ПО НЕБУ ПОЛУНОЧИ АНГЕЛ ЛЕТЕЛ
Романтическая история
Козди Судзуки
Рождение
Таинственной колдунье
Гроб в небе
С окружной дороги они свернули на Ярославский тракт, и капитан вспомнил о том, как Лидия не раз просила отвезти ее в Сергиев Посад, жене давно хотелось побывать на месте проживания всерусского патриарха.
1
Ноябрь 1990 года
«Теперь он в Москву перебрался, — подумал капитан, — а мы так и не удосужились съездить…»
Перед тем как она потеряла сознание, в ее глазах отразилось небо.
Не само небо — поле зрения было слишком небольшим, — а его узкий прямоугольный вырез. Кроме этого вертикального голубого столба света все вокруг было черным. Сначала она не поняла, что видит и где находится.
Так бывает, когда просыпаешься и еще нечетко осознаешь грань между сном и явью.
Чуть защемило сердце, колыхнуло душу чувство вины перед Лидией, он помыслил о соотношении двух вин, которые отягощали его совесть, той, что возникла от невыполненного обещания, и едва помаячившей в окаеме, еще и не осознаваемой вовсе, а все же неотвратимо надвигавшейся на Ярослава с каждым исчезавшим под капотом «Спутника» асфальтовым километром.
Справа и слева вплотную подходили бетонные стены, спина тоже ощущала что-то твердое. Если бы кусок неба был круглым, то могло показаться, что лежишь на дне колодца, но, судя по форме, это была прямоугольная шахта глубиной несколько метров.
Было зябко. Отсюда невозможно было увидеть солнце, но прозрачность воздуха подсказывала, что еще раннее утро. Иногда где-то поблизости необычайно громко каркали вороны. Самих их не было видно, не слышно и хлопанья крыльев, только карканье раздавалось в тесном пространстве.
Теперь он перестал следить за дорогой и сел вполоборота, смотрел, не отрываясь, на подхватившую его в Лесном Городке таинственную незнакомку.
Внезапно оно прекратилось, и донесся пароходный гудок. Не иначе, по близости море. Ее ноздри уловили едва ощутимый запах соленой воды. Крыша здания, стоящего на набережной Токийского залива? Она постепенно исследовала место, где находилась.
Нимало не смущаясь, пристального взгляда капитана, она играючи вела машину, с легкой бравадой обходила тех, кто не торопился и подавал вправо, в ее манере управлять автомобилем была некая пренебрежительность к процессу, и за этим скрывались, Ярослав знал, высокие мастерство и классность.
Чуть повернув голову, она увидела две ржавые трубы. Стены подходили так близко, что трудно было пошевелиться. Из раскрошившегося цемента торчали стальные прутья. Они усиливали ощущение тесноты и без того небольшого пространства. Оставалось только лежать как палка, прижав руки к телу и вытянув ноги.
Она приподняла голову и постаралась взглянуть наверх. То, что раньше казалось тонким железным прутом, теперь (уж не галлюцинация ли это?) мягко раскачивалось на ветру, задувавшем в шахту. Она пригляделась и поняла, что это не прут, а тонкая матерчатая веревка, похожая на пояс от легкого летнего кимоно-юката. К чему она крепилась, видно не было.
В Москву он приехал с Лидией третьего дня. Коллегию министерства назначили на вторник, и Ярослав собирался вылететь из Владика воскресным днем, чтоб разом разрешить дела и поскорее возвратиться на коробку, уже почти снаряженную к рейсу.
...Паутинка.
Как только в памяти всплыло название «Паутинка»
[1], она подумала об аде, и ей показалось, что все поры ее тела плотно закупорены.
Но Лидия вдруг подкрутилась, сумела взять в конторе отпуск и с билетами сообразила, уговорила Ярослава вылететь на запад в среду.
Она не могла вспомнить, как оказалась здесь. Воспоминания распадались на бессвязные отрывки, будто рассыпавшаяся мозаика. Как ни старалась, фрагменты не складывались в осмысленный порядок, и непонятно было, что за чем следует.
...Где же я? Почему я здесь?
Капитан не возражал, ему нравилось ездить вместе с женою, такое редко случалось в их несуразной жизни, когда Ярослав на шесть месяцев уходил в море. Бывали, конечно, рейсы и покороче, только однажды пришлось Лидии ждать возвращения капитана целых два года, две дюжины месяцев, семьсот пятьдесят дней…
Она понимала, что частично потеряла память, но не знала, насколько велика эта часть.
Она попробовала произнести про себя свое имя.
Ему подумалось, что находясь в Москве с женою, он будет чувствовать себя спокойней. Не надо думать о ежедневных выходах для звонка на Владик, с которым разница во времени большая, ходить по скудным магазинам в поисках подарков, тревожиться от того, что Лидия сейчас волнуется, он знал, за капитана, на краю земли, в городе, который хоть далеко и недавно еще закрытый, но все одно нашенский, а чей же еще…
...Маи Такано.
Вроде так. Похоже, ее действительно зовут Маи Такано. Но она не могла избавиться от неприятного ощущения, будто в ее тело втиснуто что-то инородное, с какого-то момента ей стало казаться, что она — это не она.
Присутствие жены снимало с капитана многие житейские заботы. Появлялось, правда, новое неудобство — гостевать у жениных родных, так бы Ярослав гостиницей обошелся. Но Лидия гордилась тем, что когда-то была москвичкой с временной, правда, пропиской, и утверждала себя, останавливаясь у младшей сестры, удачно вышедшей замуж, срезав на студенческом еще повороте желторотого парнишку из МИМО.
Теперь возраст, место жительства, биография и так далее. Она пробовала восстановить, пока не поздно, информацию, которая могла бы помочь что-нибудь прояснить.
«Зацепилась в МИМО — не проходите мимо», — резвилась Лидия, когда рассказывала новым знакомым, да и старые слыхали про это не однажды, историю золушки из вятской деревушки, которая блистала по разным там европам, сопровождая мужа-полиглота, обладавшего к тому и журналистским даром.
...Двадцать два года, студентка. Поступила на факультет литературы, потом, в аспирантуре, решила заняться философией.
Ярослав поначалу морщился, порой наедине выговаривал Лидии, ему казалось, будто она завидует сестренке, сам-то он мог взять ее с собой лишь в каботажный рейс, когда ходил за рыбой в Берингово море, только это вовсе не похоже на Лазурный берег. Его обижали рассказы Лиды о шикарной жизни заграничного свояка, чудился извечный упрек ему, Ярославу, неспособному перепрыгнуть капитанскую планку и увезти благоверную в Сидней или хотя бы в занюханный ныне, а когда-то тянувший на юго-восточный Париж — Сайгон.
Вдруг заболели ноги. Точнее, она впервые, с тех пор как пришла в себя, заинтересовалась болью в ступнях.
Маи Такано с опаской попыталась взглянуть на свои ноги, но не смогла их разглядеть. Она была ошеломлена.
Правда однажды им помаячила тоже валютная жизнь за границей, Ярослава хотели послать в Веллингтон представителем министерства, уже и бумаги собрали, но тут приключилась история с субмариной, и ехать пришлось вовсе в иные, не новозеландские кущи.
Что-то заслоняло ноги. Она прищурилась и поняла, что это — ее вздувшийся живот. От удивления Маи Такано широко открыла глаза.
Сейчас свояк заматерел, в европы катался по случаю, а больше обозревал события, объяснял печатно и с телеэкрана who как говорится, is who и что того или иного «ху» за намерения в отдельности и каковы у всех, значит, «ху» вместе.
Живот под толстым свитером сильно выделялся. Забыв про боль в ступнях, Маи Такано осторожно положила руку на выступавший живот. Это не было что-то инородное, она хорошо чувствовала, что кожа на животе натянута. Что-то росло внутри тела, сильно натягивая кожу живота. Маи Такано всегда была стройной, с небольшой грудью и необыкновенно узкой талией.
Имели родичи престижную квартиру на Кутузовском проспекте, катались в фиолетовом «вольво», держали и двухэтажный домик в трех шагах от Минки, в уютном дачном городке, законно называвшемся Лесным.
Не было ни страха, ни отчаяния. Когда прошло первое удивление, Маи Такано стала торопливо ощупывать живот обеими руками. Она не могла поверить в происходящее и не могла определить, какое чувство сейчас испытывает.
Она осматривала свое тело объективным, спокойным взглядом. Мысли будто остановились, на душе было пусто. Она пристально разглядывала свой вздувшийся живот. Как ни посмотри, последний месяц беременности. Вот и слово — «беременная».
Младшая сестра Лиду Ярославову любила, тут уж капитан не сомневался, за мать ее почитала, искренне радовалась появлению приморцев. Если хозяева жили на даче, то отдавали им кутузовское логовище со стенами под четыре метра, а коли по времени оставались в Москве, то капитан с супругой владели всем особняком, от него и до электрички было рукой подать.
В мозгу Маи Такано одно за другим стали возникать отрывочные изображения. Что-то подсказывало ей, почему она здесь. Первопричиной служила видеокассета.
И сам Володька парнем был демократичным, по крайней мере умел таким казаться, и даже с пониманием отнесся он к тому, что капитан упорно не хотел с ним больше «причащаться», когда в принципе отверг спиртное с тех пор, как возвратился после двух несправедливых лет отсидки.
...Потому что я посмотрела ее.
Посмотрела, невзирая на плохое предчувствие, а не следовало.
Свояк, носивший редкую для нынешней России фамилию, писалась она как «Битофф», двойной конец хранил лишь в Красной Книге, то бишь в заграничных документах, и народу был известен под скромной ненавязчивой кликухой.
Маи Такано отчетливо вспомнила, как вставила кассету в видеомагнитофон и нажала пальцем на кнопку «play».
В европах он прошел дипломатическую школу и в духе времени уважительно отнесся к трезвой ипостаси капитана, хотя сам отнюдь не собирался действовать сообразно новым принципам Ярослава. Но и собственных доводов не приводил, разделял в присутствии родича трапезу «на сухую».
2
Сегодня, в субботу, Битофф собирал в дачном вигваме гостей, и Лидия уговорила капитана принять участие в сходке.
Не было ничего особенного в том, что она взяла в руки видеокассету и посмотрела ее. Маи Такано не могла знать, стоит ли за этим, на первый взгляд неожиданным событием чья-то воля или нет. Ужасно боясь невидимых глазу сил, она старалась уверить себя в чистой случайности. Скорее всего, она бы предпочла не знать правду.
— Может быть, на выставку махнем иль на крайний случай в Лавру? — неуверенно предложил Ярослав.
Маи слышала от Асакавы, друга Рюдзи, что смерть Рюдзи Такаямы как-то связана с видеокассетой. Однако никто не мог объяснить Маи, как именно. Маи сама придумала гипотезу о смерти, вызванной шоком при виде чего-то невообразимо ужасного. Чем еще можно объяснить причастность видеокассеты к смерти?..
Отодрать жену от битоффских компаний было невозможно. Лидия считает, будто приобщилась к метропольскому бомонду, как же дипломаты, журналисты, члены творческих союзов, титаны сцены и тараны перестройки…
Как еще можно понять вопрос Асакавы, заданный Маи, которая была свидетелем смерти Рюдзи Такаямы.
— Вы уверены, что Рюдзи ничего не говорил вам перед смертью? Например, про видеокассету?..
От публики подобной капитана тошнило, на краснобаев у него была сенная лихорадка, они сопровождали Ярослава с мореходки, не оставляли в океане, угнетали ему психику в конторах, и даже в лагере спецконтингента, куда он угодил по номенклатурной разнарядке, поскольку был тогда уже капитаном, их было больше, чем где-либо, колония была для погоревших правоведов, партийных жуликов и государственных бугров.
Из его слов следовало, что смерть Такаямы связана с видеокассетой, но Маи все-таки сомневалась. Именно поэтому она и посмотрела ее, невзирая на предчувствия.
На этот раз Битоффа посетил писатель, известный злыми фельетонами-статьями, а с ним и шеф издательского главка. Был кинорежиссер из новой кучки, артист-чиновник с поводком на шее, его тянули куда надо, а гению темяшилось, будто он заделался-таки среди коллег в законе.
Рюдзи Такаяма преподавал в университете логику и готовил для ежемесячного журнала большую философскую статью. Маи, его студентка, вызвалась переписать рукопись на чистовик. Каракули Рюдзи мог разобрать только человек, привыкший к его почерку.
Свояк Володька так и разложил в интимном разговоре с капитаном, покудова стояли на углу и караулили машины, на них, как записал однажды Пушкин, съезжались гости к Битоффу на дачу.
Маи и не думала ничем жертвовать, она предложила свои услуги просто потому, что было почетно первой прочитать работу учителя.
С них все и началось.
Однако сразу после публикации последней части Рюдзи Такаяма скоропостижно скончался. По заключению Мицуо Андо, патологоанатома, проводившего вскрытие, смерть, по всей вероятности, была вызвана внезапным инфарктом миокарда вследствие закупорки коронарной артерии, которая, разветвляясь, покрывает всю поверхность сердца, но все же в кончине было много сомнительных моментов. Что же касается Асакавы, друга Рюдзи, он туманно намекал, что непосредственной причиной стал просмотр видеокассеты. Слухи о гибели Рюдзи привели его окружение в растерянность, растущую с каждым днем.
Ярослава даже не цинизм людей искусства возмутил, не история, которую свояк рассказал про фельетониста. Тот раскатывал во время оно по солнечным республикам в ранге спецкора солидной газеты, собирал на крестных отцов хорошую компру, а потом ставил ее на кон, угрожая использовать на страницах печати. Ему отстегивали куш, и фельетон не появлялся. Или вдруг возникал — на соперника хорошо заплатившего члену СП мафиози.
Перед сдачей ответственному редактору заключительной части рукописи, публикация которой растянулась на целый год, Маи обнаружила, что не хватает нескольких страниц.
Так сей борзописец стал тараном перестройки и стаж революционный числил как подпольный, ибо стриг руно с овечьих шкур тогдашних волков до того, как вышла ему в самый цвет апрельская лафуля.
Она тщательно обыскала квартиру Рюдзи, но не нашла их и решила попытать счастья в доме родителей Рюдзи, который находился в Сагами-Оно. Сразу после смерти Рюдзи все вещи из его квартиры были перевезены в родительский дом. Оставалось надеяться, что отсутствующая часть рукописи могла оказаться там.
Когда Маи объяснила матери Рюдзи в чем дело, та пригласила ее приехать. Маи отвели на второй этаж в комнату Рюдзи и предоставили полную свободу действий. Здесь Рюдзи прожил с начальной школы до второго курса университета.
И про режиссера Вовик вразумил приморца, как брал он власть с дружками на киношном съезде, витийствовал за новое кино, а вышла грязь, жестокость, еще большее хапужничество, теперь уже неприкрытое, для себя и верных подголосков.
Все имущество из его однокомнатной квартирки — книги, одежда, электроприборы, мелкая мебель — было запаковано в картонные коробки, сваленные в беспорядке. Несколько листов бумаги могли быть где угодно. Понимая, что поиски займут уйму времени, Маи сняла шерстяную кофту и принялась за работу.
Сам хозяин гостей своих как будто бы презирал, говорил о них через губу, рисовал в убийственных красках, а вот зачем-то нуждался, иначе б не ухаживал радушно, не потчевал деликатесною жратвою, и не пел им под гитару песенок на собственного сочинения стихи.
Вскоре она осознала, что ищет иголку в стоге сена. Но как восстановить недостающие страницы? Оставалось только методично искать, но...
Капитана оскорбила их полная откровенность, его это жлобьё ни капелюшечки не стеснялось, будто он их подельщик какой или вроде как пустое место.
Уже ощущая усталость от предстоящей работы, Маи вдруг почувствовала взгляд, сосредоточенный на ее сгорбленной спине. Ощущение, что за ней наблюдают, становилось все сильнее.
Правда, Володя сказал, кто он такой, добавив, любимый, мол, родич, а значится он «свояк», и не только по родственной принадлежности, но и в самом деле в нашей компании не чужой.
Когда-то, еще старшеклассницей, Маи позировала классному руководителю, учителю рисования. Конечно, она позировала в одежде, но его взгляд, проникая сквозь одежду, ощупывал ее кожу, заставляя ее испытывать чувство стыда и какое-то странное пьянящее возбуждение. Узнав потом, что художник, рисующий голову человека, прежде всего внимательно изучает форму его черепа, Маи поняла, что она тогда чувствовала.
Узнав, что капитан из рыбкиной конторы, артист сказал, что лично знал начальника оттуда, любил покойник чистое искусство и присылал в театр квитки на спецнаборы в фирме «Океан».
...Учитель рисования не сводил глаз с моих бедер.
И теперь такой же, как тогда, проницательный взгляд пронзал ее спину, будто проходил сквозь кожу, протыкал мясо, старался дотянуться до костей...
— Деловой был человек, — вздохнул начальник главка. — Таких ведь ставить к стенке непрактично, их навыки б сейчас использовать, в эпоху перестройки.
Маи, не в силах сопротивляться, обернулась. За спиной стоял какой-то черный предмет, накрытый ее розовой кофтой. Когда перед началом работы Маи сняла кофточку, она, сама того не заметив, кинула ее именно сюда.
А сам, едва подали суп из крабов, их Ярослав привез с собою в качестве презента, рассказывал, как потрафлял японцам, сучара, вел с ними в Токио переговоры. Они ему стереофоник вручили на память, и теперь не знает, пять или шесть карбованцев взять за электронное чудо из Страны Восходящего Солнца.
Маи сдернула кофту: под ней оказался черный корпус видеомагнитофона. Он не был включен в сеть, но маленькая красная контрольная лампочка почему-то тускло светилась. В голове Маи пронеслись слова Асакавы:
Хотел Ярослав сказать, что его б тоже стоило к стенке поставить, дешевку, хоть и хапнул он плевую мелочь по сравнению с тем ущербом, какой причинил державе.
«Вы уверены, что Рюдзи ничего не говорил вам перед смертью? Например, про видеокассету?..»
Он бы и врезал, да Лидия стрелы из глаз метала, знала характер мужа, и жалея ее, капитан поднялся из-за стола, покурить, мол, и заодно прогулять в гальюн.
Этот вопрос заставил Маи включить магнитофон в сеть.
3
Оставив руль в левой руке, она коснулась правой радио на панели, и в салон ворвалась песня, под которую он вышел тогда из комнаты, где сидели явные спидоносцы, в ухоженный битоффский сад.
Ощущение того, что она находится именно там, где и должна находиться, становилось все сильнее. Это не случайность. Видимо, это неизбежность.
Да, действительно, шахта на крыше здания, в которой сейчас лежала Маи, по форме напоминала видеокассету. Точнее, коробку для видеокассеты.
Стихи сочинил хозяин, он сам и пел еще недавно, но сейчас под гремевший оркестр исполняла песню звезда, задурившая роковым экспансионизмом головы земляков.
Непонятно, какую роль играла эта шахта в конструкции здания. Может быть, это была водопроводная или вентиляционная шахта. Маи плохо разбиралась в устройстве многоэтажных зданий. Звуки, доносившиеся сквозь бетон, походили на движение лифта. Возможно, она где-то рядом с машинным отделением.
— Ах, подарите, подарите мне скорее этот дивный белый мерседес! — обращалась через эфир певица к анонимным благодетелям в перспективе.
Небо заметно светлело. Утренний воздух прояснялся и голубел. Солнечные лучи разделили стены шахты на полосы света и тени. Полоса света росла так медленно, что взгляд успевал следить за ней. Внутри огромной видеокассеты двигались лучи солнца...
Маи вспомнила, как она вытащила видеокассету из магнитофона в доме родителей Рюдзи. Она включила его в сеть и нажала на кнопку «Eject». Заработал моторчик, видеокассета выпрыгнула и, растянув губы в хитрой улыбке, показала язык — «бе-э-э».
Тогда он, едва сдержавшись, вышел в сад и не успел докурить сигарету, как рядом возникла Лидия.
Мертвый механизм почему-то был теплым. Хотя Маи только что включила его в сеть, пальцам передалось живое тепло.
— Ты чего ведешь себя как провинциал? — злым голосом, но с нестертой еще улыбкой, спросила жена Ярослава. — Что люди о тебе подумают…
Сбоку на видеокассете плохим почерком была сделана надпись: «Лайза Миннелли, Фрэнк Синатра, Сэмми Дэвис-младший. 1989».
— А я и есть провинциал, — обозлился капитан. — Это не люди, а чистые спидоносцы!
Трудно было представить, что надпись соответствует содержанию. У Рюдзи не могло быть этой музыкальной подборки. Наверно, на кассете что-то другое, просто название старое.
Новый термин объяснил ему Володя, означал он сокращенно «сопротивление перестройке и демократии», а тот, кто сопротивляется, значит, и есть этот самый носец.
Сейчас Маи больше раскаивалась не в том, что посмотрела видеокассету, а в том, что взяла ее без разрешения из дома родителей Рюдзи. Почему же она ее не оставила? Раз уж она зашла, чтобы найти недостающие страницы рукописи, незачем было обращать внимание на всякие посторонние предметы. С тех пор как она взяла кассету домой, ее судьба была предрешена.
Остроумное словечко приглянулось Ярославу, удобно уложилось на язык, и капитан вовсю стал пользоваться им, предвкушая, как пошлет его гулять по городу Владивостоку.
Полоса света спускалась по стене шахты, в глаза Маи ударил солнечный луч. Солнце стояло высоко.
Но сейчас относительно смирную Лидию словно это будто взорвало.
Время летело очень быстро. Не то что раньше. Она очнулась совсем недавно, сейчас должно быть раннее утро. Однако, судя по тому, что полоса света дошла до дна шахты, близился полдень.
— А ты…
Она подняла левую руку. Часов на руке не было, оставалось сверять время по солнцу.
Тут она аж задохнулась, икнула, а затем, округляя в страхе глаза, только не в силах уже сдержаться, вдруг выпалила Ярославу в лицо:
Казалось, будто из сознания выпали некоторые части. Иначе было невозможно объяснить, почему время движется не плавно, а скачками. Состояния в сознании и обмороки чередовались. Возможно, после прихода в сознание она несколько часов находилась в полудреме, пытаясь припомнить произошедшее.
— А ты шпана беспризорная, вот кто!
Теперь она поняла, что делать.
Капитан дернулся. Остервенело глянул на Лидию, испуганно прикрывшую рот пухлой ладошкой, бросил под ноги в желтый чистый песочек окурок, втоптал его каблуком, прошел к выходной калитке с микрофоном, хлопнул так, что в динамике хрюкнуло нечто, и зашагал к Минскому шоссе.
...Надо придумать, как выбраться отсюда.
Если выбраться не удастся, останется только сходить с ума в ожидании медленной смерти.
В сторону Москвы Ярослав двигался с полчаса, а может быть и побольше. Ни единой мысли не было в голове, шел себе и шел, обгоняемый спешащими к столице автомобилями, не задумываясь о том, куда и зачем движется он по обочине бойкого тракта.
...Я уже становлюсь странной?
«Шпана беспризорная», — повторил про себя капитан и рассмеялся.
В такой ситуации страх и тоска должны быть сильнее. Но Маи будто наблюдала за собой со стороны. Она боялась только одного: что скоро от обмороков и слабости уже не будет понимать, что к чему.
— А что, — сказал он вслух, — так оно и есть… Что было то было. Занимался шпанством в промежутке между октябрем семнадцатого и апрелем восемьдесят пятого годов. Каюсь, господа присяжные заседатели! Хотя и не по моей вине…
Вдруг в мозгу Маи всплыло воспоминание о девочке, умирающей на дне колодца. Образ должен был обязательно от чего-то исходить, но Маи не могла найти его источник. Может, это от запаха. Откуда-то потянуло чем-то цитрусовым, а может быть, ей только показалось. Образ маленькой девочки повисел над Маи и медленно растаял.
Образ был такой реальный, будто девочка на самом деле находилась здесь.
Злость на Лидию пропала, и Ярослав подумал, что пора ложиться на обратный курс.
Маи внимательно прислушалась и оценила ситуацию. Невыносимо страшно быть совсем одной. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом.
И тут вдруг его обошел серебристый «Спутник», он резко тормознул, кокетливо виляя задом, и разом распахнулась дверца.
Она могла надеяться только на слух. Маи неподвижно ждала, когда поблизости раздастся звук шагов. Обидно, что сама она была бессильна.
А Ярослав прошел вперед, нимало не заботясь, ему и в голову не приходило, что это приглашение относится к нему.
...Ужасно ждать помощи, когда ты не в силах помочь себе.
Но поравнявшись с дверцей, он услышал женский голос:
Маи терпеть не могла пассивное ожидание.
— Садись, капитан.
Веревка, спускавшаяся со стены, была единственной спасительной нитью, связью с миром внизу. Наверное, вместе связано несколько поясов от юката, но отсюда виден только один узел. Откуда взялась веревка? Если сравнить веревку с телом змеи, то узел был головой.
Теперь вот, когда по его расчетам они приближались к Загорску, Ярослав подумал, что сел потому в машину, что подсознательно полагал: это за ним вдогонку послал чье-либо авто свояк.
Веревка была тонковата, чтобы выдержать вес Маи, но другого выхода не было. Конец веревки раскачивался в нескольких десятках сантиметров от руки.
Не смутила его и незнакомка, мало ли кто мог завернуть к Владимиру в гости, пока Ярослав отмерял успокоительные километры.
Маи решила проверить, насколько может двигаться ее тело. Она с трудом приподнялась на локтях, но стукнулась о стену левой, больной, ступней. Боль была такой сильной, что Маи даже не могла вскрикнуть. Лодыжка была вывихнута или сломана. Но все-таки боль говорила Маи о том, что она в ясном сознании, и это придало ей смелости.
Но молодая женщина уверенно вывела «Спутник» на окружную дорогу, а потом они свернули на север, и понеслись в неизвестное Нечто…
Покрываясь холодным потом, она терпела боль. Какое там выбраться самой — она не могла даже подняться на дне этой шахты.
...Позови на помощь!
— Ты, хоть, как зовут меня, спроси, — хмыкнул капитан, когда незнакомка уверенно поставила «Спутник» в левый ряд и вышла на предельную скорость.
Маи изо всех сил пыталась найти решение. Как можно сообщить обитателям другого мира, что я здесь.
— Что в имени тебе моем, — с насмешливым пафосом продекламировала она и быстро взглянула на Ярослава. — Не возражаю: назовись…
— Помогите! Помогите!
Капитан сказал.
Она кричала, но голос только улетал в небо, раскинувшееся вверху, и вряд ли ее кто-нибудь слышал. Пока кто-нибудь не появится на крыше, кричать бесполезно.
— Если не придумал, то до фантастики совпадает, — улыбнулась девушка, и ему показалось вдруг, что такое с ним было. — Мне нравится твое имя, капитан.
Маи подумала о другом выходе. Если люди сами не выйдут на крышу, можно привлечь их внимание.
— А я и в самом деле капитан, и дальнего плаванья к тому же…
Например, если сверху что-нибудь упадет, прохожие могут посмотреть вверх.
— И, конечно же, из самого Владивостока, — недоверчиво подхватила незнакомка.
...Может, что-нибудь попытаться сбросить?
— В точку угадала, красавица… Капитан-директор краболова «Чернобыль», порт приписки — всем известная Находка. А живу во Владике, на Чуркином мысу, южный берег Золотого Рога. Есть там Харьковская улица такая.
Вытянув руки, она пошарила над головой и нащупала кончиками пальцев несколько кусочков цемента. Маи взяла один из них — он был размером с большой палец руки. Шероховатый кусочек старого раскрошившегося цемента наверняка не сильно ранит, если случайно попадет в голову.
В старшей школе Маи была хорошей спортсменкой, она занималась бегом на короткие дистанции, а в метании мяча была одной из первых. Однако она никогда не пробовала кидать мяч, лежа на спине. Высоко ли он сможет подняться? Другого способа, кроме как согнув и резко распрямив правую руку, нет. Если кусочек цемента не перелетит через ограждение крыши, все будет напрасно.
— Дела, — протянула девушка и сбросила скорость, уйдя вправо, позволив наглой иномарке пройти вперед.
Солнце клонилось к западу. Надо попробовать днем, пока еще многолюдно. Маи зажала кусочек цемента в правой руке и бросила его в небо. В одно мгновение он исчез, беззвучно поглощенный воздухом.
— Предъявить документы? — ухмыльнулся Ярослав.
Только теперь в этом пространстве с ограниченным полем зрения Маи почувствовала страх. Весь мир свелся к узкому длинному куску неба, напоминавшему тандзаку
[2]. Она стала сомневаться, связано ли вообще это место с миром внизу. Кусочек цемента не мог разрешить ее сомнений.
— На слово верю, — отозвалась она и принялась догонять убегавшего, в Лавру, видимо ехал, дипломат. — А вот меня зовут Ремидой.
Пошарив вокруг еще раз, она нащупала обрезок железной трубы, сантиметров десять. Судя по величине и весу, ее можно было подкинуть гораздо выше, чем кусочек цемента. Однако если он попадет человеку прямо в голову, то основательно ранит его.
«Странное имя, — подумал он. — Татарка, что ли? Так вроде бы и не похожа».
Но желание подать о себе знак было сильнее жалости к возможной жертве.
— Нет, — сказала Ремида, и капитан вздрогнул. — Я чистокровная русачка. Так мою бабушку звали, ровесницу революции, в семнадцатом году появилась на свет. А прадед мой в больших чинах ходил у социал-демократов, комиссарил в Петрограде. Вот он и удружил такое имечко бабуле.
Маи залезла рукой в карман в поисках подходящего клочка ткани.
Ярослав заинтересованно и непонимающе глянул на нее.
Все что угодно, хоть носовой платок. Если привязать его к обрезку, вероятность того, что ее сочтут случайно упавшей вещью, наверняка уменьшится.
— Революция мировая да здравствует, — усмехнулась теперь уже менее таинственная внучка. — Можно без восклицательного знака… А мой папаня в ее честь и меня так назвал, продублировал ныне, увы, не модный лозунг.
Платка в кармане не оказалось. Оторвать кусок от свитера или от подола юбки не представлялось возможным. Что же делать? Маи закрыла глаза, и тут ее осенило. Нужно привязать трусы. Чем больше будет контраст привязанной вещи с железной трубой, тем больше это привлечет внимания. Сразу станет понятно, что это принадлежит женщине.
— Боевая, небось, старушка, — неуклюже улыбнувшись, он все никак не мог освоиться с неясностью положения, промолвил Ярослав.
У нее только один шанс, если она ошибется, все пропало. Правда, она не была уверена, что сможет вытерпеть боль, когда будет снимать трусы.
Маи медленно подтянула подол юбки и дотронулась до бедер там, где должны были быть завязки эластичных трусиков, но ее ногти только царапнули по коже. Маи искала снова и снова, но никак не могла найти завязки.
«Не к ней ли в гости меня везет взбалмошная бабушкина тезка? — подумал он. — Вечер воспоминаний, встреча интересных людей и «далее в подобном роде…»
...Трусов нет?!
— Бабушка умерла полвека назад, — ответила Ремида. — В тридцать восьмом году.
Такого никак не могло быть. Маи никогда не выходила на улицу без нижнего белья. Она повернулась на правый бок, потом на левый, неестественно вытягивая шею и пытаясь посмотреть на бедра, но выступающий живот закрывал обзор, оставалось действовать на ощупь. Когда Маи окончательно убедилась в том, что на ней нет трусиков, она почувствовала, как под руками внутри живота что-то задвигалось.
«Ты что? Мысли мои читаешь?» — хотел воскликнуть капитан, но удержался, смолчал.
Можно было подумать только, что это движение плода. Но Маи была девственницей. Вопрос, почему она не надела трусов, сменился вопросом, что же у нее в животе.
— Ее расстреляли в тюрьме как взрослую дочь врага народа, — бесстрастно продолжала Ремида. — Дали родить сына, беременных гуманно не стреляли, и покормить ребенка полгода…
Из-под задранной юбки выглядывала часть живота. Что-то давило на него изнутри, на сильно натянутой коже появлялись и исчезали выпуклости, живот неуловимо быстро менял форму.
На этом отсрочка исполнения приговора кончилась, и отец мой порою мрачно острит: не дали допить молока ежовские паразиты. Потом был спецприемник и все такое прочее. А ты ведь тоже детдомовский, капитан?
Вспомнив похожую сцену из фильма, который она видела несколько лет назад, Маи снова начала терять сознание.
— Ты знала об этом или спросила случайно? — воскликнул в ошеломлении Ярослав.
4
— Я вижу тебя впервые. Но всегда знала, что встречу, верила, понимаешь… Вот ты и пришел, капитан, о котором мне известно почти все. О недостающем сам расскажешь. Только не говори сейчас, что это как в кино. Чувствую, что ты едва сейчас мне это не сказал.
Она не могла забыть. Маи знает саму себя лучше всех.
— Верно, — растерянно ответил Ярослав и нервно рассмеялся.
Только один раз она предоставила свое тело парню. И сейчас она лежит в такой же позе, как тогда, на узкой кровати в его квартире: навзничь, с вытянутыми руками и ногами. После долгих переговоров они решились.
— Ты ведь ничего не боишься, — утвердительно сказала Ремида, и капитану стало спокойно.
Он учился на литературном факультете того же университета, что и она, его звали Сугияма. У Сугиямы были гармоничные черты лица и стройная фигура. Он был немного выше Маи и, по ее мнению, на самом деле являлся подходящей парой для нее.
Он странным образом забыл все то, что осталось у «Спутника» за кормой и сейчас почти физически ощущал, как его наполняет сознание грядущих испытаний тела и духа, и капитан был готов ко всему, ибо верил судьбе, так часто менявшей обличье от темно-зеленой волны курильского цунами к черному, невидимому в ночи чудовищу-субмарине, а теперь вот и к этой белокурой амазонке с таким странным именем, решительным и беспощадным.
Однако не внешность привлекала в нем Маи, а его образованность не по годам. Он был очень начитан, обладал эрудицией, охватывающей все области знаний, и мог с легкостью ответить на любой вопрос. Отвечал он так быстро и точно, что само задавание ему вопросов доставляло удовольствие.
— Что-то Загорска не видно, — разрядил тишину Ярослав.
Он хорошо знал литературу, его речь пестрила цитатами из греческих мифов и других легенд. Он владел техникой обольщения женщин в разговоре. Поступив в университет, Маи забросила спорт и решила всецело посвятить себя учебе, но потеряла голову от сексуальной притягательности Сугиямы.
В средней и старшей школе Маи занималась легкой атлетикой, и ее давние друзья удивлялись, что она выбрала такого мужчину, как Сугияма.
— Сергиева Посада, — поправила Ремида. — Как памятник установили в Радонеже, иначе мы его теперь называем… А города не увидим, идем по объездной дороге, на деньги Лавры путь соорудили, чтобы потише было жить монахам.
...Ого, тебе же нравятся спортивные мужчины.
— Разумно, — согласился капитан.
Однако если бы Маи пришлось выбирать, что лучше — тело или душа, Маи без колебания выбрала бы душу, в которой есть место таланту. Конечно, это не распространяется на тех, у кого есть и то и другое, но до знакомства с Рюдзи Такаяма Маи таких мужчин не встречала.
«Но тогда куда ж рулит бедовая деваха? — весело, все трын-трава, подумал Ярослав. — Уж не в тот ли город, что основал когда-то мудрый тезка-князь?»
Когда Маи еще посещала секцию легкой атлетики, ее несколько раз приглашали на свидания старшие ребята. Будучи еще невинными юношами, они ни разу прямо не предложили ей переспать, но, когда они вместе сидели за столом, ей бывало неприятно чувствовать их растущий мужской пыл и бьющее через край возбуждение.
— Нет, — ответила вдруг Ремида. — Едем мы куда ближе, на Плещеево озеро, в славный град Переславль.
Ей нравилась бесполая привлекательность... Она создавала своеобразное чувство вольготности, когда нет необходимости защищаться от непрошеного внимания, привлекать, а потом вынужденно отталкивать.
— Послушай, — несколько озлился капитан, — если ты умеешь читать мысли, то предупреди… Иначе дерзко буду думать, и нам конфузно станет.
Тогда в квартире Сугиямы это началось как церемония. Спланированный поступок, отвечающий обоюдному желанию. У Маи в это время не было никаких сомнений по поводу потери девственности.
— А что на твой расклад считать нам стоит дерзким? — усмехнулась Ремида.
Следуя указаниям, Маи легла на кровать и крепко закрыла глаза. От волнения ее руки и ноги одеревенели, и это положение, с вытянутыми прямо руками и ногами, было таким же, как и сейчас. Сугияма не пытался снять напряжение Маи. Наоборот, будто наслаждаясь этим, он молча приступил к делу.
— Ну, разные интимные помыслы, — смутился капитан. — Когда мужчина видит нечто в твоем роде, он может и подумать в предположительном значенье.
Сугияма постепенно снимал с нее одежду. Маи отчетливо представила себя обнаженной. Эта на редкость равнодушная церемония перед сексом, совершенно без поцелуев и ласк, с четким распределением ролей на человека, который снимает одежду, и человека, с которого снимают одежду, не показалась странной для неопытной Маи.
— Такие думы мне не страшны…
Когда остались только лифчик и трусики, Сугияма поднес руки к ее груди. Потом внезапно задрал ей лифчик, и на свет показалась маленькая грудь Маи, которая в положении лежа казалась почти плоской. Маи увидела свою грудь глазами Сугиямы. Ей казалось, что огромные, по сравнению с небольшой грудью, соски направлены прямо в потолок.
Ремида рассмеялась.
Этот образ четко отпечатался в ее голове.
— Было бы вовсе неприлично, если этих предположительных мыслей у тебя не возникло. Я вправе тогда и обидеться даже.
Маи оставалась с выставленными на обозрение грудями и задранным лифчиком несколько секунд. Ей представлялось неприличным лежать с подчеркнуто плоской грудью в состоянии неопределенности. Маи почувствовала взгляд Сугиямы, внимательно осматривающий ее тело, потом направление взгляда изменилось. Маи догадалась об этом по движению воздуха, и ее охватило беспокойство.
— Значит, можно мне вовсю предполагать? — спросил капитан.
...Что он делает? Быстрее.
Горло у него перехватило, и Ярослав кашлянул, чтоб не подавиться словами, сохранить беззаботный и независимый тон.
Однако желание Маи не осуществилось, руки Сугияма вернули лифчик на место.
— На здоровье! — снова засмеялась амазонка. — И никакого нет ведьмовства. Это входит в мои служебные обязанности — угадывать…
Маи открыла глаза и с удивлением наблюдала за Сугиямой, который надевал на нее одежду. Она осталась невинной.
— Новое дело, — проворчал капитан. — Оракулы перестройки…
Маи одними глазами спросила Сугияму:
Ремида звонко рассмеялась.
...Почему?
— Как ты сказал. Неплохо, пускаю в оборот… Оракулы перестройки. Увы, в предсказателях недостатка нет. Но у меня другое. Теория информатики. Когда знаешь все сопутствующие детали, выстраиваешь их по временному ряду, то легко догадаться, каким будет последующий сигнал. Понимаешь?
Сугияма сказал ей на ухо:
— Вполне, — сказал капитан. — Тебе бы в органах работать…
— Все-таки не будем.
— Приглашали, — спокойно отозвалась Ремида, — и даже очень. Я попыталась, только не смогла…
Неестественно кратко для своей обычной болтливости. Сугияма мог бы в красках объяснить свою нерешительность и убедить Маи в ее необходимости. Но он без всяких объяснений только произнес: «Не будем».
— Наследственная аллергия, — заметил Ярослав.
В голове Маи стало пусто, она перестала понимать произошедшее. Ее захлестнуло чувство унижения. Будто ее лишили личности и сделали просто куклой, которую одевают и раздевают.
Она повернулась и чуть дольше обычного посмотрела на капитана.
Несмотря на то что они оба были согласны заняться сексом, почему пришлось на полпути повернуть обратно? Ее тело оказалось настолько непривлекательным? На словах объяснения не последовало, поэтому само по себе возникло негативное ощущение. Не понимая, почему у него пропало настроение, Маи погрузилась в глубокое отчаяние.
...Потому что грудь маленькая?
Тем временем миновали Новые Дворки. Дорога после Лавры, невидимо оставшейся слева, то сужалась, то вновь расширялась, потом пошли удивительные увалы, когда их «Спутник» устремлялся вниз, потом взлетал на гребень. Вокруг стоял едва тронутый осенью лес, верхушками прятал идущее к окаему солнце, а когда начинались деревни, кабину вновь заливало светом, становилось радостно на душе, и Ярославу казалось, будто начался праздник, которого ждал так долго, что потерял и веру, и надежду, и любовь.
Задала себе вопрос Маи. Если причина в этом, то и до раздевания размер груди был виден под одеждой.
Помаячила на краешке сознания Лидия, и капитану стало совестно.
Ей так ничего и не объяснили, и оскорбленной Маи ничего не оставалось, как уйти из квартиры Сугиямы и пойти к себе домой.
«Хватилась, поди, — подумал Ярослав. — Волнуются люди…»
Отношения Маи и Сугиямы на этом закончились.
Он вспомнил, что везет с собой ключ от московской квартиры, и это успокоило его. Там тоже решат, что на Кутузовский проспект уехал.
Потом парни часто ей это предлагали, однако она не смогла переступить черту. Маи каждый раз вспоминала эту сцену, и сразу подступал страх этих нескольких секунд пустоты. Неприятно, когда долго оценивают ее голое тело. Лучше уж оставаться девственницей всю жизнь.
Память вдруг услужливо подсунула злое лицо жены и слова ее о шпане беспризорной.
Ошибки не было. Невозможно, чтобы в памяти образовались такие провалы, даже проверять глупо, ведь она еще совсем неопытна.
Колыхнулась обида, и капитан едва не скрипнул зубами. Он рассказал ей о нелегком детстве давным-давно, и Лидия тогда от жалости к нему так искренне рыдала, что Ярослав перепугался и отпаивал молодую жену валерьянкой. И вот минуло тридцать лет в июле, и Лидия припомнила ему шпану.
...Почему я беременна?
Усилием воли капитан стер в сознании образ жены и несколько удивился от того, с какой легкостью это случилось.
Возмездие... Результат, имеющий под собой предлог. Непосредственным основанием можно считать то, что она посмотрела ту видеокассету.
Но про детство помыслил.
Затем Маи четко припомнила основную причину.
Уже взрослым, когда ходил в океан, Ярослав прочитал книги о маленьких оборвышах, оливерах твистах, гаврошах, про детей из подземелья и Алешу Пешкова с его доброй бабушкой и сердитым дедом.
...Когда я смотрела видеокассету, у меня случилась овуляция.
Не было в памяти Ярослава ни бабки, ни деда, пусть и злого, но все-таки родной кровинки. С семи лет и до отрочества окружали его чужие, такие разные люди. Летом сорок второго года, убегая с мамой от немцев, они перебрались в Ростов из Таганрога, и здесь Ярослав потерялся, остался один в огромном Ростове, к нему неотвратимо двигались пришельцы.
Подтверждением тому служили середина цикла месячных и температура во влагалище. Овуляция... видеокассета... из-за того, что сложились два важных фактора, это привело к нынешним изменениям в теле.
Тогда он и стал беспризорным, а чуть позднее шпаной, что помогло ему выжить под немцем. Почти издохшего от голода, семилетнего мальчишку спасли ребята чуть постарше, сплотившиеся в воровскую стаю.
По стенам поднимались солнечные лучи. Солнце клонилось к западу, шахтой с каждым часом овладевала темнота.
Блатярил Ярослав до самого прихода наших, потом пристал к артиллерийской части в качестве приемыша добрался до Румынии, воспитанник участливых богов немыслимой войны.