— Море меня кормит, — сказал я Галке. — И не только меня. Оно миллионы людей кормит. И я буду ходить в море, пока хожу по земле. Это ведь мое дело. Другого я пока не знаю. И если честно, то не хочу и знать. Ловить рыбу в океане достойное занятие, древнейшая профессия, которой я горжусь. Но в отношении бухгалтера ты все-таки подумай…

В этот момент, покинув танцплощадку, подошел Руперт в сопровождении заносчивой блондинки.

Он поздоровался с Хилари, в его голосе не было теплоты.

Вот этого, про бухгалтера, говорить не стоило. Тут уж явно перегнул я палку. Но меня обозлило Галкино молчание. Начни она спорить — нашел бы иные слова, теплые и убедительные, и сумел бы успокоить жену. А тогда… Тогда Галка отвернулась, и я увидел вдруг, как вздрагивают ее плечи.

– Разве Хилари не восхитительна? – обратилась к нему Хелина.

Галка плакала редко. Каждый случай помню и сейчас: в день нашей свадьбы — до сих пор не знаю почему. Потом когда уходил в море, оставляя ее ожидавшей Светку. Сегодня я снова увидел ее слезы здесь, в «Балтике», куда свела нас троих судьба.

Руперт осмотрел ее с ног до головы. – Весьма похожа на родственниц Джейка Ловелла.

Вроде бы и крепкий я, кажется, парень, а женские слезы выбивают меня из меридиана. Готов тогда на все, только бы не видеть, как плачет женщина. И я чувствовал: Галка знает об этой моей слабости. Может быть, потому и плакала так редко?

Подошел, шатаясь, совсем пьяный Ганс и с трудом пробивая путь, увел Хелину танцевать. – Какой у Вас прекрасный дом, миссис Хелина, какая Вы прекрасная женщина. – вздохнул он. – Счастливый Руперт.

Признаться, был очень взбудоражен, когда вошел в «Балтику» и сел с ними за стол. Нет, речь тут шла не о голой ревности, хотя наверняка каждому мужчине плохо, когда любимая предпочитает ему другого. Только хотелось спросить Стаса и Галку: почему не сделали этого раньше, когда я находился рядом с ними, ударили в то время, когда мне и так было нелегко?..

Перед собой в сумеречном свете она заметила графа Гая, обвивающего Мари-Клер, как мокрое полотенце. – Так вот кто занялся Мари-Клер, – подумала она и задумалась над тем, не следует ли ей остановить их.

Я мысленно задал этот вопрос Решевскому и Галке, спросил их еще и еще и вдруг подумал: «Ты ведь сам развязал им руки тем первым из колонии письмом, которое прислал Галке… Конечно, не думал, что так все повернется, но ты ведь написал это. Сам написал…»

– Бедная Лавиния. – Ганс встряхнул головой. – Держу пари, ей хотелось бы сейчас быть женой Билли. Но какую красотку он отхватил, какая красивая девочка!

– Да, она очень славная.

Все-таки я едва не начал разговор, который должен был начаться… Ведь его они ждали тоже. Решевский и Галка. Уже приготовив первую фразу, я открыл было рот… И не произнес ни слова.

– Знаете ли Вы, что Людвиг преподнес Билли лошадь в качестве свадебного подарка? Очень хорошая лошадь – Мандрика.

Тогда и появилась мысль: ведь и Галка тоже имеет право предъявить мне счет за прошлую нашу жизнь.

Рука графа Гая уже по локоть была под платьем у Мари-Клер. Право, Мари-Клер не очень подходящая персона, чтобы присматривать за Маркусом. – подумала Хелина. В углу она заметила Хилери, танцующую с Мелизом. Они были поглощены разговором. Это хорошо. Они подходят друг другу.

…Музыка смолкла. Танцевавшие пары расходились, и только у самого оркестра кучка людей хлопала в ладоши. Но музыканты равнодушно поднялись, переговариваясь между собой, сошли вниз, и я повел Галку к нашему столику.

Мы сели и увидели идущего к нам Станислава Решевского.

Вечер продолжался. Наездник местной команды, пытаясь найти дорогу домой, хохоча изображал езду. Подж отдыхала в кровати из цветов. Хелина танцевала с Билли, ее волосы совсем разметались.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– Прекрасный вечер, мой ангел. Я не могу выразить, как я благодарен тебе. Ты так сердечно приняля Дженни, она еще не свыклась с этим. О, да это Хилари танцует с Людвигом танго. Ты же знаешь, я не самый большой ее поклонник, но могу сказать, что сегодня она выглядит очень сексуально.

Трудно вспоминать о жизни в колонии, об этом времени не любят говорить все те, кто побывал там хоть однажды.

Билли возвратился к Дженни. Хелина решила проверить, все ли в порядке у Маркуса, используя это как предлог, чтобы покинуть вечеринку хоть на минуту. Ее прекрасный ковер был весь покрыт пятнами от вина. – Почему они не могут уже уйти, чтобы она могла здесь навести порядок. – В холле Руперт разговаривал с Гансом и парой итальянцев. Когда он слишком много выпивал, то по его внешнему виду ничего нельзя было заметить, но его глаза начинали сверкать. Теперь глаза его блестели, как сверкают сапфиры при вспышке фонарика вора-взломщика.

Какими мы представлялись друг другу? И как нас видят там близкие отсюда, из свободного мира?..

– Куда ты собралась? – спросил он, не поворачиваясь.

Изолированные от общества, мы были подчинены жесткому режиму, нарушение которого не допускалось внутренним распорядком колонии. Если же такие нарушения совершались отдельными заключенными, то для нарушителей существовала целая система дисциплинарных наказаний — от лишения права на свидания с родными до ареста с содержанием в штрафном изоляторе. Заключенные были также осведомлены о специальном законе, предусматривающем строгую уголовную ответственность за действия, дезорганизующие работу исправительно-трудовых учреждений.

– Хочу только проверить, как там Маркус.

Колония наша считалась образцовой и — хочу подчеркнуть — по режиму общей, то есть наиболее мягкой, в нашей пенитенциарной системе. Воспитатели — начальники отрядов, а особенно Игнатий Кузьмич Загладин, — побуждали каждого из подопечных задуматься над тем, что привело его в колонию, как в условиях лишения свободы искупить осужденному вину и какое место занять в жизни по выходе на свободу. И чем больше заключенные будут знать о мире, который существует за зоной, считали работники колонии, тем скорее будет достигнуто возвращение обществу этих людей исправившимися. Потому и поощрялось всемерно чтение, даже разрешалось выписывать любые периодические издания.

– Если он не закроется, я подымусь наверх и вколочу ему в задницу крикетную спицу.

Так вот в библиотеке колонии набрел я на «Историю философии» и решил познакомиться с наукой наук поближе. Для начала проштудировал «Историю философии», а потом стал читать все, что можно было раздобыть. Читал в хронологическом порядке, от Демокрита и Платона до статей с критикой экзистенциализма в журнале «Вопросы философии». Многое оставалось для меня непонятным, сказывалась недостаточная подготовленность, но кое-что запало в сознание.

Дрожа от ярости, Хелина взбежала наверх. – Как мог Руперт говорить такие ужасные вещи только для того, чтобы вызвать смех. И это о Маркусе, о ее замечательном сыне. – Несмотря на шум Маркус крепко спал.

Гиканье и пронзительные крики, доносящиеся снизу, заставили ее выбежать на лестничную площадку. Склонившись над перилами, она услышала, что Руперт говорит очень бледной Подж: «Иди дорогая. Иди и приведи его.»

Особенно привлек меня Иммануил Кант. Почему? Трудно сказать… Может быть, оттого, что довелось мне жить в городе, где Кант родился и умер, а может, он привлек меня этической идеей категорического императива, выдвинутым им принципом самоценности каждой личности. Не понравилось мне, что Кант отказывал человеческому разуму в возможности познания мира, но поражала его мысль о существовании Большой вселенной галактики вне нашей Галактики. Еще со школьной скамьи, читая популярные книги по астрономии, я запомнил теорию Канта — Лапласа, теорию происхождения Солнечной системы. И когда довелось взять в руки черные томики с философскими произведениями ректора Кенигсбергского университета, я почувствовал, будто встретился со старым знакомым.

– Миссис С-Б это не понравится.

За два года я добрался до Гегеля. Взялся за изучение трудов великого диалектика, а тут пришло письмо от Мирончука, а вскоре и официальная бумага из прокуратуры. И тут мне стало не до «Феноменологии духа».

– Она должна будет примириться с этим.

По-видимому, не случайно обратился к философии. Все время, проведенное в колонии, я размышлял над проблемой соотношения вины и ответственности за совершенное преступление. С положениями теории уголовного права я был уже знаком и теперь в философских трудах различных мыслителей искал подтверждения сложившихся у меня взглядов на этот счет.

Подж открыла парадную дверь. Хелина увидела круговерть снежинок. Подж вышла.

Да, я знал, что главное не в тяжести наказания, а в неотвратимости его. Каждый обязан знать: нарушение им правовой нормы влечет неизбежное наказание по суду. Но задача наших исправительных учреждений не в отмщении преступнику. Его нужно вернуть обществу исправившимся, новым человеком.

– Ты не должен этого делать, Руперт, – сказала Дженни, посмеиваясь. – Не сходи с ума, только не на новом ковре Хелины. Она уже и так достаточно наказана.

Все это мне было известно, но случаи, в которых не было злого умысла, точнее, в которых наличествовал лишь косвенный умысел, когда человек лишь «должен был предполагать, что его действия приведут к преступлению», — как должно регулироваться соотношение вины и ответственности в этих случаях? Жизнь порой подбрасывает такие казусы, что и опытные прокуроры хватаются за голову, пытаясь квалифицировать их по одной или нескольким из двухсот шестидесяти девяти статей Уголовного кодекса. В колонии, где разговоры на правовые темы естественны, я наслушался самых необычных историй, в которых действительно нелегко было разобраться.

Хелина вернулась назад и выключила свет в комнате Маркуса. – О чем они говорили? – Она припудрила нос и привела в порядок волосы. – О господи, как она устала. Если бы она могла сейчас лечь в постель и читать «Мансфилдский парк». – Затем она услышала, как внизу началась какая-то суматоха, до нее донеслись крики «ура» и аплодисменты. Она посмотрела вниз. На минуту ей показалось, что она спит, так как она увидела в холле Реванша, увидела, как Руперт вскочил ему на спину, въехал в гостиную под громогласное «ура» и пронзительный хохот гостей. Вспыхнув от ярости, она сбежала вниз.

– Черт побери, что ты делаешь? – пронзительно закричала она. Но за взрывами хохота никто ее не услышал.

Читая кантовскую «Метафизику нравов», я узнал, что «наказание по суду… никогда не может быть для самого преступника или для гражданского общества вообще только средством содействия какому-то другому благу: наказание лишь потому до́лжно налагать на преступника, что он совершил преступление; ведь с человеком никогда нельзя обращаться лишь как со средством достижения цели другого [лица] и нельзя смешивать его с предметами вещного права, против чего его защищает его прирожденная личность, хотя он и может быть осужден на потерю гражданской личности. Он должен быть признан подлежащим наказанию до того, как возникнет мысль о том, что из этого наказания можно извлечь пользу для него самого или для его сограждан».

– Ставлю 25 фунтов, что ты не сможешь перепрыгнуть через софу, – сказал граф Гай.

Ну мы, положим, несмотря на изоляцию, материальную пользу обществу приносили. Все заключенные трудились и полностью отрабатывали свое содержание. Колония находилась на хозрасчете, работа заключенных давала неплохую прибыль, которая отчислялась в бюджет государства. Полагалась заработная плата и нам, но использовать в колонии мы могли лишь часть ее, остальное заключенный получал по выходе на свободу.

– Сделано, – ответил Руперт, и в следующее мгновение он взял препятствие, чуть не задев при этом люстру.

Но я отвлекся. Я вспомнил о Канте потому, что знакомство с его «Метафизикой нравов» поначалу подтвердило мои мысли о соотношении вины и ответственности, но затем вся окружающая жизнь, судьбы товарищей по несчастью, а попасть в колонию — всегда несчастье, даже если вина и умысел бесспорны, несчастье если не для преступника, то для его близких, для общества, наконец, — так вот: близкое знакомство с этим новым для меня миром заставило меня переосмыслить то, что прежде казалось бесспорным.

– Руперт, – завопила Хелина, – что ты делаешь в доме на лошади?

«Карающий закон, — писал Кант, — есть категорический императив, и горе тому, кто в изворотах учения о счастье пытается найти нечто такое, что́… избавило бы его от кары или хотя бы от какой-то части ее согласно девизу фарисеев: «Пусть лучше умрет один, чем погибнет весь народ»; ведь если исчезнет справедливость, жизнь людей на земле уже не будет иметь никакой ценности».

Внезапно все затихли.

– Никакой вечер не может считаться законченным без Реванша, – произнес Руперт и опять направил его к софе.

Неплохо сказано — о ценности жизни людей на земле… Но я часто спрашивал себя: а как же быть со мной? Суд определил мне наказание в восемь лет лишения свободы. Я признан виновным в гибели судна. Гибель судна привела к смерти двадцати человек. Следовательно, мною отняты их жизни. Тут уж Кант беспощаден.

– Сейчас же выведи его отсюда, – истерично закричала Хелина. – Вон, вон, вон!

«Здесь нет никакого суррогата для удовлетворения справедливости, — говорит он. — …сколько есть преступников, совершивших убийство, или приказавших его совершить, или содействовавших ему, столько же должно умереть; этого требует справедливость как идея судебной власти… Если же он убил, то должен умереть» — таков беспощадный тезис Канта.

– Хорошо, – ответил Руперт. Когда Реванш вышел в холл, то выбитый из колеи непривычной обстановкой, он навалил огромную кучу, что было встречено бурным ревом.

Значит, мне должно принять смерть двадцать раз. Двадцать раз я должен умереть… А я продолжал жить. Мне было трудно, но я продолжал жить. Вина моя была обозначена в приговоре, вина была косвенной, но самый суровый приговор я вынес себе сам…

– Я думаю, он хотел сказать, что ему не нравится твой новый ковер, – сказал Руперт. Хелина с ужасом вскрикнула, побежала наверх и бросилась на кровать, рыдая навзрыд. – Как он мог так поступить с ней, как он мог, как он мог?

Мелиз столкнулся с Хилари внизу у лестницы. У них уже был долгий разговор о семейной жизни Кемпбеллов-Блеков и они знали, кто на чьей стороне.

Мне никогда не забыть того, что произошло у островов Кардиган. Пусть впоследствии дело мое было пересмотрено и приговор областного суда отменен по вновь открывшимся обстоятельствам. Пусть! С меня сняли обвинения, считавшиеся в свое время бесспорными для всех. Ну и что же?! Куда мне самому деваться от того факта, что не существовало больше ни «Кальмара», ни его экипажа? И я мучительно, снова и снова продумывал каждый свой шаг в те часы перед взрывом, восстанавливал в памяти карту архипелага с проложенным мною через северный проход курсом, клял себя за то, что не проложил его так, чтобы пройти южным проливом. Случайность? Наверное… И то сказать, ведь «Кальмару» надо было пройти мимо злополучной мины в стороне всего на ширину корпуса… Конечно, я понимал, что никто не мог предвидеть рокового исхода, никто не мог угадать, что смерть затаилась на нашем курсе, но от понимания этого мне не становилось легче. И я начинал сомневаться в праве быть капитаном, если не оказалось у меня этого шестого чувства приближения к опасности, которое так отличает старых моряков. Можно прекрасно знать навигацию, мореходную астрономию, лоцию, уметь рассчитывать плавание по дуге большого круга — эти знания еще не делают тебя капитаном…

– Идите к ней, – сказал Мелиз, – сейчас же. Я пригляжу, чтобы кто-нибудь убрал кучу.

Несчастья не приходят к человеку в одиночку.

Хилари нашла Хелину лежащей на кровати, совсем сраженной. – Я не вынесу этого, я не вынесу этого. Зачем он меня так унизил?

…Я был на берегу, готовился к очередному рейсу, когда моя сестра Люська прислала мне телеграмму о тяжелом состоянии мамы. Мы не виделись с мамой два года, и мне было особенно больно оттого, что, вылетев немедленно, я застал ее уже обряженной в последний путь.

– Я не знаю, дорогая. – Хилари стала поглаживать ее волосы. – Он просто чудовище, я всегда тебе это говорила. Ты сильно устала. Прими две таблетки Могадона и попробуй заснуть. Я помогу тебе раздеться.

Только она освободила все еще всхлипывающую Хелину от одежды и стала доставать из под подушки ночную рубашку, как вошел Руперт.

Похоронив мать, я ушел в рейс. Подолгу выстаивая на мостике, думал о ней, рано состарившейся в хлопотах о нас с сестренкой, но так и оставшейся одинокой. Может быть, ей было бы легче, если б на склоне лет рядом с нею был близкий человек. Ведь ее дети разлетелись в разные стороны, едва обросли перьями. Но мама лишь улыбалась и покачивала головой, едва мы с Люськой заводили об этом разговор.

– Выйди, – обратился он к Хилари. – Я должен был догадаться, что ты здесь.

«Милые мои ребятишки, — ласково говорила она, когда мы с сестренкой особенно ее допекали, — мужа мне найти дело хоть и не простое, но выполнимое. А вот нового отца для вас я найти никогда не сумею…»

– Я только-что дала твоей жене снотворное. Оставь ее одну.

Когда я вернулся из рейса, не стало нашей Светки. Галка ничего не успела сообщить мне в море. И наверно, хорошо, что не успела…

Мне было легче пережить смерть дочери на берегу потому, что пришлось спасать Галку. Случайность, не распознанная вовремя болезнь привела к гибели ребенка. А потом я целые дни напролет дежурил в больнице, пока Галка не оправилась от тяжелой нервной горячки.

– Она не должна сейчас спать. Она – хозяйка вечера.

Едва она отошла, я увез жену к приятелям на Украину и находился рядом до тех пор, пока не почувствовал, что смогу снова оставить ее на берегу.

– Женщина перестает быть хозяйкой вечера, когда случается нечто подобное. Как ты мог сделать такое? Ты наиболее безответственный человек, которого я когда-либо встречала.

Наши отношения изменились. Я полагал, за счет несчастья, выбившего Галку из колеи, и, когда дал Галке понять, что надо снова подумать о ребенке, она только ответила: «Я боюсь». И разговоров больше об этом у нас не возникало…

– Это была шутка, причем на пари, – невыразительно пробурчал Руперт. – Кучу уже убрали. На ковре нет и следа. Теперь выйди.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Пожалуйста, останься, – всхлипнула Хелина.

— На могилку к Светке сходим вместе? — спросил я Галку, а Стас был уже рядом.

– Я не уйду, пока ты не уснешь, дорогая, – сказала Хилари.

– О господи, – взорвался Руперт и вихрем выбежал из комнаты.

— Да, — ответила Галка и наклонила голову, пряча глаза. — Ты хочешь к Светке со мной?..

— Конечно, — сказал я. — Туда мы обязаны прийти вместе.

Хелина была так вымотана, что, на удивление, заснула почти мгновенно. Хилари подождала еще пару минут, складывая одежду, приводя в порядок комнату, а затем свою внешность. Выключив свет, она тихонько прикрыла дверь, а затем пройдя по лестничной площадке, заглянула к Маркусу и Кейт, проверяя, все ли у них в порядке. У лестничной площадки она увидела Руперта, стоящего со стаканом в руке. Его ненависть была почти осязаема.

Галка закусила губу, я со страхом подумал, что она разрыдается сейчас, но Галка выпрямилась и застыла, глядя куда-то поверх наших со Стасом голов.

– Они все спят, но не благодаря тебе, – сказала она.

Решевский разобрал последние фразы, но сделал вид, будто ничего не слыхал. Я налил рюмки, поднял свою и сказал:

Снизу доносился быстрый галоп. Оркестр играл мелодию Post Horn Gallop. Руперт наклонился, чтобы похлопать Беджера, который весь дрожал. Беджер ненавидел шум и вскипал как суфле в одной из корзинок Джека Рассела.

— Где пропадал, профессор?

– Почему ты так заботишься о собаке и пренебрегаешь Хелиной? Что она сделала тебе?

«Профессором» прозвали Решевского в училище с моей легкой руки, я протрепался ребятам про папашу Стаса. Решевский клички этой не любил, он всегда, странное дело, стеснялся своей семьи, а батя был у него неплохой. «Профессором» сейчас я назвал Стаса не по старой кличке, намекнул на его новую работу в мореходке…

Руперт выпрямился. – Она была абсолютно счастлива, пока ты не появилась в этом доме и не начала кормить ее своей феминистской кашкой.

Стас поморщился, чуть-чуть, правда, но я-то заметил, как не понравилось ему…

– Это неправда. Она почти умирала, когда я впервые встретила ее, а тебя не было рядом.

К Решевскому липли клички. У меня кличек в детстве не было. Может быть, и это тоже притягивало Решевского ко мне. Правда, порой кто-нибудь цедил сквозь зубы: «У-у, волчонок…», но фамилия моя была тут ни при чем. Тогда я и в самом деле был волчонком.

– Так получилось, что тогда я попал в наихудший буран, который когда-либо случался зимой; так что я ничего не мог поделать.



– Ты вечно ворчишь, что у нее нет друзей, а когда она находит подругу, ты оскорбляешь ее. Ты всегда обращаешься со мной как с пустым местом.

…Помню, классе в пятом ребята стали смеяться над большой латкой, нашитой матерью на протершиеся брюки. Особенно изощрялся некий Риман, сын известного в Моздоке адвоката, переросток. Я не ввязывался до поры, старался отмолчаться. Риман не унимался. Тогда будто сорвалась во мне какая-то заслонка. Я рванулся к нему, обхватил горло руками и, свалив с ног, принялся молча душить. Вид у меня, наверное, был страшный, никто из ребят не решался нас разнять, а Риман — откуда у меня только сила взялась, парень был гораздо крупнее меня, — Риман хрипел подо мной. Тогда примчался завуч Баулин и оторвал меня от него.

– Возможно нет. Я ненавижу женщин, которые появляются как супердевочки, а ты ненавидишь меня, – сказал он, подходя к ней и вдыхая горячий дикий аромат ее тела, – потому что твои мужские ягодицы не могут удовлетворить даже хомяка.

Потом в школу вызвали мать. Это было самым страшным для меня. Баулин долго отчитывал нашу маму, говорил, что ее сын потенциальный преступник, который лишь по малолетству не сидит еще в тюрьме, но что дни свои он закончит именно там, в этом он, завуч Баулин, нисколько не сомневается… Потом, говорят, он стал заместителем министра просвещения в одной из кавказских республик. А я — капитаном. Но в тюрьму все-таки угодил… Напророчил Баулин.

– Ты не осмелишься сказать что-нибудь против Криспина, – вскрикнула Хилари.

Со Стасом мы дружески сошлись, кажется, во втором классе, уже ближе к весне. Я научился к тому времени читать, а читать было нечего. Однажды возвращались со Стасом из школы, и Стас обмолвился, что у него есть своя библиотека.

– Ты всегда отравляешь семейную жизнь других людей, – продолжал Руперт. – Проклятье! Держись подальше от Хелины.

— Дай что-нибудь почитать, — попросил я.

– Она нуждается в союзниках.

— Сейчас вынесу. Подожди здесь.

– Не таких как ты, – теперь он насмехался над ней, – я знаю твою игру. Ты любишь раздевать ее, не так ли? Она красивая, не так ли? И ты будешь бегать за ней, пока твои небритые ноги носят тебя, ты – сточная канава. Да, ей не очень понравится это; надо заметить, что она не очень проницательна по поводу таких вещей.

С этими словами Решевский исчез, а когда вернулся, в руках держал фурмановского «Чапаева», «Сказки» Гауфа и «Мальчика из Уржума» Голубевой. Это были первые мои книги.

В следующую минуту Хилари отвесила ему пощечину. Не раздумывая, Руперт в ответ сильно ударил ее по спине. Она залилась слезами и как-то так получилось, что в следующую минуту она оказалась в его объятиях и он целовал ее, стараясь приоткрыть ее губы. Она честно боролась, молотя кулаками его спину, гораздо более широкую и более мускулистую, чем у Криспина. Внезапно она обмякла, ее губы приоткрылись и она ответила ему неистовым поцелуем.

– Я ненавижу тебя, – всхлипнула она.

Так началась наша дружба. Она была немного странной, неровной, иногда прерывалась, не по нашей, правда, вине…

– Ничего подобного. Ты очень сильно хочешь меня. Ты желаешь меня с тех пор, как ты увидела меня в Глочестерской больнице. Именно поэтому ты ублажаешь Хелину все это время.

Отец Решевского был всамделишным профессором медицины. Человек он был пожилой, на наш мальчишеский взгляд, конечно, и в городе большая знаменитость. Стас был единственным сыном в семье, жили они в просторном каменном флигеле.

– Ты жестокий.

Когда наступило лето, мать отправила нас с Люськой в совхоз, к бабушке и теткам в Червленые Буруны. В деревне с продуктами было полегче, и мы поехали туда подкормиться.

– Конечно. – Он схватил ее за волосы и резко запрокинул ее голову, и начал опять целовать ее. Затем его ладони заскользили вниз по ее спине, пальцы стали ласкать ее бритые подмышки. – Большое достижение, – сказал он мягко. – Это тянулось так долго, что ты могла уже заплетать косы из этих волос.

Стаса я не видел до осени. И когда в школе начались занятия, он пригласил меня к себе домой.

Руперт откинул занавеску. На краю окна уже было около 3 дюймов снега, а он все продолжал падать.

Открыла нам немолодая женщина в темном платочке: Решевские держали домработницу. Она придирчиво осмотрела меня, заставила тщательно вытереть ноги у порога.

– Мы не должны, – сказала Хилари, отстраняясь от него, – это невыносимо.

А потом ухватила Стаса за плечо и повела по застекленному коридору-веранде. Я остался стоять у дверей, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди сумку, сшитую мамой из старенькой ее юбки.

– Это также нестерпимо, как невыносима ты сама, – шепнул он зло. Завтра я отправляюсь на охоту. Отделайся от Криспина после ленча. Он может пойти покататься с немцами на салазках час или больше.

Я повернулся уже к двери, чтобы уйти отсюда, как за спиной услышал Стаськин голос:

— Что ж ты стоишь, Волков? Идем обедать…

27

Потом мы ели нечто вкусное, не помню, какое именно блюдо довелось мне отведать, осталось лишь чувство изумления, которое пришло ко мне тогда.

У Решевских была огромная библиотека.

Не желая иметь дело с сутолокой больших свадеб, Билли расписался с Дженни в Глочестерском бюро регистрации браков в начале января, таким образом утратив возможность получить большое количество свадебных подарков, которые бывают так полезны, когда молодая пара обзаводится домом. Руперт был шафером. Хелина была огорчена тем, что они не побеспокоились освятить свой брак в Пенскомбской церкви, но Билли чувствовал в этот первый год их совместной жизни с Дженни, что господь благословил его. Еще никогда он не был так счастлив.

— Это папины книги, — сказал Стас, обводя рукой застекленные полки, — а мои там…

У себя в комнате он подвел меня к шкафу с книгами.

Как раз перед свадьбой Дженни провела переговоры и заключила выгодное соглашение с газетой «Пост» о том, что она напишет серию острых интервью, путешествуя вокруг света. Это дало возможность им с Билли путешествовать, причем все расходы были оплачены. Ее портативная машинка была вся облеплена этикетками разных аэропортов, по ним можно было проследить весь их маршрут от Антверпена до Парижа, Мадрида, Афин, Медисон Сквер. И везде она брала интервью у президентов, рок-звезд и выдающихся персон, скрывающихся за рубежом от уплаты налогов.

— Выбирай, — сказал Стас.

Часто, когда наступал срок сдачи недельной порции материала, возникали напряженные ситуации. Потная, вся в слезах, сквозь зубы разговаривающая Дженни, тарабанящая на пишущей машинке в спальне какого-то иностранного отеля, не способствовала тому, чтобы Билли мог выспаться перед выступлениями в высшей школе. Безнадежно непунктуальная, Джении не могла внушить любовь к себе другим членам команды, так как из-за нее они всегда опаздывали на обеды и вечера. Билли был слишком одуревшим от любви, чтобы замечать это. Его лошади выступали хорошо. Мандрика, темно-коричневый ганноверец, преподнесенный в качестве свадебного подарка Людвигом фон Шелленбергом, отличился невероятно быстро и во всех упражнениях показал результаты не хуже, чем такая выдающаяся лошадь как Бал, теперь переименованный в Магги Мил Эл. Билли это имя не очень нравилось. Но за 50000 фунтов в год, которые платил ему Кевин Кали, можно было потерпеть. В любом случае в конюшне он оставался все тем же Балом.

С замирающим сердцем принялся я рассматривать книжные богатства моего друга и не заметил, как в комнату вошла и остановилась позади его мать. Ее рука легла на мою голову, и тогда я обернулся.

— Здравствуй, мальчик, — густым голосом сказала мать Стаса. — Тебя зовут Игорь?

В первый год семейной жизни Дженни и Билли были чрезвычайно богаты. Зарплата Дженни плюс оплата газетой всех дорожных расходов плюс деньги за постоянные победы Билли плюс спонсорство Кевина – все это в сумме составляло около 100000 фунтов в год. И хотя Билли всегда закупал напитки для Руперта и отдавал Хелене свои выиграши на ведение хозяйства (если, конечно, эти деньги не тратились на то, чтобы отпраздновать победу), все счета за газ, электричество, телефон и отопление в Пенскомбе неизменно доставались Руперту.

Я хотел кивнуть, но рука ее затруднила движение.

Когда Билли и Дженни находились в Англии, они останавливались в доме Хелины и Руперта и бормотали что-то неопределенное о поисках дома для себя. В конце концов Руперт опять проявил огромное великодушие по отношению к Билли и позволил им занять Дом под Липами – очаровательный, но запущенный котедж XVII века, расположенный в имении Пенскомб, который как раз освободился, но при условии, что они заплатят за его переоборудование. Чтобы расширить кухню и построить столовую, еще две спальни и детскую, необходимоо было получить разрешение на проектирование. Будучи 29 лет, Дженни собиралась завести ребенка немедленно. Со временем они переоборудуют рассыпающиеся, покрытые мохом надворные строения в конюшню для дюжины лошадей. Хелена приезжала осмотреть котедж, она много говорила о вспомогательных помещениях и о сносе стен и, вдохновленная красотой Пенскомба, Дженни почувствовала, что не стоит жалеть расходов не переоборудование дома.

— Игорь Волков, — выговорил я наконец.

— Мне Стасик рассказывал о тебе. Любишь книги?

Для Дженни и Билли этот первый год прошел без усилий, так как в доме Руперта они попадали в сферу действия прислуги, работающей с точностью часового механизма по заведенному Хеленой порядку, которая гладила бриджи Билла, стирала его рубашки, не забывала забрать из чистки его красные пиджаки для выступлений и смокинги, и в сферу деятельности мисс Хокинс, которая следила, чтобы заявки на выступления была вовремя отосланы, счета оплачены, а время условленных встреч занесено в записную книжку.

Из-за симпатий Дженни они очень много времени проводили в компании с Кевином и Энид Кали, которые присутствовали на некоторых зарубежных показах и всегда околачивались в Уэмбли, Критлдене и Олимпии.

— Люблю…

Билли многое прощал Кевину, так как он искренне гордился тем, что лошади Билли выступают так хорошо, и особенно тем, что Магги Мил Эл пришел вторым на европейском первенстве в Париже. И если Кевин рассказывал Билли, как надо ездить верхом, а Мелиз о том, как руководить британской командой, Билли понимал, что Мелиз прекрасно может позаботится о себе сам. Дженни была менее терпимой. В качестве свадебного подарка Кали подарил им громадного фарфорового пуделя, поднимающего ногу на подпорку для лампы. Дженни написала Энид письмо с излиянием благодарностей, а пуделя поместила в подвал.

Всегда было много приглашений посетить Шато Китч, так Дженни называла замок Кевина, пародирующий стиль тюдор, в Санингдейле, где было много грубых развлечений и в любой момент каждого могли столкнуть в бассейн с подогреваемой водой. А по пути домой они наслаждались, насмехаясь над электрическими поганками, которые ночью зажигались по обеим сторонам дороги, и над громадной светящейся эмблемой Кота Магги Мила на парадной двери, который начинал подмигивать и мяукать, когда нажимали на дверной звонок, и над кнопкой в маленьком рабочем кабинете Кевина, которую стоило лишь слегка нажать и шкаф с полным собранием сочинений Диккенса и Скотта в кожаном переплете скользил назад, открывая любопытным взорам бар, скрывающий все напитки, какие известны человечеству.

Голос у меня пропал, я почувствовал стеснение особого рода, когда ощущаешь неприязнь, исходящую от стоящего рядом человека, и последнее слово произнес шепотом.

Дженни, воспитанная на Флит Стрит, могла пить даже тогда, когда Билли уже валился под стол. Выглянув в окно однажды вечером, Хелина увидела их идущими по дороге и истерически смеющимися, когда Билли представлял, что подымает ногу на каждое каштановое дерево.

– Билли был фарфоровым изделием Кевина, – объяснила Дженни. – О господи, у меня отваливаются ноги. У нас закончился бензин и мы должны были из Страуда идти пешком.

Тут она сняла руку с моей головы, теперь я мог не отвечать ей, а молча кивнуть, соглашаясь. Мать Решевского снова протянула ко мне руку, будто намереваясь обнять за шею, я повернулся к книжному шкафу и вдруг почувствовал, как, отогнув воротник рубашки, она быстро оглядела его.

Хелина испытывала двойственные чувства к Дженни. В конце концов ее нельзя было не полюбить. Дженни была забавной и относилась без предрассудков к конному спорту, но она была слишком легкомысленной в разговорах. Любой секрет, доверенный ей, становился известен всему Пенскомбу или всей Флит Стрит мгновенно. И потом, Дженни была таким беспорядочным существом. Бродя по дому со своим котом Гарольдом Эвансом, который сидел у нее на плече, как попугай, и щурил глаза от сигаретного дыма, она стряхивала пепел куда попало и повсюду за ней тянулся след из грязных чашек, а после полудня, грязных стаканов.

Хелину, такую разборчивую, раздражало то, что Дженни брала ее духи и косметику и пользовалась ее одеждой. Однажды, когда Хелина и Руперт уехали на уикэнд, Дженни взяла одно из платьев Хелины, чтобы поехать в нем на обед к Кали, и порвала его так, что оно уже не подлежало ремонту.

Это движение мне было знакомо. Так проверяли нас в школе чуть ли не ежедневно на «форму двадцать», иначе говоря, на вшивость. Кровь прилила к лицу, задрожали колени, ведь я знал, как мать моя борется с насекомыми, кипятит со щелоком, золой из печки каждую тряпку, а вдруг?.. У меня дрожали колени, стыд и страх охватили меня, и я ждал конца унизительной процедуры, худой, наголо остриженный мальчик в залатанных штанах, потертой курточке, в больших ботинках на деревянной подошве, ждал, когда перестанут бегать по шее длинные холодные пальцы, ждал, чтобы никогда не забыть этой минуты и никогда не простить…

Другой случай был еще хуже. Как-то Хелина сошла вниз мертвенно-бледная. Она обнаружила, что пропала норковая шуба, которую подарил ей Руперт ко второй годовщине их свадьбы. Она хотела сообщить в полицию, но Дженни предложила сначала хорошенько поискать в доме.

– Кажется, это она лежит свернутая в узел в чулане под лестницей, – объявила Дженни небрежно двумя минутами позже. – Должно быть миссис Бодкин снесла ее вниз, чтобы почистить или что-то в этом роде. Шучу, – добавила она, рассмеявшись.

Не обнаружив ничего, мать Стаса вздохнула и со словами: «Играйте, дети», — вышла из комнаты.

Стас, по-моему, ничего не заметил, а я ему об этом никогда не говорил.

Нас тянуло друг к другу, и мы дружили со Стасом, несмотря ни на что.

Так продолжалось несколько лет. Когда мы учились в седьмом классе, у Решевского умер отец. Мать Стаса разом сдала, постарела и почти не сопротивлялась решению сына поступить вместе со мной в мореходное училище после семилетки.

Когда она умерла, Стас был на перегоне судов в порты Дальнего Востока, где-то в районе Сингапура. Я узнал о смерти его матери от Люськи и послал ему соболезнование радиограммой.

…Я посмотрел на сидящих рядом со мной за одним столом Решевского и Галку и подумал, а как быть вот с этой обидой…

— А помнишь, Стас, про Борю Карпова и макароны по-флотски? — спросил я бывшего своего друга.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Игорь Волков и Галка сидели передо мной, я внимательно посмотрел на них, они сейчас не глядели друг на друга, только я почувствовал: они мысленно говорят между собой. Вдруг вспомнилось, как однажды ловил рыбу в Карибском море и мне довелось бросить якорь у небольшого островка Провиденсия, принадлежащего Колумбии. Островок этот лежит южнее отмели Москито, на нем есть живописная бухта Каталина с расположившимся на ее восточном берегу селением Исабель. Из лоции я узнал, что раз в месяц сюда заходит шхуна для перевозки почты… Тогда и подумалось мне, что ради Галки я забрался бы и не в такую глушь, пусть туда вообще почта не ходила. Зачем мне иной мир, если вселенная для меня в ней, этой женщине? И понимал ведь, что не к лицу мужчине, да еще в капитанском звании, быть таким безнадежно влюбленным, но что я мог поделать с собой? Ведь не устоял, когда неосуществленное желание вдруг стало реально возможным. Да, не выдержал испытания… И если быть честным до конца — мне и не хотелось оказаться стойким.

Тогда же, в лоции, я прочитал, что описание банок и островов, расположенных у отмели Москито, было составлено более ста лет тому назад, и капитанам надлежит плавать в этом районе с особым вниманием и обереженьем. Лоции про все знают все. Как составить лоцию для плавания душ человеческих в море житейском?

Потом мне стало неловко от этих праздных мыслей, и я подумал, что самое время оставить Игоря и Галку, мне не хотелось оставлять их вдвоем, только я знал: надо дать им возможность побыть вместе.

К несчастью для Дженни в кармане шубы были обнаружены 3 конфетных фантика и програмка к пьесе Михаила Фрейна, которую ставили в Бесе. Хелина очень рассердилась, но была так добра, что не стала кричать на Дженни. Вместо этого она пошла в церковь и стала молиться, чтобы Бог сделал ее более терпимой.

И когда наконец я поднялся, Галка мельком глянула на меня, словно благодарила, а Волков вертел в руке пустую рюмку и смотрел в сторону.

— Оставлю вас на минуту, — сказал я и пошел из зала. У выхода обернулся: Волков и Галка встали из-за стола, и он повел ее к центру танцевальной площадки.

Иногда Дженни готовила, но при этом устраивала такой беспорядок, что Хелине требовалось в два раза больше времени, чтобы навести на кухне порядок. Хелина высказала пожелание Дженни, чтобы та не брала книги на ее библиотечные абонементы, а если уж она взяла их, то чтобы не читала книг в ванной и не забывала их возвращать и, что еще хуже, не оставляла их где-нибудь заграницей. Хелина, которая никогда не держала библиотечную книгу слишком долго, всегда вовремя обменивала ее, расстраивалась и нервничала из-за неаккуратности Дженни.

Я продолжал стоять у гардеробной. Потом стрельнул сигарету у швейцара и закурил. Мои сигареты остались на столе, а возвращаться туда было ни к чему…

Но некоторым образом присутствие Билли и Дженни помогло Руперту и Хелине, иначе их семейная жизнь уже бы дала трещину. Все-таки при посторонних Руперт сдерживал себя и старался быть более терпимым.

В голову вдруг втемяшилось:

Руперт дико завидовал той любви, которую Хелина изливала на Маркуса. – Я получаю большое удовольствие, общаясь с ним, – часто говорила она. (– Как будто Маркус – учетверенная водка с тоником – замечала по этому поводу Дженни). Он также завидовал свободным гедоническим отношениям между Билли и Дженни. – Была ли Хелина когда-нибудь так близка с ним? Когда они последний раз покатывались от хохота? – Он слышал хихиканье и затрудненное дыхание, доносящиеся из их спальни. Миссис Бодкин всегда находила пустые бутылки под их кроватью.

«Не уйти ли мне сейчас отсюда?» И тут же оборвал себя: «А как же Галка?..»

Хелина же считала, что Дженни плохо влияет на Билли. Дженни поощряла его пить больше, больше биться об заклад, часто посещать обеды вместо того, чтобы кушать дома. Билли, более эмоциональный и физически менее сильный, чем Руперт, не мог все время справляться с таким неумеренным образом жизни.

Одной сигареты оказалось недостаточно, и я попросил у швейцара еще. Мне почудилось, что дядя Петя посмотрел на меня с сочувственным интересом. Откуда бы ему знать обо всем?..

Крикливая сексуальность их связи также нервировала Хелину. Билли и Дженни всегда оставляли постель в страшном беспорядке. А стоило посмотреть на белье Дженни, которое она развешивала сушить. Миссис Бодкин неодобрительно поджимала губы, глядя на черные и красные трико без ластовиц, на глубоко вырезанные бюстгальтеры, завязки, поясаподвязки и чулки-сеточки. Дженни, легкомысленная и невнимательная, однажды даже оставила вибратор в неубранной постели, где его и обнаружила миссис Бодкин.

Когда оркестр смолк, вернулся в зал. Волков и Галка сели уже за стол, я видел, как Игорь о чем-то спросил ее наклонившись. Потом Волков сказал:

– У Билли болела спина. Я массажировала ему позвоночник, – объяснила Дженни беззаботно. Но миссис Бодкин не убедили ее слова, она считала Дженни распутницей.

— Помнишь, Стас, про Борю Карпова и макароны по-флотски?

Отношение Хелины и Дженни друг к другу было двусмысленным. Дженни завидовала красоте Хелины. Хелина выглядела великолепно даже в купальной шапочке, и Билли никогда не сказал и слова против нее. Хелина, подстрекаемая славой и журналистскими успехами Дженни, снова начала работать над своим романом.

Было непонятно, почему он заговорил об этом. Случайно ли вспомнил или хотел вызвать ассоциацию: вот, дескать, и ты…

А про Карпова я помнил. Был у нас такой. Сейчас в Мурманске капитанит. Вечно был Боря голоден, всегда напрашивался дежурить по камбузу. По утрам на завтрак нам давали тарелку макаронов по-флотски. Чертовски вкусно готовили это блюдо в мореходке! За столами нас сидело по десять курсантов. Но иногда оказывалось девять: кто в наряде, кто болен или еще где. Десятую тарелку разыгрывали на «морской счет». Но часто Боря Карпов — он тоже сидел за нашим столом — опережал всех. Быстро придвинув лишнюю порцию, он облизывал ложку и ворошил ею в тарелке с макаронами. А порой и того хуже — делал вид, что плюет в бесхозную миску, ребята возмущенно разводили руками, а Боря спокойно переваливал еду к себе.

– Она говорит о нем так, как будто пишет «Гамлета», – ворчала Дженни. Дженни сильно раздражало то, что Хелина всегда была слегка отстраненной от ее журналистской работы. Она никогда не обсуждала написанное Дженни, даже, если ее статьи занимали две страницы в «Пост». Когда Дженни напечатала свое наиболее нашумевшее интервью с Киссинджером, озаглавленное «Вы хороши настолько, насколько хорош Ваш мир», Хелина только сказала, и то под нажимом, что ей кажется, что Дженни не совсем уловила всю значимость фигуры Киссинджера. Одна из заповедей пуританского воспитания Хелены гласила, что нельзя восхвалять то, чем ты не восхищаешься. А в этом случае долг становился удовольствием.

Со стороны могло бы это показаться свинством, но мы на Борю особенно не обижались, выглядело это скорее как хохма. И потом он был лет на десять старше нас всех, совсем взрослый мужчина саженного роста. До мореходки много плавал на торговых судах Азово-Черноморского бассейна, плавал в каботажке, после войны кормили на тамошних судах не ахти, и Боря никак не мог утолить хроническое чувство голода. У него еще до училища был штурманский диплом, правда, малого плавания. Боря прошел через учебно-курсовой комбинат и, закончив с нами курс наук, сразу пошел старпомом на БМРТ[10]. Сейчас он капитан плавбазы «Рязань», громадной такой посудины. Отъелся теперь, поди, наш Боря Карпов…

– Она не имела в виду, что статья плохая, – оправдывал ее Билли.

Я подумал: отчего Волков вспомнил про это? Он никогда не был ехидным, ничего не делал исподтишка, не думаю, чтобы на этот раз Волков изменил себе. А все-таки зачем он спросил меня об этом?

– Нет, имела в виду, имела, – мрачно ответила Дженни.

— Помню, — сказал я, и все надолго замолчали.

На самом деле Хелена завидовала сексуальности Дженни. Время от времени она беспокоилась из-за того, что Билли, Руперт и Дженни проводят так много времени зарубежом вместе. Руперт почти ничего не предпринимал, чтобы рассеять эти страхи. Для него это было удобно, так как отводило подозрения, которые могли у нее возникнуть относительно него и Хилари.

Оркестранты отдыхали. Над столами вился серый дымок, стучали вилки, сновали официантки, порой прорывался из общего мерного шума громкий разговор, словно плеск крупной волны, на высокой стене белокурая красавица протягивала в ладонях янтарь, будто предлагала некую плату, я зацепился за эту мысль и увидел, что Волков тоже смотрит на стену, а Галка комкает пальцами салфетку.

С середины семидесятых и конный спорт и Руперт изменились. Так как этот вид спорта стал более популярным и количество спонсоров увеличилось, увеличились и призовые ставки. Раньше сезон соревнований по конному спорту продолжался с апреля по октябрь; теперь наездники могли работать круглый год, а благодаря тому, что многие залы были оборудованы для вечерних показов, они были заняты и вечером, и днем. Когда Руперт пришел в спорт, то чтобы сыграть в поло, нужно было лететь в Аргентину, на скачки нужно было ехать в Лонгхемс, а катались на лыжах в Клостерсе. Теперь конный спорт стал всепоглощающей страстью. Всегда на выездках он заставлял лошадей работать так тяжело, что они изнурялись в течении года или чуть более года, и поэтому он бесконечно занимался поиском новых лошадей. Когда он был дома, он тренировал лошадей или торговал их. Лошади занимали всю его жизнь, и он определенно не хотел становиться профессионалом.

«Плата, — подумал я. — За все надо платить…»

Подж путешествовала с ним, восхищаясь им, удовлетворяя его физические потребности, страдая, но не ропща, если какая-то другая женщина занимала его воображение. А в редких случаях, когда он возвращался в Глочестершир, там была Хилари, шумная, сварливая и ненасытная, но представляющая для него огромное очарование.

…Собственно, на что ты надеялся, дружок? Ведь знал: рано или поздно придется глянуть Игорю Волкову в глаза. Хорошо хоть, молчит он сейчас, будто не произошло ничего. А по счету надо платить, ты ведь из порядочной честной семьи, Станислав Решевский. А счет большой, порядком ты должен Волкову.

— В молчанку играем, — сказал Волков.

После вечера, данного в честь Билли и Дженни, Хелина ушла в себя, уделяя все больше и больше внимания домашним делам. – Она проводит время, стирая с Руперта отпечатки женских пальчиков, – отметила Дженни. Хелена тратила много денег на одежду и парикмахерские и много занималась благотворительностью. Хилари не помогала ей. В своих интересах она продолжала убеждать Хелину расстаться с Рупертом.

— Куда думаешь пойти работать? — спросила Галка.

– Ты талантливая писательница, подавляемая свиньей с устаревшими взглядами, твоя семья, в сущности, – это семья с одним родителем. Какую поддержку он оказывает тебе при уходе за Маркусом? – возмущалась она.

— Так уж сразу и на работу… Я два года без отпуска. Вот отдохну, подзубрю науки, потом попрошу какой ни есть пароход.

– Неограниченные денежные средства, – честно ответила Хелина.

— В Тралфлоте? — спросил я.

— Пока там. Родная все же контора. Затем погляжу. Слушай, Стас, а может, к тебе на лекции походить? Ты как? Все равно мне к переаттестации готовиться… Так лучше тебя послушать. Согласен, профессор?

– Женщины поколения наших родителей жертвовали карьерой ради семейной жизни, – продолжала Хилари, – у тебя же нет необходимости в такой жертве. Практически невозможно быть счастливой в браке, делать карьеру и быть хорошей матерью.

— Издеваешься? — спросил я.

— Как можно, — серьезно сказал Волков. — Ты ведь мой друг детства, Стас.

Хелина надеялась, что она хорошая мать. Она действительно была обожающей матерью. Маркус уже начал ходить и его первым словом было слово «мама». У него уже было несколько зубов. Он превратился в красивого, застенчивого ребенка с огромными серьезными глазами и беспорядочной копной тициановских кудрей, которые Руперт настойчиво предлагал состричь. Маркус всегда вел себя настороженно с Рупертом, которого не забавляли ни отпечатки пальчиков, вымазанных джемом, на его чистых белых бриджах, ни тот факт, что Маркус всегда начинал вопить, как только он сажал его на лошадь. Спокойный и веселый, когда отца не было дома, Маркус, улавливая обстановку, становился вечно хныкающим и требовательным, как только Руперт возвращался домой.

Когда он сказал это, меня словно ошпарило. Я пригляделся к нему. Нет, не видно и следа иронии…

…Мы завязались с ним особенно близко в сорок четвертом году. Значит, дружба тянется двадцать с лишним лет. Я прикинул эту цифру и подумал: а кем мы станем теперь — друзьями или врагами?

Другой причиной раздоров были собаки. Начитавшись статей в «Гардиан», Хелина очень боялась, что от собак Маркус может заразиться болезнью, вызывающей помутнение глаза. Она хотела, чтобы их держали снаружи. Руперт решительно отказался. Собаки были в доме еще до того, как она в нем появилась, холодно заметил он. – Фактически, с тех пор, как появился Маркус, – размышлял Руперт, – собаки были действительно единственными существами, которые радовались его возвращениям домой. – И Руперт, и Хелина мучились от чувства обиды.

В детстве Игорю приходилось туго. Помню его худым и взъерошенным волчонком, он постоянно был голоден, только никогда не говорил об этом. Мне не довелось испытывать голод. Нет, не такой, когда не успел пообедать, а постоянное желание заглушить подавляющее разум чувство. «Сытый голодного не разумеет». Но я понял это уже потом, когда стал старше. Тогда, впрочем, и у Волковых жизнь сладилась получше…

Билли огорчался, наблюдая все более ухудшающиеся семейные отношения Руперта и обсуждал их в подробностях с Дженни. Жарким вечером в конце июля накануне их отъезда в Аахен, они лежали в кровати в Пенскомбе, распивая бутылочку Моета.

От систематического недоедания оставался Игорь малорослым и хилым. По настоянию отца я-то с детства занимался физкультурой и был сильнее Волкова, но вместе с тем ни за что не стал бы с ним драться. Сам Игорь никогда ни к кому не привязывался, драчунов сторонился и старался пойти на мировую. Но стоило задеть его по-серьезному — Волков преображался. Глаза его загорались бешенством, Игорь в ярости бросался на обидчика. Потом, в училище, Волков занялся гимнастикой. Получив второй разряд, перешел к боксу и выступал на первенстве города от нашей мореходки. С годами он подтянулся, но все же выше среднего роста не взял. А отец у него был высокий, я фотографии видел. С отцом со своим Игорь не общался и говорить о нем не любил.

– Как может такая красивая женщина быть такой озабоченной? – сказала Дженни. – Да если бы я выглядела так как она…

– Ты и выглядишь так, – перебил ее Билли, прижимаясь к зовущей округлости ее бедер, ощущая ее груди.

Мать моя Волкова не жаловала и боялась пускать в дом. Кроме того, она считала, будто он дурно влияет на меня. Мне стыдно, что плохо защищал друга: уж что-что, а честен был Волков во всем до мелочей. А влиять на меня… Что ж, это было. Только учился я у Игоря такому, что потом поддерживало меня всю жизнь.

– Как ты думаешь, я буду выглядеть мило, если заколю волосы, как это делает Хелина? – спросила Дженни.

Еще до возвращения Игоря я не раз и не два пытался представить сцену будущей встречи, но мне и в голову не приходило, что все произойдет именно так. Пытаясь разобраться в истории наших отношений с Галкой, все чаще задавался вопросом, что было главным стимулом моих поступков?

– Я думаю, лучше побрить твои заросли.

…Меня постоянно поражала некая внутренняя сила Волкова, сила его духа, особая жизнестойкость. Игорь сам выбрал дорогу, и, должен признаться, меня он тоже повел за собой.

– Ты думаешь, они разведутся?

Я иногда даже чуточку, нет, вру, вовсе не чуточку, а по большому счету завидовал ему. И сейчас, вот здесь, за столом, он — прежний Игорь Волков, смотри как держится, собака, мне бы так не суметь, полез бы в драку или расплакался, а он ничего, сидит… Будто и не было катастрофы, необитаемого острова и долгих месяцев заключения… Побелел только весь, но опять-таки выиграл — женщины любят рано поседевших мужчин, опять Волков на коне, а ты был и останешься Решевским…

– Нет. Я думаю, они все еще любят друг друга. Кроме того, внешний мир пугает Хелину, а Руперт не придает значения разводу. В конце концов, семейная жизнь – для того, чтобы иметь детей, и чтобы кто-то вел домашнее хозяйство, а удовольствие можно получить где угодно.

«Постой, — сказал я себе, — ведь ты сам виноват, что все сложилось именно так… Помнишь спор в кубрике после танцев? Ведь ты приметил ее, эту девушку, и отступил перед Волковым… Почему отступил и всех троих сделал несчастными? Тебе казалось, что Волков не любит Галку, а Галка не любит его. Пусть так, только они были уже вместе… Ты же любил эту женщину всю жизнь и оставался в тени, а потом нашел ее или она тебя — это неважно — и потерял друга. Ты бы на месте Волкова мог простить такое?..»

– Я надеюсь, что ты так не относишься к семейной жизни.

— Дай-ка спички, Стас, — сказал Волков.

– Нет, – ответил Билли и его руки заскользили вдоль гладких складок ее живота.

Я протянул ему спички и вытащил из пачки сигарету.

Дженни втянула живот. – Я должна похудеть. Как ты думаешь, они еще спят вместе?

— Много курите, мальчики, — сказала Галка.

– Трудно сказать. Он чуть не убил итальянского дипломата, который вздумал приволокнуться за ней пару лет назад. Она – его собственность. А он очень большой собственник.

Это ее «мальчики», произнесенное материнским тоном и равно обращенное к нам обоим, покоробило меня, нечто похожее на ревность шевельнулось в душе.

– Ты думаешь, он хорош в постели?

Мне всегда казалось, что я искренне любил ее. И только сейчас пришло в голову: не из чувства ли зависти возникла эта страсть, сжигавшая меня долгие годы? А если б женой Волкова была другая?..

– У него член, как бейсбольная бита. Отбивал хлебные шарики вдоль всей комнаты, когда мы были в школе.



– Счастливая Хелина, – Джинни села, мысленно возбуждаясь.

До того вечера мы изредка виделись с нею. Приходя из рейса, я часто звонил Галке в школу, иногда забегал к ней на чашку чаю, два или три раза были мы в кино.

– А мой член хорош для тебя? – спросил Билли с беспокойством. Дженни взобралась на него, держась за край кровати, которая устрашающе заскрипела.

Она позвонила мне сама:

– Вполне. Сейчас посмотришь, как хорошо я езжу рысью.

— Ты свободен сегодня, Стас?

— Конечно.

28

— Приезжай ко мне.

Фактически Хилари была первым серьезным увлечением Руперта с тех пор, как он встретил Хелину; их связь была полна любви и ненависти. Несмотря на ее заявления, что все мужчины – дикие звери, сама Хилари в постели была животным, причем ненасытным; она была практически нимфоманкой. Она редко мылась, была неряхой, у нее был плохой характер. Руперту приходилось все время целовать ее, чтобы закрыть ей рот, а затем еще и обрезать ногти, чтобы она не зарапала ему спину. Он ненавидел ее притворство, когда она все еще продолжала изображать из себя подругу Хелины.

Я только вернулся из порта, быстро побрился, переоделся в гражданский костюм и отправился на Северную улицу.

Когда Галка открыла мне дверь, я отступил назад. Она всегда казалась мне красивой, но теперь в новом платье, с высокой прической, лучащимися глазами, Галка была до безумия хороша.

Это была единственная любовная связь, которой он никогда не похвастался перед Билли, понимая, что тот просто ужаснется, если узнает. Заниматься любовью с Хилари было все равно, что ощущая ужасный голод, съесть пирог из свинины, а затем обнаружить по дате на сброшенной обортке, что его нужно было съесть на месяц раньше.

— Испугался? — сказала она. — Заходи…

– Если ты хоть словом обмолвишься Хелине о наших отношениях, я удушу тебя, – часто предупреждал Руперт, и она знала, что он не шутит. Это однако не предостерегло ее и не спасло ее от крушения. За ночь до того, как Руперт должен был отправиться в Аахен, он оставил ее, и она в ярости позвонила в Пенскомб, вопя на Руперта по телефону. Руперт, который лежал в это время в постели рядом с Хелиной и читал свой гороскоп в «Гарперс», минуту держал трубку возле уха, а затем сказал спокойно: «Поговори об этом с Хелиной. Она как раз здесь». И Хилари вынуждена была взять себя в руки и выдумать экспромтом приглашение на обед, который якобы состоится через три недели, а это означало, что ей придется раскошелиться и организовать таковой.

В комнате она остановилась у трюмо, поправила прическу и, следя в зеркало за мной, сказала:

Хилари, несмотря на все ее напыщенные речи, сходила с ума из-за Руперта и становилась все более резкой по мере того, как начала понимать, что он не проявляет желания оставить Хелину. А для него очарование их связи частично и состояло в том, что они видели друг друга очень редко, возможно всего пару часов в месяц.

— Знаешь, с утра не оставляет хорошее настроение: Игорю свидание разрешили. Послезавтра выезжаю. Целых три дня будем вместе в гостинице. У них там есть специальная, для родных. Он мне обо всем написал.

— А что мы будем делать сегодня? — спросил я.

Хилари была уверена, что она может прижать его к стенке, если они чуть больше времени проведут вместе. В то время как Руперт находился в Аахене в конце июля, она вылетела в Германию, оставив детей на многострадального Криспина. Она объяснила это тем, что для того, чтобы рисовать, ей нужно побыть одной. После завершения соревнований в Аахене Руперт отослал домой Подж с Билли и лошадьми, сказав, что пробудет здесь еще день-другой, присматривая новых лошадей. Всю неделю он был очень вспыльчив с Подж, потому что чувствовал себя виноватым и нервничал из-за того, что должна была приехать Хилари. Вместе с Хилари они поехали в гостинницу в Черном лесу, которую выбрала Хилари. Их пребывание там было просто мукой. Не ладя с ней, Руперт обнаружил, что для него стало кошмаром разговаривать с ней за обедом, гулять с ней в лесу или, просыпаясь поутру, слышать ее злой голос. После 48 часов, проведенных вместе, они крупно поскандалили и возвратились домой разными рейсами.

— Порадуемся за Игоря вместе. Ведь радость какая… И для Волкова, и для меня.

Признаться, я действительно порадовался за Игоря и за Галку. Беду Волкова переживал как собственную, считал, что такое могло случиться и со мной.

Тем временем Подж вернулась домой 24 часами ранее с Билли и Дженни и нашла Англию во власти засухи. День за днем немилосердно сверкало солнце, молодые деревья и цветы засыхали; зеленая Пенскомбская долина стала желтой; речки превратились в ручейки; опадали листья на деревьях. В Глочестершире людям запретили поливать сады и мыть машины; разговоры постоянно вращались вокруг водонапорных труб и нормирования воды.

Я предложил сходить в магазин — по части бутылок, мол, похлопочу. Но Галка сказала:

— Все готово, Стас, обо всем позаботилась сама. Мой руки и садись за стол. Буду кормить тебя ужином.

Возвратившись домой, Билли и Дженни сразу свалились в постель на 16 часов, отдыхая после путешествия. Но Подж и Треси на следующее утро должны были встать в 6 часов, так как лошади требовали постоянного ухода. Когда пришло телефонное сообщение, что Руперт прибывает вечером, Подж удвоила усилия. Обычно, чтобы восстановить свою власть хозяина в доме и на конюшне, Руперт появлялся домой в привередливом настроении, критикуя все, что она делала, и язвя над тем, что она дуется. Даже после полудня безжалостная жара все никак не спадала. Большинство лошадей находилось в конюшне, спасаясь от мух. Они выходили из нее только ночью. Арктурус, серый жеребец ирландских кровей, был последним приобретением Руперта. Одетая в черное бикини и эспадриллы, завязав потные волосы конским хвостом, Подж стягивала ремнем покрывающий бандаж для укрепления мускулов коня и болтала с ним.

Мы пили коньяк и шампанское, пили за Игоря Волкова, за его возвращение, и весь вечер мы говорили о нем, об Игоре, весь вечер он был с нами за столом… Галка заставляла меня рассказывать про Игоря «все-все», я говорил про наше детство, про жизнь в училище, а Галка все пыталась выяснить, что же хорошего мы находим в море и почему нас так тянет туда.

– Ах ты, безобразник мой дорогой, – обратилась она к нему в то время как Арктурус легонько, с любовью подталкивал ее в спину. – Твой хозяин приезжает домой и он хочет, чтобы ты выглядел хорошо. Будем надеяться, что он будет в хорошем настроении и не будет на нас сердиться, Арчи. Ты не хотел задеть препятствие в тройном прыжке, а я не хочу придавать этому значение. Он может быть просто ужасен, Арчи. Если он не будет с нами хорошим, когда он должен быть хорошим, я не думаю, что мы ответим ему язвительными замечаниями.

Как мог, я пытался отвечать на эти вопросы, даже на самые трудные пытался ответить.

– А я и не ожидаю этого от тебя. – Раздался голос у нее за спиной. – Но я сегодня в хорошем настроении.