— Нет, сэр, не прикасалась!

Мистер Лоуднес, блеснув стеклами пенсне, устремил взгляд на присяжных и сел, кутаясь в мантию.

Патрик Батлер поднялся для перекрестного допроса.

Глава 4

Сидя лицом к судье, Джойс Эллис уже чувствовала себя приговоренной к смерти.

Когда в тюрьме ожидаешь суда и тебе позволяют носить свою одежду, читать газеты и книги и даже принимать посетителей, легко не думать о том, что могут сказать против тебя. Особенно если защиту ведет Патрик Батлер.

— Я приложу усилия, чтобы твое желание исполнили.

Но неизбежный день наступил. И когда Джойс поднималась на скамью подсудимых по маленькой железной лестнице через люк, ее колени дрожали, и она боялась, что не сможет говорить, когда к ней будут обращаться.

Из чего следовало, что с моей матерью справиться не просто. Меня она никогда особенно не любила, но раз уж я вдруг оказалась претенденткой на столь вожделенный для нее трон, она явно проникнется ко мне чувствами — воспылает любовью с той же силой, с какой раньше ненавидела. Само непостоянство — моя мамочка. При Благом дворе меня иногда зовут Погибелью Бесабы — потому что мое рождение после единственной ночи, проведенной с моим отцом, обрекло ее на годы жизни при Неблагом дворе. Их брак всего лишь скреплял мирный договор, никто и не думал, что от «смешанного» брака может появиться потомство, ведь детей давным-давно не рождалось ни в том, ни в другом дворе.

Сначала ее зрение было затуманенным. Суд напоминал ей классную комнату, потому что никто не торопился и не повышал голос. Джойс чувствовала, что ей было бы легче, если бы люди кричали и суетились вокруг нее, как показывают в кино. Впереди и слева от нее находилась ложа жюри, а впереди и справа — скамьи барристеров, где, как она узнала впоследствии, сидели также несколько привилегированных зрителей на местах, отведенных для Лондонской земельной корпорации.

Первым человеком среди зрителей, на которого Джойс обратила внимание, был невероятно толстый мужчина в накидке, с разбойничьими усами и в очках на черной ленте. Он не был ей знаком. Но неподалеку от него она увидела Люсию Реншо — племянницу миссис Тейлор, которая нанесла безобидный визит своей тете незадолго до ее смерти.

Страх и ненависть к Неблагим как нельзя ярче проявились в том, что после моего рождения никто из Благих не предложил нам новые союзы: лучше они вымрут, чем смешают свою кровь с нашей, нечистой.

«Что она здесь делает?» — почти в панике подумала Джойс.

В тот момент, как, впрочем, и ранее, она не испытывала ни симпатии, ни неприязни к Люсии. Но само ее присутствие, как и лицо, фигура и одежда, бросалось в глаза, как у актрисы на освещенной сцене.

Глядя в глаза целительницы, я сомневалась, что Благие были в этом единодушны. А может, просто розами пахло все сильней. Столько вокруг цветов — а запаха не было, красиво — но… не настоящее. С мгновенным прозрением я поняла, что все в этой комнате очень напоминает Благой двор вообще: иллюзия, за которой ничего нет. Иллюзия, которую можно увидеть и даже пощупать, и все же это иллюзия, ложь.

Пухленькая Люсия, обращая на себя внимание поблескивающими золотистыми волосами, завитыми на затылке в маленькие локоны, куталась в норковое манто. Красоту светлой кожи и голубых глаз так искусно подчеркивала косметика, что она казалась абсолютно естественной.

Целительница отошла и прошептала что-то стражу; он занял пост у моей кровати. Вошли две служанки, принялись убирать за мной. Благой двор верен себе, здесь благопристойный вид важнее истины. За уборку принялись, еще не взявшись за мое лечение, даже не убедившись, что меня можно вылечить!

Даже в нынешние убогие времена очередей за сигаретами и всеобщего разочарования Люсия наслаждалась жизнью. Подняв тонкие брови, она с ободряющей улыбкой посмотрела на Джойс.

У одной служанки на опухшей щеке красовался свежий порез. Глаза у нее были карие, а лицо, хотя хорошенькое, все же слишком человеческое. Может, она полукровка вроде меня, а может, настоящая смертная, похищенная сотни лет назад? Похищенные люди обретали здесь бессмертие, но стоит им покинуть волшебную страну, и все утекшие годы обрушатся на них в одно мгновение. У них положение хуже, чем у любого из нас, для них покинуть страну фейри — это буквально смерть.

«Не бойся, дорогая, — говорил этот взгляд. — Обвинение против тебя абсолютно нелепо!» После этого Люсия с искренним любопытством начала изучать зал суда, словно ребенок, пришедший на пантомиму.

Служанка испуганно на меня глянула; я не отвернулась, и она посмотрела мне прямо в глаза. У нее в глазах отразился настоящий страх — страх за себя, а может, и за меня. Страх перед Таранисом. Мне же говорили, что Ку Ши не дает ему бить служанок. И где же эта Ку Ши?

«Невинное дитя!» — свирепо подумала Джойс, дочь священника.

В дверь поскреблись, и мне не надо было выглядывать, чтобы понять: сюда просится войти что-то большое.

Голос секретаря суда заставил ее вздрогнуть:

— Отгоните эту тварь от двери! — крикнул Таранис.

— Мой король, — сказала целительница. — Излечить принцессу Мередит мне не под силу.

— Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор…

— Вылечи ее!

Потом поднялся ужасный маленький человечек в пенсне и начал извращать факты, приводя Джойс в бешенство. Его сменила Алиса Гриффитс, которая сначала вроде бы протянула Джойс руку помощи, но потом представила все в тошнотворном виде, как горькое лекарство.

— Травы, которые я могла бы применить, повредят ее будущим детям.

Но ведь она невиновна!

— Ты сказала, детям? — спросил он почти нормальным, почти здравым тоном.

Когда для перекрестного допроса поднялся Патрик Батлер, сердце Джойс, казалось, перестало биться. Он ни разу не взглянул в ее сторону — по крайней мере, когда она наблюдала за ним.

— Принцесса беременна двойней.

Она не усомнилась в моих словах; я это оценила.

Батлер дружелюбно посмотрел на миссис Гриффитс, которая нервно улыбнулась в ответ, потом так же добродушно окинул взглядом присяжных. Его голос, полный здравого смысла, словно делал ультрарафинированные интонации мистера Лоуднеса напыщенными и бессодержательными.

— Мои дети! — Тон у Тараниса опять стал высокомерно-хвастливым. Король вернулся к кровати и уселся с размаху, так что я подлетела. Тут же проснулись тошнота и головная боль. Он схватил меня в объятия, и я закричала — от движения боль стала ужасной.

Я кричала, и от крика становилось еще больней.

— Ну, миссис Гриффитс, — начал он, — мы кое-что открыли, не так ли?

Тараниса мой крик поразил. Он уставился на меня в каком-то детском недоумении.

— Сэр?

— Ты же не хочешь, чтобы твои дети погибли? — сказала ему целительница.

— Не хочу, — ответил он, хмурясь от недоумения.

— Дом в действительности не был «неприступен, как крепость», цитируя моего ученого друга.

— Она смертная, мой король, и очень хрупкая. Позволь, мы унесем ее в спокойное место и вылечим — или твои дети умрут, не родившись.

— Не был, сэр!

— Но это мои дети, — сказал он скорее тоном вопроса, чем утверждения.

Посмотрев на меня, целительница сказала:

Использовав в качестве тезиса хлопавшую ночью дверь и отсутствие ключа в ее замке, Батлер задавал яркие и колоритные вопросы с целью показать, что любой, имевший подходящий ключ, мог войти в дом.

— Слова короля всегда правдивы.

— Она носит моих детей. — Таранис все пытался себя убедить.

— Я не хочу задерживать вас, миссис Гриффитс, — продолжал он тоном старого друга. — Но я рискну предположить, что слова обвиняемой «В чем дело? Она умерла?», возможно, звучали не совсем так, как вам послышалось.

— Слова короля — истина, — повторила она.

Он кивнул и обнял меня нежней.

— Именно так, сэр. Это чистая правда!

— Мои дети, да. Лжецы, все вокруг лжецы. Я прав был. Мне просто не хватало хорошей королевы.

Он наклонился и потрясающе нежно коснулся губами моего лба.

— Моя дорогая мадам, я нисколько не сомневаюсь в вашей правдивости! — Батлер казался шокированным. — Но вы говорили, что мисс Эллис выглядела «расстроенной»?

В дверь царапались все громче. Таранис закричал, вскакивая со мной на руках:

— Пошла вон, глупая псина!

— Да, сэр.

Зря он так резко вскочил. Меня вывернуло прямо на него. Он бросил меня на кровать — кареглазая девушка успела меня подхватить и не дала скатиться на пол. Меня выворачивало наизнанку, и она меня держала, пока в желудке не осталась одна только желчь. Мир едва не провалился опять в черноту, но боль не дала.

Я лежала на руках у служанки и стонала от боли. Богиня и Консорт, помогите!

— Однако вы видели ее почти за три четверти часа до того, верно? Когда она открыла вам заднюю дверь? Тогда она тоже выглядела расстроенной?

Запах роз накатил освежающей волной, тошнота отступила, а боль из ослепительно-раскаленной стала тупой и ноющей.

— Ну… нет, сэр.

Кареглазая и целительница вдвоем принялись меня приводить в порядок. Рвота в основном вылилась на короля, но и мне досталось.

— Тем не менее, если она действительно отравила миссис Тейлор, то должна была выглядеть такой же расстроенной и при вашей первой встрече. Но она так не выглядела?

— Если подумать, нет, сэр.

— Позволь нам помочь тебе почиститься, мой господин, — сказала вторая служанка.

— Вот именно! Далее вы сказали, что Эмма — миссис Перкинс — позвонила в звонок, вызывая мисс Эллис. Будет ли правильным предположить, что она звонила громко и долго?

— Да-да, мне непременно нужно привести себя в порядок.

— Да, сэр. Около минуты.

Кареглазая служанка посмотрела на целительницу и стража. Целительница сказала:

— Было ли в привычке миссис Тейлор звонить так рано своей секретарше-компаньонке?

— Нет, сэр. Мадам звонила ей не раньше десяти.

— Ступай со своей товаркой, отведи короля в баню и проследи, чтобы он принял долгую расслабляющую ванну.

— То есть на час с четвертью позже, чем в то утро. Теперь я прошу вас представить себя на месте мисс Эллис, ладно?

Несмотря на серьезный вид, Батлер искренне наслаждался происходящим, даже не думая о дрожащей девушке на скамье подсудимых.

Служанка немного напряглась, но ответила:

— Давайте предположим, — продолжал он, — что вы дремлете в кровати, как мисс Эллис. Внезапно звонок начинает трезвонить громко и долго, причем более чем на час раньше обычного времени. Не были бы вы, мягко выражаясь, немного удивлены?

— Все будет по слову целительницы.

— Конечно, была бы!

Целительница отправила светловолосого стража забрать меня у служанки. Он нерешительно медлил.

— И расстроены, миссис Гриффитс? В смысле раздосадованы?

— Ты же закаленный в битвах воин. Тебе ли бояться некольких брызг рвоты?

— Была бы, сэр.

Он сердито на нее глянул, глаза полыхнули голубым огнем.

Батлер склонился вперед:

— Я сделаю все, что нужно.

— Возможно, миссис Гриффитс, вы слышали следующие слова обвиняемой: «В чем теперь дело? Она что, умерла?» И эти слова выражали вполне естественную досаду?

Он забрал меня из рук служанки достаточно осторожно, но целительница все же напомнила:

По залу словно пробежала конвульсивная дрожь. Миссис Гриффитс, открыв рот и выпучив глаза, как будто заглядывала в прошлое.

— Голову держи как можно бережней.

— Да! — ответила она наконец.

— Мне случалось видеть ранения в голову, — ответил страж, очень стараясь меня не трясти. Когда поодаль закрылась за королем и служанками дверь в ванную, он так же бережно встал, держа меня на руках.

— Значит, подумав, вы можете сказать, что слова и поведение обвиняемой были именно таковы?

Целительница пошла к двери, и он без приказа последовал за ней. За дверью теперь не только скреблись, но и скулили. Дверь открылась; Ку Ши, похожий на зеленого теленка, негромко гавкнул.

— Могу и говорю!

Целительница на него шикнула, пес опять заскулил, но тихонько, и шагнул к стражу, потершись о мою голую ногу. От прикосновения его шерсти я вздрогнула и испугалась, что голова опять заболит, но она не только не заболела, мне даже чуть получше стало.

— И наконец, миссис Гриффитс, по поводу этой злополучной истории с банкой сурьмы на столике у кровати. — Слегка повернув голову, Батлер бросил сочувственный взгляд на мистера Теодора Лоуднеса. — Вы говорили, что, войдя в спальню покойной, сначала решили, что она умерла от удара?

Мы оказались в длинном мраморном коридоре, увешанном зеркалами в позолоченных рамах. Перед зеркалами двумя шеренгами выстроились придворные, и при каждом была минимум одна собака. У некоторых — изящные борзые, похожие на моих. Я помолилась, чтобы с Минни все обошлось, она так неподвижно лежала там на земле!

— Да, сэр. Я ни о чем другом и не думала.

Еще были громадные ирландские волкодавы — такие, какими они были до того, как порода почти исчезла. Никакими метисами и полукровками здесь и не пахло: гигантские, свирепые громадины, часть короткошерстные, часть — грубошерстные. По мордам видно было, что не для выставок их выводили, а для битвы. Боевые псы, настолько свирепые, что римляне их боялись и вывозили для боев на арене.

— Вы не подозревали, что миссис Тейлор умерла от яда?

У двух дам и одного кавалера маленькие рыже-белые собачки сидели на руках. Красивых собачек любили все придворные и во все века.

Мне непонятно было, зачем здесь все толпятся, но присутствие собак меня почему-то успокаивало, словно кто-то нашептывал мне в ухо: «Все будет хорошо. Не бойся, мы с тобой».

— Нет-нет!

Я узнала огненноволосого Хью.

— А банка на столике не вызвала у вас подозрений?

— Что с ней?

— Нет, сэр. Я едва ее заметила.

Он держал на сворке нескольких громадных ирландских борзых — таких длинноногих, что они с запасом высоты заглядывали мне в глаза, пока страж меня нес.

— То-то и оно! — просиял адвокат. — Едва заметили! — Он снова стал серьезным. — Следовательно, было бы неправдой сказать, что вы наблюдали за происходящим с банкой?

— Сотрясение мозга и беременность. Месячная беременность двойней.

Свидетельница еще сильнее выпучила глаза:

Он оторопел.

— Ну, я…

— Надо срочно ее унести.

— Позвольте задать вопрос по-иному. Предположение, что вы наблюдали за банкой, сами того не сознавая, противоречило бы нашим показаниям?

Целительница кивнула.

Миссис Гриффитс казалась все более растерянной.

— Безусловно.

— Простите, если я не вполне ясно выражаюсь, — успокоил ее Батлер. — Вы следили за банкой или нет?

Вокруг нас сомкнулись придворные с собаками, и даже если бы Таранис открыл сейчас дверь, он увидел бы только плотную толпу придворных, а не меня.

— Нет, сэр!

Неужели они ради меня бросят вызов королю? Под изменнические речи мы быстро двигались по коридору. Говорила дама с серо-голубыми, будто небо или водный поток, волосами — я не сразу ее вспомнила, но вспомнила: леди Элишед.

— В котором часу мисс Эллис вошла в комнату покойной?

— Пресс-секретарь уже связался с людскими СМИ.

— Думаю, приблизительно без четверти девять.

— И что он ответил на обвинения королевы Андаис?

— Отлично! А в котором часу прибыла полиция?

— Что мы предложили принцессе убежище после того, как на нее злодейски напали ее собственные стражи.

— Гораздо позже. Может, через час. Инспектор прибыл после доктора Бирса.

— То есть ту же ложь, которую скормил ему Таранис, — сказал Хью.

— И все это время вы не следили за банкой. Можете вы поклясться, миссис Гриффитс, что обвиняемая ни разу — повторяю, ни разу! — не прикасалась к банке с сурьмой?

Леди Элишед кивнула.

На лице Алисы Гриффитс отразился испуг. Она огляделась вокруг, словно ища помощи, но видела только каменные лица, за исключением благожелательной физиономии Патрика Батлера.

— А журналисты знают, что он напал на нас в адвокатской конторе? — спросила я.

— Можете вы в этом поклясться, миссис Гриффитс?

Все опешили, словно не думали, что я могу заговорить. Наверное, для них я была объект, а не личность. Они не потому меня поддерживали, что верили или симпатизировали мне лично, они верили той магии и силе, которая благодаря мне возвращалась в страну фейри. Я для них всего лишь была сосудом для этой силы.

— Нет, сэр, я в этом не уверена.

— Да, — сказал Хью. — Мы обеспечили утечку информации. Твоих раненых стражей сфотографировали на входе и выходе из больницы.

— Благодарю вас. Это все.

И он сел.

Мы подошли к огромным двойным дверям белого цвета. В этом коридоре я никогда прежде не бывала — не удостаивалась чести посещать спальные покои короля, — и надеюсь, и дальше не придется.

Ко мне придвинулась леди Элишед.

Мистер Лоуднес, потерявший самообладание и покрасневший, как пион, вскочил для продолжения допроса, но миссис Гриффитс упрямо придерживалась прежних показаний. Ее сменил на свидетельском месте Уильям Гриффитс — кучер, садовник и мастер на все руки, — который подтвердил слова жены о хлопавшей двери и дал дополнительные показания о сурьме из конюшни. Кухарка Эмма Перкинс после еще более долгого и искусного перекрестного допроса Патриком Батлером заколебалась и признала, что Джойс могла брать в руки банку с ядом.

— Принцесса Мередит, если тебе будет угодно, я бы предложила тебе шаль, набросить на себя.

Больше фейерверков не было, пока обвинитель перед перерывом не вызвал доктора Артура Эванса Бирса.

Она протянула шелковый платок — ярко-зеленый, расшитый золотом, очень в тон моим глазам. Я посмотрела на нее, стараясь не поворачивать головы. Они что-то задумали. Не знаю что, но шаль в цвет моих глаз появилась неспроста. У них явно был план действий, если они даже одежду мою продумали.

— Мое имя Артур Эванс Бирс, — гласят его показания в отпечатанном протоколе, который вы можете прочитать сегодня. — Я живу в Бэлеме, в доме номер 134 на Дьюкс-авеню. Я врач общей практики и совмещаю эту работу с должностью полицейского врача округа К столичной полиции.

— Было бы просто замечательно, — сказала я очень тихо; мне страшно было говорить громче, я не знала, как отзовется на это моя голова.

Как правило, медики, подобно полицейским, являются аккуратными и осторожными свидетелями. Но доктор Бирс, несмотря на осторожность, явно был готов высказывать свое мнение по любому поводу.

Худой, костлявый мужчина лет под сорок, доктор Бирс обладал лысой веснушчатой макушкой, похожей на купол и окруженной редеющими волосами. Она словно доминировала над длинным носом, рыжеватыми бровями, карими глазами и прямым ртом. Опершись руками на перила свидетельского места, расположенного под углом между ложей присяжных и креслом судьи, доктор Бирс буквально излучал компетентность.

Мне случалось мгновенно исцеляться и от худших ран, но на сей раз Богиня как будто предпочитала избавлять меня от страданий постепенно, а не сразу.

— В субботу 23 февраля, приблизительно без пяти девять утра, меня вызвали телефонным звонком в дом миссис Тейлор, именуемый «Приоратом», сообщив, что она мертва.

Пока леди Элишед и еще одна придворная дама помогали мне облачиться в халат — это не шаль оказалась, а халат, — Хью сообщил:

Мистер Теодор Лоуднес сделал гипнотический жест, взмахнув черным рукавом:

— Под небольшим нажимом со стороны наших друзей король потребовал пресс-конференции, чтобы изложить свою версию событий. Он собирается «развеять чудовищную ложь, распространяемую Неблагими». Журналистов собрали еще ради слухов о нападении в Лос-Анджелесе, но они не успели разъехаться. Теперь они ждут, чтобы король высказался об обвинениях в твоем похищении.

— Новость удивила вас, доктор Бирс?

— Он позволил журналистам войти в холм? — удивилась я.

— Очень удивила.

— Разве он может уступить Неблагим право называться более прогрессивными? Андаис созвала пресс-конференцию, требуя твоего освобождения. Если он не ответит тем же — он распишется в своей вине.

Мне подумалось, что я знаю, почему Богиня не спешит меня исцелять: надо было, чтобы журналисты увидели меня раненой.

— Как я понимаю, вы несколько лет были ее личным врачом?

— А сам он верит собственным словам, будто он меня спас?

— Точнее, пять лет.

— Боюсь, что так.

— Пять лет. Она страдала каким-либо органическим заболеванием?

Леди Элишед застегнула ворот халата золотой булавкой.

— Нет. По моему мнению, она могла бы отправиться пешком в Китай, неся в руке чемодан. Но ее психическое состояние внушало опасения.

Мистер Лоуднес нахмурился:

— Я бы и прическу поправила, будь у нас время.

— Что вы имеете в виду?

— Лучше пусть она выглядит взъерошенной и измученной, — сказал Хью.

— В возрасте семидесяти лет миссис Тейлор имела обыкновение красить волосы, румянить лицо и спрашивать меня, знаю ли я какое-нибудь омолаживающее лекарство, которое сделало бы ее привлекательной для мужчин.

Мне удалось улыбнуться Элишед.

— Всего лишь безобидный грешок?

— Спасибо за халат. Все будет хорошо, только донесите меня до журналистов. Эфир будет прямой?

Доктор Бирс поднял брови, отчего куполообразная веснушчатая макушка покрылась морщинами.

Леди Элишед свела брови.

— Это зависит от точки зрения.

— Я не знаю, что это такое.

— Если бы кто-нибудь вручил ей банку с этикеткой соли Немо, думаете, она приняла бы дозу?

— Да, — сказал Хью. — Прямой.

— Думаю, она приняла бы что угодно, если бы это вручил ей тот, кому она доверяла.

— Не стоит здесь стоять, — напомнил светловолосый страж.

— «Кому она доверяла». Понятно. Можете сказать нам, были ли теплыми ее отношения с подсудимой или нет?

— Здесь нас может увидеть один король, а он теперь зеркалами ради этой цели не пользуется. Нам здесь безопасней, чем в любом другом коридоре, — сказал Хью.

— На мой взгляд, слишком теплыми. В доме была нездоровая атмосфера. Она не казалась мне полезной для человека… — Доктор Бирс бросил взгляд на Джойс, — с малым житейским опытом.

— Никто не посмеет шпионить за королем, — поддержала его какая-то придворная дама.

— Вы имеете в виду обвиняемую?

Так что мы остались на месте, в личных покоях Тараниса. В полной безопасности — для того, чтобы строить заговор за его спиной. В безопасности от шпионов, потому что они боялись попасться на глаза королю, и от короля — которого ослепило его безумие.

— Да.

— Как медик, доктор, — сухо осведомился мистер Лоуднес, — вы сталкивались с жестокими преступлениями, совершенными людьми с малым житейским опытом?

Мне стало интересно, кому первому хватило дерзости догадаться, что лучшее место устраивать заговоры — это святая святых дворца, королевские покои. Кто бы он ни был, лучше с ним держать ухо востро. Составить заговор против следующего короля будет еще проще — опыт есть.

— Сталкивался — в книгах.

— Мы сперва хотим проверить, насколько ясны твои мысли, — сказала леди Элишед.

— Я имею в виду реальность. Разве вы не слышали о Мари Лафарж, Констанс Кент или Мари Морель?

Хью пояснил:

— Боюсь, эти дамы жили до меня.

— Раны в голову плохо отражаются на способности держать язык за зубами, а игры у нас слишком опасные. Нельзя посвящать тебя в секреты, если ты их выпалишь ненароком.

— Я говорю вам это, сэр, как об историческом факте!

— Здесь можно говорить свободно? — спросила я.

— Тогда я принимаю это… как исторический факт.

— Да.

— Поставьте меня перед камерами, и я разыграю для вас деву в беде.

— Когда вы прибыли в «Приорат», вызванный телефонным звонком, что вы сделали и к каким пришли выводам?

На лице у Хью и еще у нескольких появились улыбки.

— Я обследовал покойную, — доктор Бирс крепче стиснул перила, — и пришел к выводу, что смерть наступила вследствие большой дозы какого-то яда раздражающего действия — вероятно, сурьмы.

— Замечательно. Ты все поняла.

— В котором часу наступила смерть?

— Я с пеленок общаюсь с прессой. Я понимаю ее силу.

— Опять же по моему мнению, между десятью вечера и полуночью. Точнее ответить не могу.

— Мы заставили его поклясться самой торжественной клятвой, что он не покажется, пока мы не убедимся, что ты не испортишь весь план, узнав, что он здесь.

— Что вы сделали потом?

Я попыталась нахмурить брови, но оказалось слишком больно. Я сказала словами:

— Я позвонил в полицию, сообщив, что не могу выписать свидетельство о смерти. Позднее я получил указание коронера произвести вскрытие. Удалив некоторые органы, я передал их аналитику министерства внутренних дел.

— О чем ты?

— Вы обследовали банку из-под соли Немо и стакан на столике у кровати?

У дверей, не различимых из-за толпы придворных и собак, возникло какое-то движение. Толпа расступилась, и показался большой черный пес. Не такой громадный, как некоторые из ирландских волкодавов, но… Пес побежал ко мне, стуча когтями по мраморному полу.

Я чуть не прошептала его имя вслух, но вовремя остановилась и протянула к нему руку. Он потерся о нее громадной мохнатой головой, и тут взвихрился теплый туман, покалывающий сгусток магии. Рядом со мной стоял Дойл, нагой и совершенный.

Доктор Бирс ответил утвердительно. Банка содержала чистую сурьму, а стакан — одну десятую грана сурьмы, растворенную в остатках воды. Здесь мистер Лоуднес зачитал третьему свидетелю заключение сэра Фредерика Престона, аналитика из министерства, который обнаружил тридцать два грана этого яда в теле покойной.

Из всей его одежды одни только серебряные сережки пережили трансформацию и теперь мерцали сквозь водопад его волос. Даже ленты из косы до пят исчезли.

— Это большая доза сурьмы, доктор Бирс?

Безоружный и одинокий он стоял внутри холма Благих. У меня живот свело при мысли, какой опасности он себя подвергает; в этот миг я боялась за него больше, чем за себя.

— Очень большая.

— Симптомы проявляются внезапно или постепенно?

Он взял меня на руки, и я прильнула к его груди, прильнула к его теплу, к его силе. Голову я повернула слишком резко, и опять поднялась волна тошноты, мутя зрение. Он как будто почувствовал: переложил меня поудобней. А потом со мной на руках опустился на колени в бело-золотом коридоре, и зеркала многократно отразили его черноту.

— Внезапно, спустя пятнадцать-двадцать минут.

Щеки у него блестели. Второй раз в жизни я видела, как плачет Мрак.

— Теперь прошу вас подумать как следует, доктор, — продолжал обвинитель, подчеркивая каждое слово. — Хотя симптомы были внезапными, могла покойная дотянуться до шнура звонка рядом с ней?

— Безусловно, могла.

— Благодарю вас. У меня больше нет вопросов.

Глава двадцать седьмая

Джойс Эллис поднесла руку к горлу. Когда поднялся защитник, зал сразу почувствовал приближение кульминации. Батлер внимательно разглядывал свидетеля.

В объятиях Дойла, склонившись головой ему на грудь, я полусидела на мраморном полу. Мне было легче от одного только прикосновения Мрака.

— Не могли бы вы описать нам эти симптомы, доктор? — заговорил он.

— Как? — спросила я.

Доктор Бирс кивнул:

Он понял с полуслова, как обычно.

— Я не в первый раз прихожу сюда в этом облике. Волшебные собаки бывают черными, пока не выберут себе хозяина, — и я здесь такой пес. Я пользуюсь популярностью у тех, кому не посчастливилось завести собаку, меня угощают лакомствами и стараются приманить.

— Он дичится и не позволяет себя трогать, — добавила леди Элишед.

— Собаку он играет идеально, — заметил Хью.

Дойл покосился на них:

— Я не играю. Это моя истинная ипостась.

После секундной паузы Хью спросил:

— Мрак действительно отец одного из твоих близнецов?

— В большинстве случаев я бы ожидал металлический привкус во рту, тошноту и непрекращающуюся рвоту…

— Да, — сказала я, прижимаясь к Дойлу так крепко, как только позволяла головная боль. — Для тебя здесь слишком опасно. Если тебя узнают…

— Так! — Слово прозвучало как выстрел. — Могу я спросить, покойную рвало?

Он поцеловал меня в лоб так нежно, словно перышком коснулся.

— Нет.

— Ради тебя, моя принцесса, я бы отважился на куда большее.

— Вполне согласен с вами, доктор! Не назовете ли вы нам причины, по которым сделали такой вывод?

Мои пальцы впились ему в плечо и в спину.

— Это первый активный симптом, ощущаемый пациентом. — Доктор Бирс тщательно подбирал слова. — Сильная и неконтролируемая рвота. Я никогда не слышал и не читал о случаях рвоты, не оставляющей следов. Кроме того, органы пищеварения показывали…

— Я не смогу потерять и тебя, и Холода. Не вынесу!

— Понятно. Как это отражается на других симптомах?

— До нас дошел слух о Смертельном Холоде, но мы решили, что он ложный, — сказал Хью.

— Иногда, — ответил доктор Бирс с невеселой профессиональной улыбкой, — это выявляет разницу между выздоровлением и смертью. Все симптомы резко интенсифицируются.

— Он погиб истинной смертью? — спросила леди Элишед.

— Какие именно?

— Он преобразился в белого оленя, — сказал Дойл.

— Боли во рту и горле, тяжесть в голове, судороги конечностей, спазмы желудка…

Хью с улыбкой опустился возле нас на колени.

— Спазмы! — подхватил Батлер. — Я вполне согласен с вами, что миссис Тейлор могла дотянуться до звонка, если он находился под рукой. Но предположим, шнур висел за спинкой кровати?

— Тогда он не погиб, принцесса. Через три года, или через семь лет, или через сто и семь лет он вернется к прежнему облику.

— Прошу прощения?