого местечка внутри, после чего растеклось по всему телу. Из темноты выплыла рыжевато-коричневая золотая тень и я увидела, как моя львица бежит сквозь высокие, тенистые деревья. В реальности этого, конечно же, не происходило, но именно так я это «видела» у себя в голове, словно ощущала, как в моем человеческом теле движется лев. Я видела, как моя львица бежит сквозь деревья в зарослях джунглей, скользя к тому рычащему теплу, что исходило от Никки. Мой зверь шел к нему на зов, тепло к теплу, жар к жару, пока мою кожу не начало лихорадить так же, как и его.

Он оторвался от моего рта, чтобы показать мне, что его голубой глаз налился цветом львиного янтаря. Рык, который, казалось бы, не мог вырваться из человеческого горла, сорвался с его губ в то время, как он меня держал.

Я тихо зарычала в ответ.

Никки рыкнул, великолепным, резким, громким звуком, который я не слышала ни от одного льва. В непосредственной близости звук оказался просто потрясающим. Я была так поражена, что не успела опомниться, как меня уже поставили на ноги.

И успела только пикнуть:

— Какого…

Схватив меня за джинсы, он рванул их на себя, разорвав в клочья молнию и ткань вокруг. Сила была неимоверная. Он грубо развернул меня, что я даже немного споткнулась. Затем швырнул на скамейку так, что пришлось выставить вперед руки, иначе ударилась бы коленками, и продолжил срывать джинсы, стянув их до бедер. Положив одну руку на полоску стрингов, он одним рывком сорвал их с меня. Это было больно или приятно? Момент, где грубость и боль превращались в секс и удовольствие, смешался у меня в голове. Мне понравились ощущения, когда он срывал с меня одежду; эта мощь, мощь желания, вызывала тянущее ощущение где-то внизу живота.

Никки скользнул руками по моим бедрам и прорычал:

— Боже, обожаю твою попку.

Были и другие мужчины в моей жизни — шептавшие милые глупости и даже цитировавшие стихи. Я любила в них это, но в Никки мне нравились другие вещи.

Удерживая меня одной рукой за бедро, второй он провел по моей заднице, поглаживая, лаская, сминая, и, наконец, погрузил в меня палец. Я была настолько тугой, что от этого из моего горла вырвался слабый всхлип.

— Ты мокрая, — произнес он хриплым рычащим голосом.

— Знаю, — отозвалась я, и мой голос тоже стал хриплым.

Уже два его пальца проскользнули внутрь и начали двигаться вперед-назад, как бы предваряя его основные планы. Он двигал ими все быстрее и быстрее, и как же это было приятно, чертовски приятно, но до завершения было еще далеко.

— Похоже, угол неверный, — заметил он, похожим на рычание голосом.

— Да, — выдохнула я.

— Ляг на спину на скамейку.

Я глянула на него через плечо:

— Она слишком узкая, чтобы заняться на ней сексом.

— Просто сделай это, — сказал он, и именно в такие моменты я наслаждалась Никки, который выражался более прямо, чем большинство мужчин, и задавалась вопросом, насколько бы медлительным он был, если бы я раньше не трахнула его мозги.

Я ответила ему взглядом, ясно говорившим, что думаю об этой идее, и встала:

— С джинсами на моих бедрах ничего не получится.

— Прекрасно, — прорычал он. Затем встал на колени и у меня была всего секунда, прежде чем сообразить, что он собирается сделать. Его руки смяли мои джинсы и резко дернули их вниз. Ухватиться мне было не за что, и от этого рывка я чуть не упала. Поймав меня одной рукой, второй, Никки, окончательно разорвал мои джинсы. На мне осталась рубашка, лифчик под ней и ботинки с высоким голенищем, которые я одевала на рабочие выезды. Это не было клубной обувью — обычные, совершенно не сексуальные армейские ботинки.

— Я бы сказала, что у тебя не получится снять эти джинсы через ботинки, — проговорила я со смешком.

Он лизнул одну ягодицу, таким длинным, медленным движением языка, и мой смех резко оборвался. Потом он вонзил зубы в ягодицу, и я возмутилась:

— Ай, слишком много зубов, пока не надо.

Он облизал укушенное место:

— Позже тебе это понравится.

— Возможно, но пока нет.

— Ляг на спину, на скамейку.

— Это слишком узкая скамейка, — ответила я и повернулась, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Он глянул на меня — светлые волосы рассыпались по лицу, и на меня уставился один голубой глаз. На его лице уже читалась та особая темнота, та уверенность, которую начинают излучать многие мужчины в определенный момент, когда одежда летит в сторону и вот-вот уже начнется секс. Взгляд не то чтобы собственнический, хотя и это тоже, но взгляд хищника, и не только потому, что Никки верлев. Это не был взгляд вампира или оборотня, а просто взгляд мужчины. Может, аналогичное наблюдается и у женщин, но я нечасто смотрела на себя в зеркало во время секса, а сравнить могла лишь с одной женщиной, но у нее точно не было похожего взгляда.

Я уставилась на Никки, а он на меня. Он позволил рассмотреть в своем взгляде то, что он хотел со мной сделать:

— Ложись на скамейку, Анита.

Больше я не возражала.





Глава 33



Скамейка была узкой, но Никки скомандовал:

— Ляг так, будто собираешься качать пресс, только держись крепче. Я завела руки за голову и вцепилась в скамейку. Наша одежда уже опала грудой на пол. Он ласкал меня пальцами, ища то сладкое местечко, до которого можно дотянуться лишь приняв лишенную всякого стыда позу — я лежала, согнув ноги в коленях, а он держал одну мою ногу так, чтобы можно было удерживать колено на скамье, добиваясь тем самым оптимального угла, позволяющего снова и снова, быстрее и быстрее ласкать заветную точку. Он заставил меня кричать. Мне пришлось бороться со своим телом, чтобы продолжать держаться за скамейку и не забывать, что если расслаблю руки, то тут же свалюсь.

Пальцы выскользнули из меня и нашли другое сладкое местечко, то, что снаружи. Я только и смогла, что выдохнуть:

—Трахни меня.

— Еще рано, — сказал он, его голос стал глубоким и рычащим опять.

— Почему? — выдохнула я.

Он снова и снова ласкал меня, вглядываясь в мое лицо во время процесса:

— Потому что видел, что с тобой вытворяют другие мужчины, Анита. Я хочу, чтобы ты хотела меня, значит, игра должна быть экстра-класса, иначе ты не захочешь со мной больше трахаться. Если я не приложу достаточно усилий, ты будешь с тем, кто приложит.

Трудно думать, когда пальцы играют с тобой там, но я постаралась:

— Мне нравится быть с тобой. Ты… великолепен.

— У тебя как минимум двое любовников, которые лучше меня в оральном сексе. И еще двое, у которых больше, чем у меня.

Я начала было успокаивать его, но он сказал:

— Все нормально, мне не обязательно быть самым крупным парнем в твоей постели.

И еще быстрее, немного жестче задвигал пальцами. Между ног начала зарождаться теплая волна удовольствия и мое лицо, должно быть, выразило это, поскольку он усмехнулся:

— Да, вот так. Мне нравится это выражение на твоем лице.

Еще мгновение, и меня с головой накрыла обрушившаяся волна оргазма, танцуя по моей коже, в моем теле, словно каждый мускул, каждая клеточка меня растворилась, и не осталось ничего, кроме удовольствия. Я закричала, откинув голову и изогнув спину.

— Анита! — воскликнул Никки.

Его рука надавила мне на грудь, придавливая обратно к скамье, в то время пока во мне бушевал оргазм, а его пальцы все еще двигались, не давая ему угаснуть, я лежала обмякшая с трепещущими веками на ослепших от удовольствия глазах.

Он засмеялся тем особенным глубоким смехом, присущим мужчинам, когда они особенно довольны собой, как правило, после секса.

Я попробовала взглянуть на себя, заставить свои глаза сфокусироваться, а мир — перестать быть таким расплывчатым и смазанным, как накатившая еще одна волна удовольствия выгнула меня дугой на скамейке, и приобнявшие меня руки Никки подняли вверх.

У меня хватило времени попытаться заставить свои руки ухватиться за него. Он провел ладонями вниз, к моим бедрам, и слегка их приподняв, насадил на себя, скользнув внутрь головкой. У меня перехватило дыхание, слишком скоро после последнего оргазма, поэтому ощущение его, скользящего во мне, его рук, контролирующих настолько медленное вхождение — было почти ошеломляющим. Настолько…, что мои глаза, затрепетав, снова закатились, руки конвульсивно сжались на его плечах, пытаясь удержать меня в том положении, которое желал Никки, управляя нашими телами.

Оказавшись во мне так глубоко, как только мог, он прохрипел:

— Боже, это так потрясающе.

— Да, о да, — сумела я простонать.

Затем он нагнулся вперед, прижимая меня обратно к скамье, с его телом, все еще погруженным в меня настолько глубоко, насколько было возможно.

— Мы упадем, — сказала я. Эта мысль немного протрезвила меня.

— Просто держись за мои руки, и доверься мне.

Я сделала, как он сказал, но блаженная истома начала ускользать, под напором вполне реального страха свалиться с узкой скамьи.

Он слегка приподнял меня за бедра, выше задрав мои ноги, и шире развел их в стороны. Никки придерживал меня так, пока я искала угол, под которым хотела бы, чтобы он входил, затем положил руки по обе стороны от меня, вцепившись в края скамьи той же хваткой, что и я ранее. Он оставался в сидячем положении, ноги по обе стороны скамьи, мои — по обе стороны его бедер и талии. Никки начал двигаться внутрь меня и наружу.

— На скамье, — пропыхтела я, со слегка ошалевшими, но не только из-за оргазма глазами.

— На скамье, — согласился он, слегка приподняв свои бедра и нависнув надо мной, будто крыша из мускулов и плоти. Его руки двигались в том же ритме, что и тело, и я снова одной рукой ухватилась за скамью. Как только я перестала за него хвататься, он изменил угол проникновения и начал искать основательный, быстрый, глубокий ритм. Я наблюдала за тем, как его тело трудится над моим — лишь бедра и его длинный, твердый член касались меня. Технически, эта позиция была миссионерской, но ты и близко не добьешься такого в стандартной позе.

Его длинная челка начала раскачиваться, открывая взгляду участок зарубцевавшейся ткани в месте, где должен быть глаз. Только когда он был сверху, и только под таким углом я могла видеть его лицо целиком. Я ценила моменты, когда могла видеть его всего. Я наблюдала за его сосредоточенным выражением лица, за отдаленным, обращенным в себя взглядом, что было его версией до последнего продлить потрясающие, проделываемые со мной его телом вещи.

Он взглянул на меня, видя меня насквозь. С жесткой улыбкой на лице, и хриплым от напряжения голосом он произнес:

— Ты все еще себя контролируешь. Значит, хреново стараюсь.

Не знаю, что бы я на это ответила, но просто не успела, потому что он ускорился, задвигавшись быстрее, жестче, но скамейка была чересчур узкой, слишком твердой и производила слишком много шума. Он стал раскачиваться, задавая темп бедрами, доказывая, что мог бы станцевать со мной даже в таком положении — лежащей на спине. Этот оргазм был мягче того, который бы я получила, вколачивайся он в меня полностью. Этот оргазм нарастал, как клиторальный, поэтому я могла ощутить его приближение.

В моем голосе угадывалось напряжение от положения на скамейке, руки были напряжены, пока он танцевал внутрь и наружу, но, все же мне удалось пропыхтеть:

— Уже близко.

— Хорошо, — отозвался он, но его глаза были закрыты, он не смотрел на меня. Его лицо приобрело то глубокое, погруженное в себя выражение, закрытые глаза означали борьбу со своим телом, схватку за то, чтобы сохранить восхитительный, раскачивающийся, танцующий ритм, при этом удерживая нас на скамейке, пока я не кончу под ним, борьбу за то, чтобы не остановиться и не потерять концентрацию, не сейчас, когда он проделал такую работу, подводя нас к моменту «Х».

Оргазм застал меня в промежутке между толчками, и я закричала, извиваясь под ним. Мои руки вцепились в скамью, борясь с остальным телом, потому что хотели отметить его тело узорами моего удовольствия.

— Боже, Боже! — рычал его голос надо мной.

Он еще раз так сильно и жестко толкнулся, снова вырывая из меня крик, и я не могла понять, был ли это новый оргазм или просто остаточное послевкусие предыдущего.

Он зарычал. Его лицо приобрело дикое выражение, глаза стали львино-оранжевыми, человечность ускользала, когда он вздрагивал надо мной с рыком. Последняя пробежавшая по его телу от плеч до бедер дрожь заставила меня снова вскрикнуть, так как, вздрагивая, он по-прежнему толкался глубоко внутри меня.

Он почти рухнул сверху, так сильно опустив голову, что его челка потиралась о мое лицо. Я чувствовала бешеное биение пульсирующей жилки на его шее, грохотание его сердца. Он произнес полушепотом-полурыком:

— Ты не покормилась.

Он прав, я не покормила ardeur. Совсем вылетело из головы, для чего мы, собственно, занялись сексом. Он все еще был внутри меня, на его груди и животе блестел пот, мои руки дали мне знать, что я провела в этой позиции слишком много времени, остаточные ощущения от этого потрясающего секса все еще чувствовались по всему телу, и все, что я смогла сказать, было:

— Черт, как хорошо.

Он снова засмеялся, все еще находясь внутри, такой невыносимо твердый, и я снова начала выгибаться и издавать негромкие звуки, смеясь вместе с ним. Мы оба извивались посмеиваясь, пытаясь не шлепнуться с этой чертовой скамейки, и мне все еще надо было покормиться.

Наконец, он поднял меня на руки, так что я оказалась перед ним, обвив его талию онемевшими ногами. Он все еще находился внутри меня, потихоньку уже становясь мягче, а когда поднял меня на руки, совсем выскользнул, и мы просто обнимались, приблизив друг к другу лица, с застывшими на лбу бисеринками пота.

Голос был хриплым, а глаз — оранжевого львиного цвета:

— Как же мне нравится, когда тебе так хорошо, что ты забываешь про ardeur.

Я улыбнулась ему, провела руками по плечам и сцепила их на его затылке.

— Ты был великолепен.

Он ухмыльнулся, сверкнув зубами — скорее кошачий оскал, чем улыбка.

— Ни с кем лучше бы не получилось.

— Почему? Из-за конкуренции с другими мужчинами? — спросила я.

— Просто потому, что никогда не был с кем-то, кто наслаждался бы сексом так же, как ты. Я должен соответствовать.

Я обхватила его руками, по-прежнему обвивая его талию ногами. Его руки поддерживали меня под задницу, но с абсолютной легкостью. Даже с учетом струящегося по его телу пота и пока еще не полностью восстановившегося дыхания, он совершенно не напрягался, держа меня на весу. Его силы хватило бы точно так же удерживать небольшую машину, но все же я была впечатлена.

— Ты и соответствуешь, — сказала я.

Он снова ухмыльнулся:

— Тебе все еще нужно кормиться.

— Год сказал, что отправит на замену тебе Итана или Домино, хочешь, чтобы они пришли?

Он покачал головой:

— Нет.

Мои глаза расширились:

— Ты уже готов повторить?

— Я лев, Анита. Дай мне минуту и… вуа-ля!

Я чуть нахмурилась:

— Не слишком ли рановато для тебя?

— Обычно уже выстраивается очередь, поэтому мне приходится отступать в сторону, чаще всего для Натаниэля.

Я улыбнулась:

— Он не против делиться.

— Ему нравится наблюдать, — сказал Никки. Затем встал, со мной, все еще обнимающей его.

Я удивленно взглянула на него, обвив его руками и ногами.

— Теперь ты меня впечатлил. Не уверена, что еще способна стоять.

— В твоей постели я не самый огромный, не самый гибкий, не кончающий бесконечное число раз подряд, без многовекового опыта за плечами, и не уверен, что обладатель выдающейся выносливости. Натаниэль и Жан-Клод производят в этом просто пугающее впечатление. — Перекинув одну ногу через скамейку, он направился в сторону душа.

— Но я силен и умею сражаться, а также почти от чего угодно практически моментально восстанавливаюсь физически. Дай мне еще пару минут, и я это докажу.

Он легко и плавно нес меня, будто я ничего не весила. Я была сильна для своих габаритов, черт даже очень, но никогда не смогу отплатить ему той же монетой. Я никогда не стану реально большим, физически сильным человеком, но в этот момент я просто позволила себе насладиться тем, что у меня есть тот, кто заботливо несет меня в душ. Зачем париться по поводу того, что мне никогда не дано его вот так пронести?





Глава 34



Мы вымылись, и смыв с себя мыло и кондиционер, Никки доказал мне, что это лишь начало игры.

Я опустилась на колени на ровную мокрую плитку, под льющейся на нас горячей водой. Он заслонял меня почти от всех брызг, небольшие ручейки стекали по его телу, делая еще привлекательнее его гладкую кожу. Я слизала воду с головки его члена, выпив ее с нежной, пока еще мягкой кожицы. Он не сбривал себя подчистую, как и большинство моих мужчин, поэтому облизывая его, я ощущала ниже курчавую жесткость. Мы уже выяснили, что раны у меня во рту почти все зажили; не знаю, смогу ли в полную силу заняться оральным сексом, но попробовать хотелось, и я еще не встречала мужчины, который отказался бы от подобного предложения. Если бы Никки был полностью выбрит, я бы сосала и перекатывала во рту его чувствительные шарики, но застревающие волосы между зубов — не моя фенька. И все же Никки был выбрит выше (или просто не нуждался там в бритье), так что я заглотила член в рот целиком. Он был все еще маленький, расслабленный от теплой воды, поэтому легко поместился у меня во рту. Я перекатывала его, посасывала, облизывала, наслаждаясь им, пока он был еще мягким, и мне не приходилось думать о том, как дышать, или бороться со своим рвотным рефлексом. Я могла получать удовольствие — и получала его. Маленьким он оставался недолго.

Раны во рту зажили лучше, чем я ожидала. Не помню, чтобы концентрировалась на том, чтобы использовать энергию Никки для исцеления, но очевидно я это делала.

Он увеличивался, а я замедлилась, потому что если бы он коснулся стенок рта, то задел бы несколько еще не до конца затянувшихся ран. Остановившись, я задумалась над этим — стоя на коленях, уставившись на такого мощного и совершенного Никки.

— Если больно, можем заняться чем-то другим, — предложил он.

Я кивнула, но решила, что попытаюсь избежать проблемных сторон. Если нельзя обойти проблему, иди напролом. Если я возьму его, за зубы, вдоль языка, к задней стенке гортани, вбирая и выводя его — так мы как бы повторим то, что он делал перед этим между моих ног. Не должно быть уж слишком больно. Там почти ничего не болит. Куда больше досталось боковым стенкам рта, что означало, я боролась с «поцелуем Ашера» сильнее, чем думала. Я отбросила мысль и позволила себе насладиться стоявшим передо мной мужчиной.

— О Боже…, — простонал Никки.

Я подняла взгляд, он смотрел на меня. В выражении его лица появилось блаженство. Он позволил воде убрать и зализать свои волосы назад. Думаю, мне впервые по-настоящему посчастливилось увидеть его лицо столько открытым. Никки был настоящим красавчиком. Правда. Мне нравились черты его лица, когда волосы не закрывали недостающий глаз. Он не был менее прекрасен из-за того, что не идеален. Это был Никки, он так выглядел, и я все в нем любила. Я не могла улыбнуться, пока мой рот был слегка занят его членом, но смогла вложить улыбку в глаза. В моем рту член становился все больше, тверже. Мне нравилось скользить ртом по всей длине, пока не наступал момент, когда он упирался в заднюю стенку горла, и я могла выбирать — скользнуть обратно или позволить ему погрузиться еще дальше. Член Никки был довольно длинным, поэтому приходилось прилагать усилие, чтобы глубже его заглотить. Это было то исключение, когда больше, не значит лучше.