Я вспомнила, как стена закрылась против высказанного мной желания, но там желание было мое, и мне мешал новый царь. Сейчас сам ситхен хотел определенных действий, и наши желания совпадали. Мы хотели помочь нашему царю.

– Ситхен, открой нам путь к твоему царю, в палату совета.

Вибрирующая энергия взревела так, что перекрыла все звуки. Я даже потеряла равновесие на секунду и чуть не ухватилась за обтекаемое мускулистое тело Тарлаха. То ли потому что я потянулась к летуну, а не к сидхе, то ли по другой причине, но коридор перед нами вдруг оборвался и превратился в отверстие большой пещеры. Видны были ряды скамей большого амфитеатра, заполненные слуа.

На песчаной арене стоял Шолто, а напротив него – громадный, почти с него ростом ночной летун. Увидев нас, он с визгом взметнул расправленные крылья, и Шолто повернул к нам удивленное лицо. Он только и успел сказать: «Мередит», как летун бросился на нас. Тарлах взлетел наперехват, и они сплелись в воздухе клубком щупалец и крыльев.

– Напрасно ты пришла, – сказал Шолто, но взял меня за руку, а на скамейках волнение перерастало в смуту. Слуа дрались между собой.

Глава девятнадцатая

Татуировки у нас на руках внезапно ожили – не стали настоящими розами, но вспыхнули, засветились. Воздух залил густой аромат роз и пряных трав. Я ощутила тяжесть венка у себя на волосах – короны из роз и омелы. Даже не глядя, я знала, что у Шолто на голове такая же корона: туманная дымка цветущих трав на светлых волосах.

Дождем посыпались лепестки роз, но не розовые и лиловые, как прежде – сплошь белые.

Драки почти прекратились, шум утих. К нам повернулись удивленные лица с вытаращенными глазами, и на миг я подумала, что удастся уладить дело миром, но тут крик возобновился.

– Сидхе! Они сидхе! – вопили одни.

– Измена! Нас предали! – кричали другие.

Дойл у меня за спиной сказал Шолто, не мне:

– Нам нужно оружие.

Я подняла лицо к водопаду белых лепестков, ощущая кожей их легкие прикосновения. И сказала в никуда:

– Нам нужно оружие.

У Шолто в руках были костяное копье и кинжал. Я стояла чуть поодаль, безоружная. Земля под нашими ногами задрожала и раздалась расщелиной. Дойл с Мистралем схватили меня и оттащили назад, но мне не было страшно. У меня в ушах громадным волшебным мотором взревела магия ситхена.

Щель открылась шире и замерла. Вглубь нее уходила белая спиральная лестница – сияющая, словно изделие Благого двора. Только перила у нее были из человеческих костей и еще из чьих-то – совсем уже не человеческих.

Затих шум разверзающейся земли. Беззвучно и неподвижно застыли слуа. Слышалось только, как шелестят падающие лепестки роз, подобно осыпающимся сугробам.

И в этой тишине послышался стук шагов и шелест одежд. Звук шел от лестницы. Вот появилась первая фигура, одетая во все белое, скрытая под плащом и мантией, которые в стране фейри не носили веками. Руки, еще белее одежды, держали за рукоять меч. Мне сначала показалось, что это просто белая кожа, лунная, как у меня или Шолто, но когда существо поднялось выше, я увидела, что это не кожа, а кость. Белую рукоять меча сжимали руки скелета. Клинок тоже казался слишком белым, хотя блестел он как металл, не как кость.

Скелет был высок, не ниже сидхе. Лицо-череп обернулось к нам из-под прозрачной вуали, глядя прямо на меня пустыми глазницами. Повернувшись к Шолто, скелет протянул ему меч.

Шолто помедлил секунду и взялся за рукоять. При этом он коснулся костяной руки, но, кажется, не заметил. Скелет шагнул через растущую лужицу лепестков – длинный шлейф мантии казался жутким подобием шлейфа невесты, и скелет – нет, женщина в виде скелета – остановилась сбоку от нас, ожидая.

Вторая фигура казалось копией первой: та же белизна, та же скелетообразность, та же прозрачная вуаль на голом черепе. Эта протянула Шолто белый матерчатый пояс и ножны. Он их взял, опоясался и вложил в ножны меч.

Поднялся третий скелет – на этот раз со щитом, таким же белым, как меч. Резьба на щите изображала скелеты и тварей со множеством щупалец. Я бы решила, что это осьминоги или другие глубоководные создания, если бы не повидала слуа в первозданной их форме.

Дева-скелет подала Шолто щит. Едва он оказался на плече царя, как ситхен вокруг нас взревел. По-настоящему взревел, вслух, как некий огромный зверь.

Можно было думать, что на этом шествие скелетов закончится, но мне видна была лестница и новые фигуры на ступеньках. Изгиб лестницы не давал разглядеть, сколько их всего – но не одна, это точно.

Следующий скелет направился ко мне. В руках у него был светлый меч, не белый, а кремового цвета, переходящего у рукояти почти в телесный. Я протянула к нему руку, но Дойл тронул меня за плечо:

– Берись за него только той рукой, что несет силу плоти, Мередит. Это клинок Абен-дул. Если до него дотронется тот, кто не владеет рукой плоти, он погибнет – так же, как от руки плоти.

Пульс у меня мгновенно зачастил так, что даже дышать стало трудно. Рука плоти – самое жуткое волшебство, которым я владею. Я могу вывернуть живое существо наизнанку или сплавить два разных существа в один вопящий комок. Но сидхе от такого не умирают. Нет, они живут, заходясь криком.

Я потянулась к мечу правой рукой, как раз рукой плоти, но все же приятно было узнать, насколько опасен предмет, к которому прикасаешься, еще до того, как ты его коснулся. Магия зачастую подобна обоюдоострому мечу, и сила, которая тебе помогает, может тебя погубить, и хорошо, когда тебя предупредят об этом заранее.

Я взяла меч, и у слуа вырвался общий вздох. Они тоже знали, что это такое – но никто не попытался меня предупредить. Рукоять под моими пальцами шевельнулась, мне пришлось сжать ее крепко. Она казалась живой: судорожно переплетенные образы людей и фейри вдруг застыли в резьбе, изображавшей предназначение меча. Теперь я знала, что могу поразить им кого-нибудь, как обычным мечом, но могу с его помощью «увеличить дистанцию поражения» рукой плоти. Единственный в своем роде предмет, созданный нарочно для руки плоти – ни о чем подобном в наших легендах давно не говорилось. Он был утрачен так давно, что даже рассказы о нем не сохранились.

А как о нем узнала я? Отец заставил меня заучить наизусть список потерянных нами артефактов. Скорбный перечень наших потерь, но теперь я знала, что это еще и перечень возможных обретений.

Следующий скелет держал копье, блиставшее белыми и серебристыми искрами – словно сделанное из отшлифованных драгоценных камней. В легенды вошло несколько копий, и пока дева-скелет не обошла нас и не предложила его Мистралю, я не была уверена в его имени. Оно звалось попросту Молния. Когда-то им владел Таранис, Громовержец, до того, как он стал подражать людям и отвернулся от своей сути.

После секундного колебания Мистраль взялся ладонью за древко копья. Копье могло принадлежать только богу грозы. Дотронуться до него, не обладая способностью призывать молнии, – значило обжечь руку или сгореть целиком. Я успела забыть эту особенность древнего оружия: почти все оно предназначалось для единственной руки. Только один хозяин мог владеть им спокойно – всем остальным оно несло гибель.

Копье вспыхнуло слепящей белизной; я заморгала, перед глазами поплыли пятна. Древко копья сделалось серебряным – не таким блестящим, не таким иномирным. Мистраль смотрел на него как на чудо – оно и было чудом. Он умел призывать молнии, а с копьем в руке, как утверждают легенды, сможет вызывать и насылать грозу.

Следующая дева направилась к Дойлу. Он много лет владел волшебным мечом и двумя кинжалами, но я просила оружие для всех нас, и не стоило теперь привередничать. Впрочем, то, что лежало в руках скелета, не походило на оружие. Это был изогнутый рог, принадлежавший неизвестному мне животному. Черный рог, от которого так и веяло древностью, висел на перевязи, чтобы носить его через плечо.

Раздался вопль, и возле нас приземлился огромный летун, что дрался с Тарлахом. Я успела лишь мельком подумать, куда делся Тарлах, и тут летун, претендент на царский трон слуа, схватил то, что лежало в руках у скелета.

Дойл не стал его останавливать. Никто из нас не стал.

Глава двадцатая

Четырехпалая рука летуна схватила древний рог. Широко и свирепо улыбаясь, летун вскинул его ввысь. Кое-где послышались крики одобрения, но большинство молчало и ждало. Слуа знали, что это за рог. А знал ли претендент?

Он повернулся к нам, торжествующе улыбаясь, но тут улыбка померкла. По лицу с едва прорисованными чертами пробежало сомнение, глаза расширились, он прошептал: «Нет!» – и закричал.

Он кричал и кричал, крик перешел в вопль, эхом отдавшийся от стен. Летун рухнул на песок, но рог не выпустил – не мог выпустить. Он покатился по земле, корчась и вопя. У нас на глазах разрушался его мозг.

Когда он затих, только чуть подергиваясь, Дойл подошел к нему, опустился на колени и вынул черный рог из руки несостоявшегося царя. Рука обмякла и хватка ослабела.

Подняв рог, Дойл перекинул перевязь через голую грудь. Он оглядел собрание слуа, и раздался его глубокий бас:

– Это рог черной луны. Рог охотника. Рог безумия. В давно минувшие дни он был моим. Коснуться его может только охотник из Дикой охоты, и только когда им владеет магия охоты.

Кто-то из толпы крикнул:

– А почему ты его можешь держать?

– Потому что я – Охота. А Охота – это я.

Я не совсем поняла значение его слов, но толпу это вроде бы удовлетворило. О деталях я спрошу позже – или не спрошу. Может быть, другого ответа у него нет.

На лестнице осталась еще одна дева-скелет. В руках у нее был плащ из перьев. Пошла она не к нам, а через арену – к Тарлаху, бесформенной грудой лежавшему на песке. Я шагнула к нему, но Шолто схватил меня за руку. Подожди, как будто говорил он, и он был прав. Но я знала, что могу призвать чашу и с большими шансами спасти Тарлаха, и смотреть на медленное, размеренное движение скелета в изысканном платье было нелегко.

Дева опустилась на колени у тела поверженного летуна и накрыла его плащом. Встав, она все так же медленно прошествовала к своим подругам, стоявшим в молчаливом ожидании.

На миг я подумала, что он ушел так далеко, что никакому легендарному артефакту уже его не вернуть, но перья колыхнулись, и Тарлах поднялся на неверных ногах, облеченный плащом из перьев. Несколько мгновений он стоял, и кровь блестела на ранах, яркая на белом животе. И вдруг он бросился в воздух – уже не летун, а серый гусь. Другие летуны тоже рванулись ввысь, и громадный купол вдруг наполнили перекликающиеся гуси. Потом, дюжина за дюжиной, они приземлились на арену, и снова стали ночными летунами, коснувшись земли.

Тарлах сказал:

– Царю не нужно будет скрывать нас гламором во время охоты. Мы сможем таиться сами.

Он поклонился своим бескостным поклоном, и его примеру последовали другие летуны. Сотней гигантских скатов-мант они преклонили колена, которых у них не было – но тем изящней вышел поклон.

По скамьям вокруг нас прошло какое-то движение, и вдруг я поняла, что все нам кланяются. В порыве благоговения они падали на колени или на то, что их заменяло.

Первым крикнул Тарлах:

– Царь Шолто! Царица Мередит!

Клич немедленно подхватили другие глотки, и вот уже он несся со всех сторон:

– Царь Шолто! Царица Мередит!

Я находилась в единственном дворе фейри, где царицу выбирает народ, и народ слуа высказал свое решение. Вот я и стала властительницей фейри, только не в том дворе, где думала править.

Глава двадцать первая

Вся мебель в кабинете Шолто была из темного полированного дерева – мореного до такой черноты, какой только возможно добиться, не погубив древесину. Отделка стен – однотонные деревянные панели. Над большим письменным столом висел гобелен. Он давно выцвел, но рисунок еще был виден: клубящиеся в небесах облака, несущие тварей со щупальцами и многое еще, что лучше оставить для фильмов ужасов. Внизу, на земле – фигурки бегущих в ужасе людей. Кто не бежит, тот стоит, закрыв глаза руками, и только одна фигурка – женщина с длинными желтыми волосами – стоит и смотрит на облака. В детстве я часто разглядывала этот гобелен, пока мой отец обсуждал с Шолто деловые вопросы. Я помнила из тогдашних расспросов, что гобелену почти столько же лет, сколько ковру из Байё, и что белокурая женщина зовется Гленна Безумная. Она выткала несколько гобеленов с изображением того, что увидела, когда Дикая охота пронеслась над ее деревней. Чем дальше уходил от нее разум, тем причудливей становились ее гобелены.

Я смотрела на то же самое, что свело Гленну с ума, и даже глазом не моргнула. Что это – действие шока? Или благословение Бога и Богини? Или мои потери наконец добрались до моего разума?

За спиной у меня стоял Дойл, обнимая руками за талию и прижимая к себе. Его вес и реальность были для меня как спасательный трос. Я покидала волшебную страну по многим причинам, по причинам веским, но в глубине души я признавала, что одной из главных причин был он. Может быть, так повлияла смерть Ба, но я решилась променять трон на Дойла и моих еще нерожденных детей.

Мужской голос на другом конце телефонной линии заставил меня вздрогнуть. Мне долго пришлось ждать, пока его найдут. Наверное, они не поверили, что я та, за кого себя выдаю.

Дойл обнял меня крепче, отчего пульс у меня немного успокоился.

– Говорит майор Уолтерс. Это действительно вы, принцесса?

– Да, это я.

– Мне сказали, что вам нужен полицейский эскорт, чтобы выехать из страны фейри.

Усик розовой лозы из моего венка изогнулся вниз, добираясь до телефонной трубки.

– Все верно.

– Вам известно, я полагаю, что стены вашей больничной палаты растаяли. Свидетели говорят, что вы и его величество царь Шолто вылетели оттуда на крылатых лошадях, но почему-то парни из мобильного резерва, которые стояли в охране за дверями палаты, ничего не заметили, пока вы не улетели за пределы видимости, а потом дыры в стенах внезапно появились у них перед глазами.

Голос его звучал невесело.

– Майор Уолтерс, мне очень жаль, что я причинила столько хлопот вашим подчиненным из мобильного резерва, а также всем прочим, но поймите: у меня тоже ночка выдалась не из легких.

Мой голос едва заметно дрогнул, пришлось перевести дыхание парой глубоких вдохов. Я не сорвусь. Царицы не срываются.

Дойл поцеловал меня в макушку, прижался щекой среди роз и омелы короны.

Розовый усик плотно обвился вокруг трубки, потянул.

– Вы пострадали?

– Не физически.

– Что случилось, принцесса? – спросил он более участливым тоном.

– Мне нужно уехать из страны фейри, майор Уолтерс. Настала пора выйти из-под вашей юрисдикции. В Сент-Луисе расстояние между мной и родственниками слишком мало.

Усик потянул сильней, словно пытался отобрать у меня трубку. Страна фейри дала мне корону царицы этого холма и не хотела отдавать меня миру людей.

– Прекрати! – приказала я шепотом.

– Вы что-то сказали, принцесса?

– Ничего, прошу прощения.

– Какая помощь вам нужна?

Дойл попытался размотать усик. Он хотел было действовать двумя руками, но я вернула одну его руку себе на талию, и ему пришлось работать одной.

Я объяснила, что войска моего дяди осаждают холм, где я нашла приют, и грозят войной слуа, если те не выдадут меня.

– Мой дядя – абсолютный монарх Благого двора. Он убедил своих подданных, что близнецы, которыми я беременна – его дети, объявил, что слуа меня похитили, и теперь Благие хотят вернуть меня обратно. – Я уже не пыталась скрыть дрожь в голосе. – Вернуть меня моему дяде. Вы понимаете?

Дойлу удалось наконец справиться с усиком. Я почувствовала, как он вернулся на место в живую корону.

– Я слышал, в чем он обвиняется. Я не знаю слов, чтобы выразить вам сочувствие, принцесса Мередит.

– Обвиняется, Уолтерс? Как изящно вы не сказали вслух, что верите мне.

Дойл обнял меня крепче.

Майор Уолтерс начал было возражать, но я его прервала.

– Не важно. Просто помогите мне выбраться отсюда в нормальную жизнь. Посадите нас на самолет и отправьте в Лос-Анджелес.

Усик снова скользнул к трубке.

– Нужно, чтобы перед полетом вас осмотрел врач.

Я закрыла микрофон рукой и прошипела: «Стоп!». Усик замер посреди движения, словно ребенок, протянувший руку к печенью.

– Принцесса, мы приедем и вывезем вас, но при условии, что вы согласитесь, чтобы вас осмотрели.

– Мы расплавили стены палаты. Вы серьезно думаете, что меня хотят видеть в больнице?

– В больнице хотят, чтобы ваше здоровье не подвергалось опасности. Именно этого хотим мы все.

– То есть чтобы моя смерть не была на вашей ответственности?

Дойл вздохнул и поцеловал меня в щеку. Не знаю, то ли пытался меня утешить, то ли предупреждал от излишней резкости в разговоре с людьми.

– Я не это имел в виду, принцесса, – сказал он со всей искренностью.

– Ладно, извините меня. Но пожалуйста, приезжайте скорее.

– Пустить машину в ход займет какое-то время, но мы приедем.

– Почему такие сложности? – спросила я.

– После недавних событий, принцесса, нам дали разрешение – или приказ, это как посмотреть, – брать с собой Национальную гвардию. На случай, если с неба вновь посыплются монстры. Я знаю, что ваш охранник Аблойк вылечил тех, кто сошел с ума, но среди них немало таких, кто сохранил часть воспоминаний. О том, что не входит в круг прямых обязанностей полиции.

– А мобильный резерв своими силами не справится? – спросила я.

– К подразделениям Национальной Гвардии теперь приписаны ведьмы и чародеи. В полиции их нет.

– А! – сказала я. – Я забыла о том несчастье, что случилось в Персии.

Сюжет не сходил с экранов неделю, во всех ярких красках и жутких подробностях.

– Эта страна уже очень давно не называется Персией, принцесса Мередит.

– Но те создания, что напали на наших солдат, назывались персидскими духами-оборотнями. Они ни малейшего отношения не имеют к исламу, зато прекрасно укладываются в рамки первоначальной религии региона.

– Возможно. В любом случае, в Национальной гвардии есть кадры, работающие с магией, а после тех событий я готов согласиться, что нам они нужны.

И что мне было на это ответить?

Усик обернулся вокруг трубки и снова потянул – на этот раз я его легонько стукнула пальцем. Он отдернулся, словно я обидела его в лучших чувствах. Мне нравилось, что меня короновала сама страна. Я ценила эту честь, но корона не защитит меня от моих родственников. Раньше я думала, что защитит, но теперь поняла, насколько была наивна.

– Я начинаю звонить. Сколько вы сможете продержаться в холме слуа?

– Какое-то время продержимся, если не будем высовываться наружу. Но я не знаю, на сколько времени хватит терпения у Благих.

– Они на самом деле верят, что ваш дядюшка – отец ваших детей?

– С ними моя мать, и она именно это утверждает. Я даже не могу никого винить, что они ей поверили. Она же моя мать. Зачем ей говорить неправду?

Шолто шагнул к нам от стены, где они с Мистралем ждали окончания разговора. Мне кажется, они давали мне время побыть с Дойлом наедине. Но теперь Шолто подошел, взял мою оставшуюся свободной руку и запечатлел на ней нежный поцелуй. Не знаю точно, что в моем поведении заставило его броситься меня утешать.

– Так зачем же? – спросил майор Уолтерс.

– Затем, что главной целью в ее жизни всегда было проникнуть в узкий круг Благого двора, а если она пристроит меня в супруги Таранису, она сделается матерью королевы. Просто мечта.

– Она променяет вашу свободу на некоторое продвижение по социальной лестнице?

– Она мою жизнь променяет на некоторое продвижение по социальной лестнице.

Дойл стоял у меня за спиной, обнимая меня. Шолто сел на пол, обнял мои колени и заглянул в глаза, вскинув голову. Цветы в его короне мерцали белорозово-лиловой дымкой. С этим взглядом трехцветно-золотых глаз он донельзя походил на Благого.

– Не может быть, принцесса, она ваша мать.

– Когда я была подростком, она позволила моему дядюшке избить меня почти до смерти. Она смотрела, как он меня избивает. Мою жизнь спасла бабушка – это она не побоялась вмешаться.

Я тронула Шолто за подбородок, отчетливо понимая, что появился еще один мужчина, готовый ради меня пожертвовать всем. Он это уже доказал, придя спасать меня из Благого двора, но его взгляд в эту секунду говорил еще больше.

– Прошел слух, что ваша бабушка была ранена. Мои люди видели, как ее увозили из больницы на лошадях ваши стражи.

– Она не ранена, она убита. – Мой голос звучал неестественно ровно.

Глаза Шолто стали страдальческими – именно он нанес роковой удар. У него не было выбора, но именно его рука власти убила Ба.

– Что?!

– Нет времени объяснять, майор Уолтерс. Мне нужна помощь. Мне нужен полицейский эскорт, чтобы выехать отсюда.

– Почему вы не позовете вашу стражу из Неблагих сидхе?

– Я не знаю, как отреагируют Благие, увидев именно сейчас воинов Неблагих. Но на людей, в особенности на людей в форме, они не нападут. Это нарушит мирный договор, и они окажутся перед риском изгнания из Америки за развязывание войны на американской почве.

– Они хотят вернуть вас мужчине, который обвиняется в вашем изнасиловании. Поступок не слишком разумный. Вы уверены, что они пропустят вооруженных людей и выпустят вас без борьбы?

– Если нет, вы выкинете их из Америки.

– Вы не пытаетесь нашими руками избавиться от своих врагов, принцесса?

– Нет. Я следую единственному, как мне кажется, плану, который может позволить обойтись без нового насилия или кровопролития. С меня хватило событий этой ночи. Я частично человек, майор Уолтерс, и хочу пожить человеком. Здесь все время говорят, что я слишком смертная для сидхе, ну так я буду смертной. Потому что сейчас мне слишком опасно оставаться сидхе. Заберите меня отсюда, майор Уолтерс. Я беременна двойней, здесь со мной некоторые из отцов моих детей. Увезите нас отсюда, пока не случилось ничего непоправимого. Прошу вас, майор Уолтерс, помогите мне.

Усик оставил в покое трубку. Дойл прижимал меня к себе, Шолто обнимал за ноги, просунув руки между ногами Дойла и моими, но все было хорошо, без ревности. Шолто прижался щекой к моим ногам, отвел взгляд.

– Мне так жаль, Мередит, что все так вышло с твоей бабушкой. Прости меня.

– Мы покарали ту, кто убила Ба. И ты знаешь, и все мы знаем, что не твоя рука виновна в ее гибели.

Он поднял ко мне искаженное мукой лицо:

– Но моя рука нанесла удар.

– Если бы не ты, это сделал бы я, – сказал Дойл.

Мистраль спросил от двери:

– Что такое произошло, пока я был под пыткой?

– Многое, – ответил Дойл. – Но давай отложим рассказ на будущее.

Мистраль подошел к нам, но найти свободное место, чтобы меня обнять, было нелегко. Я протянула ему руку, и после секундного колебания он ее взял.

– Я пойду в ссылку вслед за тобой, принцесса.

– Я не могу оставить свой народ, – вздохнул Шолто, не вставая с колен.

– Тебе опасно оставаться здесь. Уже заявлено открыто, что вас троих намерены убить.

– Тебе надо уехать с нами, Шолто, или больше не выходить за стены холма слуа, – сказал Дойл.

Шолто обнял мои ноги, потерся щекой о бедро.

– Нельзя оставлять народ и без царя, и без царицы, – сказал он.

– Мертвый царь им пользы не принесет, – заметил Мистраль.

– Сколько продлится эта ссылка? – спросил Шолто.

– Как минимум до рождения детей, – сказала я.

– Я могу приходить из Лос-Анджелеса прямо в холм слуа, поскольку прямо в холме есть берег, спасибо нашей магии. Так что я смогу навещать холм, не становясь мишенью для сидхе.

– Ты говоришь «сидхе», не «Благие»? – удивилась я.

– Онилвин Благим не был, но помогал твоей кузине и ее приверженцам устроить покушение на Мистраля. У нас есть враги на обеих сторонах. Разве не поэтому ты покидаешь страну фейри, Мередит?

Подумав над его словами, я смогла только кивнуть.

– Да, Шолто, именно поэтому мы должны уехать из страны фейри. Здесь у нас больше врагов, чем могла предвидеть сама Богиня.

– Значит, отправляемся в изгнание, – сказал Дойл. Его бас пророкотал по моему телу, низким мурлыканьем успокаивая нервы.

– Отправляемся в изгнание, – повторил Мистраль.

– В изгнание, – подхватил Шолто.

Мы все были согласны. Осталось только найти Риса и Галена и сказать им, что мы уезжаем.

Глава двадцать вторая

Дойл одолжил у Шолто немагический кинжал – в кабинете в разных местах было спрятано оружие. Я подумала, оборудована ли спальня таким же образом, и решила, что да. Шолто не страдал лишним высокомерием и отсутствием осторожности – похвальная черта для воина сидхе и крайне привлекательная у царя. Нам предстояло сегодня спасаться бегством, так что иметь кое-какое оружие, не относящееся к древним артефактам силы, было очень кстати.

Дойл с помощью кинжала связался с Рисом. Чаще фейри используют зеркала, но первоначально магия отражений была связана с одной из немногих отражающих поверхностей, которые имелись при себе у любого фейри. Даже те, кто никогда не воевал, имели при себе нож для еды или для мелкой работы: у ножа много применений помимо убийства. А для магии достаточно нарисовать на клинке знаки какой-либо телесной жидкостью. Неизвестно, по какой причине, но зеркалам и этого не нужно, – почему, наверное, мы и перешли на зеркала.

Дойл слегка надрезал палец и мазнул клинок, потом наклонился к лезвию и позвал Риса.

Я сидела в большом офисном кресле Шолто, забравшись в него с ногами. Живая корона размоталась и исчезла туда, откуда пришла. Шолто тоже остался простоволосым. Наверное, магия добилась, чего хотела.

Не знаю, то ли это было последействие высокой магии, то ли нервная разрядка, но меня бил озноб, никак не связанный с температурой внутри волшебных холмов – она всегда одинакова. Бывает холод, ощущаемый не кожей и не убираемый одеялами – он холодит сердце и душу.

На большом и пустом письменном столе Шолто лежал меч Абен-дул. Проступившие на рукояти изображения никуда не делись, застыв в ее материале – не знаю уж в каком. На ощупь рукоять казалась костяной, но как будто не совсем. Резьба изображала миниатюрное нагое тело женщины, застывшей в позе ужаса и страдания, ее лицо вплавляется в ногу мужчины, упавшего на нее.

Рука плоти – одно из самых ужасных умений, которыми обладают сидхе. Я пользовалась ею всего дважды, и каждый случай является мне в кошмарных снах. Если бы я применила ее к людям, все было бы не так ужасно, может быть. Если человека вывернуть наизнанку – он умрет. А сидхе – нет. Приходится добивать их, орущих, с блестящими на свету вывернутыми внутренностями. С бьющимся у всех на виду сердцем, по-прежнему соединенным с сосудами, со всем прочим.

Последним обладателем руки плоти был мой отец. Но меч, что лежал сейчас на столе, пришел не к нему, а ко мне. Почему?

Мистраль встал между мной и столом, уперся руками в подлокотники кресла, толкнул. Кресло легко откатилось, я подняла взгляд на склонившегося ко мне стража.

– Принцесса Мередит, у тебя страшные видения?

Я открыла рот ответить, закрыла, наконец промямлила:

– Мне холодно.

Он улыбнулся, но глаза его не улыбались, когда он повернулся к Шолто:

– Принцесса мерзнет.

Шолто кивнул и открыл дверь отдать приказ охране. С его царским положением он был просто уверен, что охрана стоит у дверей и что кто-нибудь с удовольствием сбегает за слугой, который в свою очередь раздобудет плед или плащ. Привычки знати. У меня никогда не было столько прислуги, чтобы обзавестись подобными привычками. Может быть, мой отец того и добивался. Он был из тех, кто заглядывает далеко вперед. Может быть, он решил, что без свойственной знати надменности я стану более справедлива. Стране фейри так давно недоставало справедливости. Хоть в малом.

Мистраль присел передо мной на колени, но он был так высок, что все равно загораживал от меня стол. Там не только меч лежал, но и его копье. Сейчас казалось, что оно сделано не из серебра, а из светлого дерева, покрытого резными рунами и надписями на языке столь древнем, что я понимала не все. Мне стало интересно, понимает ли их сам Мистраль, но не настолько интересно, чтобы спрашивать. У меня были более насущные вопросы.

– Почему этот меч не пришел к моему отцу? Он владел рукой плоти.

– Как и рукой огня, – отозвался Дойл из-за спинки моего кресла.

Я ответила, не оборачиваясь:

– А я – рукой крови. Это что, относится к делу? Абен-дул предназначен для любого обладателя руки плоти. Почему он выбрал меня, а не моего отца?

– При жизни принца Эссуса артефакты силы еще не начали возвращаться, – сказал Дойл.

Мистраль спросил:

– Ты связался с Рисом?

– Да.

Дойл подошел и остановился справа от меня. Он взял меня за руку – за ту руку, что позволяла мне брать меч без опаски, что соответствующая магия вывернет меня наизнанку и я умру, как прочие ее жертвы.

Он поцеловал мою ладонь – я попыталась выдернуть руку, он не пустил.

– Ты обладаешь великой силой, Мередит. В этом нет ничего дурного или неправильного.

Я дернулась сильней, он предпочел со мной не драться и отпустил.

– Я знаю, Дойл, что магия сама по себе не хороша и не дурна, все дело в последствиях. И ты видел ее последствия. Ничего кошмарней я не видела.

– А принц никогда не показывал тебе действие его руки власти? – спросил Мистраль.

– Я видела врага королевы, которого она держит в сундуке у себя в спальне. Я знаю, что в этот... комок плоти его превратил мой отец.

– Принцу Эссусу не нравилось, как поступила его сестра с этим... предметом, – сказал Дойл.

– Не предметом, – возразил Шолто. – С живым существом. Или ты думаешь, что будь он живым существом, королева не держала бы его в том сундуке?

Все повернулись к нему. Мистраль – с очень недовольным видом.

– Мы хотим ее успокоить, а не наоборот.

– Королева тешит гордость, показывая себя Мередит с самой кошмарной стороны.

Я кивнула.

– Верно. Я видела, что осталось от того... пленника. Она брала его с собой в постель и велела мне убрать его обратно в сундук.

– Я не знал, – сказал Дойл.

– Я тоже, – сказал Мистраль.

– Вы думаете, что королева утаила от принцессы хоть что-нибудь?

– Андаис не делилась подробностями нашего унижения, – ответил Мистраль. – Мередит никогда не видела, как она нас пытает – как в ту ночь, когда принцесса нас спасла.

Он взял меня за руку и посмотрел на меня взглядом, которого я долго добивалась. Посмотрел с уважением, благодарностью и надеждой. Той ночью именно взгляд Мистраля, именно его глаза дали мне смелость, рискуя жизнью, спасти их от королевы. Его глаза той ночью сказали совершенно ясно – вот еще одна бесполезная кукла. И я из кожи вон вылезла, доказывая обратное.

Догадывается ли он? – подумала я, и что-то подтолкнуло меня ему сказать:

– Той ночью я рисковала смертью от рук королевы из-за твоих глаз, Мистраль.

Он нахмурился недоуменно:

– Но ты меня тогда почти не знала.

– Да, но ты смотрел мне в глаза, когда она кромсала вас на куски и заставляла остальных смотреть. Твой взгляд ясно дал понять, что ты обо мне думаешь – что я всего лишь еще одна ни на что не годная принцесса.

Он не мог оторвать от меня глаз.

– Ты едва не погибла той ночью только потому, что я на тебя посмотрел?

– Мне нужно было доказать тебе, что ты ошибаешься. Мне пришлось рискнуть всем ради вашего спасения, потому что это было правильно. Это был мой долг.

Он взял мою руку обеими руками, хотя моя маленькая ладошка почти потерялась в его больших руках, и все вглядывался в мое лицо, будто взвешивал мои слова.

– Она не лжет, – сказал ему Дойл.

– Не в этом дело. Дело в том, что я уж и вспомнить не могу, когда женщина беспокоилась о том, что я о ней думаю. В том, что она откликнулась на один-единственный взгляд... – Он нахмурился и спросил: – Неужели мы с самого начала были назначены друг другу? Не потому ли единственный взгляд сделал так много?

Я раньше не смотрела на это с такой стороны.

– Не знаю. Знаю только, что случилось именно так. Ты заставил меня стать лучше, чем мне хотелось, Повелитель Бурь.

Тут он наконец улыбнулся. Улыбкой, которую может подарить женщине всякий мужчина. Улыбкой, которая говорила, как он польщен и как много значат для него мои слова. Все думают, будто самое волшебное в моих отношениях со стражами связано с их и моей сверхъестественностью, но многие драгоценные мгновения нам дарят самые обычные вещи. Такие мгновения могут испытать все на свете мужчины и женщины, если они любят друг друга и говорят друг другу правду.

Так я люблю Мистраля? В эту минуту, глядя в его поднятые ко мне глаза, я могла ответить только: «Еще нет».

Глава двадцать третья

Слуга принес платье. Оно было кожаное, из кусков, сшитых огромными франкенштейновскими стежками. Кожа была в основном черного цвета, разные куски имели разную текстуру. Среди черных попадались серые и белые, словно платье сшили из шкур разных зверей. С такими швами и чересполосицей оно должно было выглядеть безобразно, но почему-то не выглядело. Получилась этакая смесь клубного стиля с готским, да еще байкерского немножко.

Самым удивительным оказалось то, что оно подошло мне по размеру – не то что почти подошло, а подошло идеально. В плечах и рукавах оно сидело так плотно, что пришлось снять окровавленную больничную рубашку, иначе пуговицы не застегивались. Я узнала фактуру пуговиц – резная кость. Лиф был довольно узкий, и мое декольте красиво смотрелось в треугольном вырезе ворота. Самая узкая часть платья оказалась под грудью – завышенная талия в стиле ампир. Ниже юбка расширялась и спадала до пола, как в бальном платье. Пуговицы – до самого низа. Шолто даже пришлось встать на колени, чтобы их застегнуть.

– Выглядишь замечательно, – улыбнулся он мне.

Это мелочно – когда чувствуешь себя лучше, надев платье, которое тебе идет? Может быть, но при моем самочувствии я была любой мелочи рада, лишь бы чувствовать себя лучше.

– Сидит идеально, – оценила я. – Чей гардероб я ограбила?

– Платье было сшито для царицы слуа, – сказал Шолто, вставая.

– Что это значит?

– Это значит, что придворная портниха несколько месяцев назад видела сон. Ей было сказано, что я приведу царицу, и что ей нужно сшить царице одеяния.

Я провела пальцами по коже платья – она была удивительно мягкая. И подкладку портниха не забыла пришить, чтобы швы не натирали кожу.

– Хочешь сказать, что портниха раньше всех знала, что Мередит станет вашей царицей? – удивился Мистраль.

– Не по имени. Но – да, мерки знала.

– И ты позволил ей шить одежду для некой призрачной царицы? – спросил Дойл.

– Мирабелла несколько столетий шьет придворные наряды слуа. Она заслужила право на некоторые вольности. Но и потеря была невелика – многие наряды сшиты из остатков, как вот это платье. – Он улыбнулся восхищенно: – А видя Мередит в этом наряде, я скажу, что потери вовсе нет.

– Но почему было так важно, чтобы здесь нашлась для меня одежда? Настолько важно, чтобы послать провидческий сон? – спросила я.

– Мы в осаде, – сказал Дойл. – Возможно, нам придется пробыть здесь дольше, чем мы рассчитываем. Для меня и Мистраля здесь может найтись подходящая одежда, но подобрать наряд для тебя сложнее.

– И все же, чем важны красивые наряды? – не понимала я.

– Мирабелла твердила всем, кто соглашался слушать, что я приведу царицу, и что ростом она будет всего такой. – Он показал руками, как рыбаки показывают размер рыбы. – Так что оставшиеся ведьмы и женщины-летуны прекратили на меня охоту.

– Женщины твоего двора прекратили тебя преследовать, потому что Мирабелла шила одежду неподходящего для них размера? – опешила я.

– Да.

– А ты видел уже эти наряды? – спросил Дойл.

– Нет, – ответил Шолто. – Мои подданные женского пола очень старались меня к ним не подпустить. Если честно, я считал, что Мирабелла просто пытается помочь мне удержать дам на расстоянии. – Он провел рукой по моему затянутому в кожу плечу. – Но сон оказался вещим.

– Надеюсь, он не предвещает, что мы здесь застрянем, – сказал Мистраль. – Не хочу обидеть, царь Шолто, но это будет значить, что люди не смогут нас отсюда вывести.

– Нисколько не желаю неудачи плану Мередит, но не могу не признать, что с радостью и дальше наслаждался бы ее присутствием.

В дверь негромко, вежливо постучали. Мне не нужно было говорить, что это прислуга. Подозреваю, их такому стуку обучают вместе с прочими должностными обязанностями – умению привлечь внимание, не навязываясь.

– Войдите! – крикнул Шолто.

В дверь с поклоном вошла та же женщина, что принесла платье.

– Прошу прощения, царь Шолто, но появился вопрос, требующий твоего внимания.

– Говори яснее, Бебе. Что случилось?

Все три ее глаза покосились на Мистраля и Дойла – может быть, на Дойла чуть сильнее. Потом она спросила:

– Нужно ли открывать дела двора чужакам? – Она тут же упала на колени. – Я не о царице Мередит говорю, а о двоих сидхе.

Я подумала, что она проводит интересное разграничение: Мистраль с Дойлом – сидхе, а мы с Шолто – нет. Это просто потому, что правитель слуа не может быть сидхе, или признание того, что мы слишком отличаемся от сидхе внешне? Я не настолько была знакома с Бебе, чтобы расспрашивать о ходе ее мыслей, но все же интересно бы знать.

Шолто вздохнул и повернулся к нам.

– Прошу прощения, но вы и правда не слуа. Надеюсь, я скоро вернусь.

Не слишком довольный, что нас покидает, он ушел вслед за служанкой.

– Забавно, что своего царя они к сидхе не причисляют, – заметил Мистраль.

– Как и меня, – сказала я.

Дойл шагнул ко мне, провел ладонями по рукавам моего нового наряда.

– Ты в этом платье прекрасно смотришься. Тебе идет.

– Верно, – поддержал Мистраль. – Я виноват, не отметил сразу твою красоту, принцесса. Прости.

И он опустился на одно колено, как делали стражи королевы Андаис, когда боялись, что вызвали ее неудовольствие.

– Поднимись, – сказала я. – И не делай так больше никогда.