Когда пыль улеглась, первым вскочил Аникей, бросился к крепостной стене. За ним подбежали остальные. Их взорам открылась тонкая трещина, прочертившая основание стены.

— Худо дело, братцы, — нарушил молчание старший пушкарь, трогая пальцем острую закраину.

— Еще два–три десятка таких ударов, и пролом появится, — согласился Багров.

Кто–то сгоряча поджег фитиль и бросился к загодя заряженной для залпа по пехоте пушке, нацеленной вниз, на площадь перед крепостью.

— Брось, дура, — строго сказал старший, вырвав трут и ткнув его в снег. — Своих побить хочешь?

— Я б навел как надо…

— Все равно без приказа нельзя. Неведомо тебе, что ли? — бросил старший.

— Да и не дело нам людишек разгонять, — вступил в разговор Аникей. — Для живой силы у нас меткие стрелки имеются. Трещеру бы разбить — дело другое.

— Как ее разобьешь? — почесал в затылке пушкарь. — Упрятали ее поляки неведомо куда.

Все напряженно ждали следующего выстрела грозной Трещеры, но вражеская чудо–пушка молчала: видимо, чтобы зарядить да навести ее, требовалось немало времени и усилий.

Вскоре пушкари заметили архимандрита, который спешил в их сторону. Подойдя к ним, Иоасаф оглядел всех, словно искал кого–то глазами, спросил:

— Где Багров?

— Здесь я, — подошел Аникей, вытирая о штаны запачканные землей руки.

— Слава богу, посылать за тобой не надо. Ну как, мужики, не скучаете? — обратился он к пушкарям.

— Застоялись, — ответил за всех старший. — Как отцы–воеводы, отдадут приказ палить ай нет?

Иоасаф неожиданно подмигнул:

— Привез я приказ.

Люди, не дожидаясь команды, бросились к пушкам.

— Стойте! — остановил их архимандрит. — А куда палить–то собираетесь?

— По врагу, само собой, — пожал плечами молодой парень.

— Должны мы, братцы, Трещеру разбить, — сказал Иоасаф.

— Да где ж она спрятана? Трещера–то? — спросил старший пушкарь.

Архимандрит бережно достал из кармана обрывок бересты:

— Вот эта штука поможет вам, ребятушки.

Люди сгрудились вокруг, разглядывая бересту с нацарапанными на ней письменами. Кто–то сказал:

— Заговор?

— Мудрят воеводы, — с досадой произнес старший пушкарь. — Палить ее, что ли, бересту?

Иоасаф вместо ответа подозвал Багрова, тот поспешно подошел.

— Настал твой час, Аникуша! — молвил архимандрит. — Покажи свое уменье палить в цель невидимую.

— Неужели от него?.. — побледнел от волнения Аникей, разглядывая клочок бересты.

Архимандрит еле заметно кивнул.

— Вот здесь, в Терентьевской роще, она спрятана, крестиком помечено, — показал он пальцем. — А сколько верст да аршинов до нее, легко вызнать: я грамотку из монастыря прихватил.

Пока Аникей что–то прикидывал, пушкари с архимандритом подошли к амбразурам. Вдали, почти у самой линии горизонта, синела Терентьевская роща. Ранее ничем не примечательная, она теперь притягивала их жадные взоры: ведь где–то там скрывалась смертоносная Трещера.

Старшему пушкарю что–то очень хотелось спросить у архимандрита, но он сдержался. Вскоре подошел в Аникей.

— Великовата роща–то, — обратился к нему старший пушкарь.

— Не беда! — весело отозвался Аникей. — Пойдем к пушкам, буду говорить, куда их надобно наводить.

Само гобой получилось, что командование пушкарями взял на себя Багров.

Пушкари истово и слаженно, как в мирное время справляли свой мужицкий труд, принялись за дело.

— Пали! — крикнул наконец Аникей, и первые ядра с воем унеслись в неизвестность. Пушкари напряженно ждали результата, но ничего не последовало, лишь над рощей всплыло несколько несомых белых клубков потревоженного снега.

Сделали еще несколько залпов — с тем же результатом.

Багров почесал затылок.

— Тут до аршина не рассчитаешь, — сказал он наконец, отвечая на вопросительные взгляды.

— Как же быть? — озадаченно произнес старший пушкарь.

— Ты в шахматы играешь, отче? — неожиданно спросил Аникей у архимандрита.

— В шахматы? — удивился тот.

— Да.

— Играю маленько. А зачем тебе, сынок, шахматы понадобились?

— Будем обстреливать рощу во квадратам, — сказал Багров. — Всю эту часть вокруг крестика, — указал он на бересте. — Никуда от нас Трещера не денется, если только она там!

Пушкари, которые не имели представления о шахматах — боярской забаве, молча смотрели на квадратики, рисуемые Аникеем на снегу.

— Братцы, да это же навроде невода получается, — осенило вдруг старшего пушкаря.

— Но времени на это уйдет немало, — покачал головой архимандрит, что–то прикинув. — И сил, и пороха, и ядер…

— Другого выхода нет, — ответил Аникей.

Обстрел Терентьевской рощи длился уже более часа. Защитники крепости успели отбить не одну вражескую атаку. Трещера не умолкала — она произвела еще несколько выстрелов, правда, менее удачных, чем первый.

Архимандрит, стоя в сторонке, молча наблюдал за Аникеем. Тот, распарившись, распахнул на груди армяк, лицо его, как и у других пушкарей, было чумазым от пороховой копоти и гари. Время от времени Багров смахивал ладонью грязный пот. Чуть прихрамывая, переходил он от орудия к орудию, делал новую наводку, дотошно проверял угол прицела и командовал:

— Пали!

Озябшему Иоасафу подумалось, что Багров только из–за упрямства не хочет прекратить обстрел рощи. Он несколько раз собирался сам сделать это, но что–то останавливало его. Быть может, отрешенное и в то же время отчаянное выражение лица Аникея.

Погрузившись в собственные невеселые мысли, архимандрит засмотрелся на Терентьевскую рощу а вдруг заметил, как над нею быстро начал вспухать легкий дымок. Пушкари, занятые своими орудиями, ничего не видели. Дымок разрастался, сгущался. Вскоре издалека донесся гул. То ли дрогнула земля под ногами, то ли архимандриту почудилось. Мужики глянули на рощу, сообразили, в чем дело, и закричали, швыряя в воздух разномастные шапки.

Между тем дальнее облако над Терентьевской рощей начали подсвечивать снизу длинные языки пламени, после чего долетел утробный взрыв.

И осаждающие, и осажденные на несколько мгновений замерли, задрав в небо головы: гроза, гром? Да откуда они в эту–то пору?

— Не иначе, аккурат в склад пороховой попали, — произнес удовлетворенно Аникей.

Пламя росло, издали казалось, что оно охватило всю рощу.

— Конец Трещере! — выразил кто–то общую мысль.

— Выходит, знатная это штука — шахматы, — улыбнулся Аникей.

Усталые до смерти мужики присели кто на бревно, кто па чурку, а кто и просто на землю. Кто–то сбегал принес воды, и все по очереди принялись жадно пить. Последним испил водицы и архимандрит.

— Спасибо, чада, за службу, — произнес он, вытерев рот меховым рукавом. — Не будет больше пищаль вражья стрелять, крошить стены да убивать детей и женок наших. А тебе спасибо особое, добрый молодец, — вдруг в пояс поклонился он Багрову.

— Что ты, отче, — пробормотал Аникей, вконец сконфуженный. — Вот им всем спасибо, — указал он на пушкарей. — Да еще… эх, скорей бы осаде проклятой конец! — не договорив, воскликнул Багров.

Откуда было ведать Аникею, что в то время, как он с пушкарями обстреливал Терентьевскую рощу, его друг, Иван Крашенинников, находился именно там.

Ивана и Антипа вели долго. Позади остались военные порядки поляков, затихли в отдалении крики и возбужденные голоса.

Когда они вошли в рощу, Крашенинников невольно вздохнул полной грудью: он с детства любил запах зимнего леса. Все, что удалось пережить–переделать за последние дни, навалилось вдруг свинцовой усталостью. Разгром вражьих складов, стычки с арьергардными отрядами… Красный петух тоже доставил полякам немало беспокойства. «И — пожары, пожары, пожары на святой деревянной Руси», — мысленно повторял он слова, невесть откуда пришедшие в голову.

— Пошевеливайся, скотина! — крикнул угреватый и ткнул его копьем в спину. Крашенинников даже не глянул на него, только шагу прибавил, хотя острый наконечник пронзил ветхую одежонку и больно кольнул спину. Теперь–то, однако, не все ли равно?..

Оба пленника не смотрели по сторонам, хотя зимний лес был чарующе красив. Ели и лиственницы держали на раскинутых лапах ветвей шапки пушистого снега. Безмолвие, царившее в роще, казалось почти осязаемым.

Крашенинников обратил внимание на дорогу, по которой их вели. Широкой она была — шесть копей могли проехать здесь в ряд. Зачем такое понадобилось? Еще одно подтверждение сведениям, которые они получили от пленного поляка. Вдоль дороги–времянки лежали поваленные деревья: казалось, буря над ними покуражилась. Посреди дороги шла глубокая борозда, словно тащили по ней волоком что–то необычайно тяжелое. А в остальном дорога как дорога: конские яблоки, следы копыт и сапог — следы вражеского нашествия. Сколько повидал их Иван, гуляя с Антоном но тылам!

Не обращая внимания на окрики конвойных, Иван внимательно смотрел теперь по сторонам, словно что–то разыскивая. Антип глядел тоже, но Крашенинников первым узрел огромную махину, высившуюся в стороне от дороги. По форме она отдаленно напоминала холм с удлиненной и заостренной верхушкой. Видно, это и есть та самая Трещера, которая успела принести защитникам крепости столько бедствий. Разглядеть ее подробнее не удалось — пищаль со всех сторон была обложена срубленными ветками и даже целыми деревьями.

— Видишь? — показал глазами Иван.

Антип кивнул.

С широкого тракта они свернули на узенькую, еле заметную тропку и вскоре добрались до офицерской палатки, верх которой был припорошен снегом, отчего она казалась сказочным теремом.

Солдат откинул полог. Ратник, опознавший в Иване «летающего московита», так толкнул в спину пленника, что тот, не удержавшись, рухнул на пол. Затем поляки впихнули в палатку и Антипа.

Весело переговариваясь, конвойные расселись где попало, потирая озябшие руки.

— Начнем, пан, пленников допрашивать? — угодливо спросил угреватый.

— Не лезь не в свое дело, — отрезал высоченный плечистый ратник, и угреватый стушевался.

Воин прошелся по тесному помещению–времянке. Здесь было немного теплее, чем снаружи, — по крайней мере, плотная материя спасала от сырого пронзительного ветра.

Посреди палатки стояла черная жаровня с давно остывшими углями.

— Распалить бы огонек, — сказал ратник, задумчиво глядя на жаровню. — Будет неплохо, если мы пока проведем предварительное дознание.

Он чувствовал себя героем дня. Еще бы! Сумел опознать в этом оборванце лазутчика московитов. Наверняка за это последует награда, а может быть, и повышение в чине.

Он подошел вплотную к поднявшемуся с пола Крашенинникову и долго смотрел ему в глаза, наслаждаясь полной властью над этим дьявольски ловким и сильным парнем, из–за которого у него после вылазки русских было столько неприятностей.

— Я не обознался? — вкрадчивым голосом спросил ратник. — Быть может, мои глаза обманывают меня?

— Не обманывают, пан.

— Не отпираешься, славно. Люблю храбрых, — продолжал ратник. — А как зовут тебя?

— Иван.

— Врешь небось. Это нехорошо, — проворчал ратник. — Все у вас тут, в Московии, Иваны,

Иван молчал.

— Ну?

— Больше я ничего не скажу, — произнес Крашенинников твердо.

— Скажешь. Все скажешь! И дружок твой заговорит, — сжал кулаки ратник. — Связать обоих! — крикнул он конвойным.

Те продолжали сидеть.

— Кому сказано? — повысил голос ратник.

Двое, что–то проворчав, поднялись с мест и нехотя подошли к пленным.

— Нечем вязать, — сказал один конвойный. — Веревок нет.

— Бее учить вас! Пояса снимите да скрутите московитов! — прикрикнул ратник, чувствовавший себя почти офицером.

Конвойные, переговариваясь по–польски, принялись связывать пленных.

Ратника обуяла жажда деятельности. О, он покажет, на что способен!

— Что стоишь как пень? — обратился он к угреватому.

— Что прикажете?

— Жаровню разжигай. Сами погреемся, да и гостей дорогих погреем, — осклабился верзила.

Угреватый добыл из кресала огня, затем, став на колени, принялся раздувать угли. Между тем конвойные крепко связали русских.

Сбегав наружу, угреватый принес еловых веток, наломал их и положил на уголья. Ветки начали потрескивать, в палатке запахло дымом и смолой.

— Начнем с тебя, хлоп, — ткнул ратник в грудь Крашенинникова. — После вылазки тебе удалось улизнуть в крепость, я видел это собственными глазами. Так? Так, — продолжал он, не дожидаясь ответа от пленника. — Из монастыря выхода пет. Как ты здесь очутился? Ну? Молчишь? Память отшибло? Ладно, сейчас развяжем твой поганый язык.

Ратник нагнулся к жаровне, вытащил из нее пылающую ветку и несколько раз ударил ею наотмашь Ивана по лицу.

— Ну?!

Иван усмехнулся.

Обозленный воин отбросил чадящую ветку и с кулаками набросился на Крашенинникова. Мучительно стараясь разорвать стягивающие его путы, тот упал, а враг принялся топтать его коваными сапогами, приговаривая:

— Ты у меня заговоришь!

Неожиданно неподалеку что–то оглушительно грохнуло, почва заходила ходуном. Истязатель остановил занесенную ногу, лицо его расплылось в улыбке:

— Заговорила, родненькая! Кажется, вы, московиты, называете ее Трещерой? Теперь вашим несдобровать.

Издалека до них донеслось эхо радостных криков: это ликовала осадная армия.

— Теперь поняли, дурачье, что конец близок? — обратился ратник к пленным. — Еще дюжина добрых плевков Трещеры, и вашей крепости конец. Говори, Иван, и я дарую тебе жизнь. Будешь молчать — сожгу заживо.

Ратник снова потянулся к жаровне, достал толстую ветку, наполовину обгоревшую, и раскаленным концом принялся не спеша жечь ладони Крашенинникова, извивающегося от боли. В палатке отвратительно запахло паленым мясом.

— Сначала руки, потом глаза тебе выжгу, — пообещал ратник. — Ну, заговоришь?! Ты еще будешь умолять, чтобы я тебя прикончил.

В этот момент послышался топот копыт, и через несколько минут, откинув полог, в палатку вошел поляк. Лицо его сияло радостью.

— Друзья мои, — объявил он солдатам, — вражеская стена дала трещину.

Конвойные ответили нестройными криками.

— Через полтора–два часа пролом будет готов, и тогда наши войска начнут генеральный штурм, — продолжал поляк. — Но к этому времени недурно знать потайные ходы в крепость, чтобы воспользоваться ими…

Только теперь он обратил внимание на обожженного Крашенинникова, рукав которого тлел.

— Кто посмел самовольничать?! — взревел поляк, обводя всех грозным взглядом. Верзила побледнел и шагнул назад.

Воцарилась пауза.

— Ты? — с угрозой проговорил поляк. — Прости его, московит. Как там тебя, «летающий»? Я примерно накажу негодяя. А ты мне быстренько скажи, где расположен подземный ход. Зря время не тяни. Может, ты скажешь? — обратился он к Антипу. — Спасешь жизнь себе и товарищу. Клянусь богом, ваша жизнь висит на волоске.

Не дождавшись ответа, старший сказал солдатам:

— Разожгите как следует жаровню. Нет, веток не нужно. Только дрова. Мы устроим сейчас преисподнюю. Поджарим наших гостей.

За это время громогласная Трещера успела ахнуть еще несколько раз.

Накрепко скрученные ремнями Иван и Антип лежали рядом, следя за постепенно раскаляющейся жаровней.

— Прощевай, брат. Извини, если чем обидел, — еле слышно прошептал Антип, с трудом шевеля опухшими изуродованными губами: до прихода старшего ратник и с ним успел «потолковать».

— И ты прости, — просипел в ответ Крашенинников. — Эх, ежели бы послание наше дошло… — не договорив, он умолк.

Антип глянул — глаза Ивана закатились, он потерял сознание. Это заметил и старший, который в течение некоторого времени с беспокойством прислушивался к каким–то звукам, похожим на взрывы.

— Встать, падаль, — пнул он Крашенинникова носком сапога.

Иван не пошевелился.

— Вытащить обоих на снежок, — распорядился встревоженный офицер. — Нам они нужны пока живыми.

На снегу сознание возвратилось к Крашенинникову. Он со стоном повернул голову и начал жадно глотать белое месиво. Снег пах хвоей, еловыми шишками, дымком курных изб, еще чем–то бесконечно близким и родным. Попалась хвоинка, Иван долго разжевывал ее, и сладкой показалась ему ее кислота…

Из палатки вышел угреватый.

— Жаровня готова, пан, — доложил он, угодливо вытянувшись.

Неожиданно Крашенинников услышал, как неподалеку что–то грохнулось оземь, взметнув ввысь облако снега, промерзшей земли и щепок.

— Ядро! — сказал он.

— Никак, наши палят по Терентьевской роще, — добавил Антип, подняв голову.

— Но это же значит…

— То и значит, — договорил Антип, и слабая улыбка тронула его губы. — Грамотку получили, знают, куда стрелять…

В эти мгновения ни один из них ко думал, что подвернется смертельной опасности. Они прислушивались, не летит ли еще ядра со стороны крепости. Но было тихо.

Офицер смотрел, как медленно оседает облако, поднятое ядром, выпущенным из русской пушки.

— Шальной выстрел, — сказал он. И, посмотрев на пленников, добавил: — Видно, ваши пушкари с перепугу совсем разучились стрелять.

— Жалко, ежели так, — прошептал Антип, снова опустив голову. — Лучше погибнуть от своего снаряда, чем от руки супостата.

Где–то в роще снова упало ядро, на сей раз далеко от них.

— Замерзли, хлопы? Сейчас будем вас греть, — сказал офицер и шагнул в палатку, видимо, чтобы отдать распоряжения.

В этот миг послышался звук ядра, со свистом рассекающего воздух. Офицер инстинктивно нырнул в дверной проем, под призрачную защиту. В этом была его ошибка. Снаряд задел верхушку палатки и мигом обрушил ее. Изнутри послышались отчаянные крики. Однако выбраться не удалось никому. Материя, упав на раскаленную дорользя жаровню, задымила, начала тлеть, через минуту воздух потряс взрыв, и остатки палатки вспыхнули, превратившись в костер.

— Бочонок с порохом там был, я его сразу приметил, — сказал Крашенинников.

— Он и грохнул, — добавил Антип.

Они лежали, стараясь как можно глубже вдавиться в снег. Вскоре пламя, лишенное пищи, опало, скукожилось и медленно сошло на нет. Обугленный остов палатки постоял какое–то время, словно раздумывая, и упал на трупы задохнувшихся солдат. Обгоревший офицер так и остался лежать возле дверного проема.

Помогая друг другу, Иван и Антип кое–как поднялись.

— Развязаться надобно, — прохрипел Крашенинников.

— Легко сказать, — произнес Антип. — Они скрутили нас на совесть.

— Сообразим что–нито.

— Стой, ты куда?

Иван подошел к догорающему островку пламени, который остался на месте палатки, и, морщась от боли, сунул руки в огонь. Через какое–то время ему удалось пережечь ремни, связывающие кисти. Остальное было просто. Он отыскал в кармане одного из конвойных нож и мигом освободил от пут Антипа.

Они стояли рядом, разминая затекшие члены, и обсуждали, думали вслух, что же делать дальше.

— Ударим по врагу с тылу, пока он не ожидает, — сказал Крашенинников и тряхнул головой.

— Вдвоем–то? — охладил его пыл Антип.

— Н–да, силенок у нас маловато, — согласился Иван. — Тогда вот что, — оживился он после короткого раздумья. — Давай Трещеру отыщем да взорвем ее. Сами погибнем, зато крепость спасем. Вишь, наши–то палить по роще перестали…

— Где–то здесь пищаль, а как отыщешь ее?

— Искать будем.

— Ин быть по–твоему, — согласился Антип. — Пользу отечеству принесем.

— Сначала на дорогу большую выйдем, тогда легче будет Трещеру найти.

Они двинулись наугад по глубокому снегу: тропинку, ведущую к палатке, завалило взрывом.

На рощу снова начали обрушиваться русские ядра. Но падали они как–то странно: то вблизи, то поодаль.

— Никак не пойму, куда они целят, — проговорил Крашенинников. — Впрямь, что ли, палить разучились?

— И то, — согласился Антип.

Они брели и брели, а дорога не показывалась — похоже, с пути сбились. Начался уклон. Снегу сюда намело поболе, и идти стало тяжелее.

— Овраг, что ли? — сказал Антип.

— Разиня.

— Чего–чего?

— Да не тебе я, — улыбнулся Крашенинников. — Речка так называется здешняя, к ней мы вышли.

…Первым не выдержал Антип.

— Не могу боле, Ваня. Так можем трое суток искать Трещеру, роща–то большая, а мы и к дороге не вышли. — С этими словами он присел, пробил почерневший от пороховой гари наст и принялся глотать снег.

Иван опустился рядом. Русские пушки продолжали палить по роще, и он подумал, что такое упорство неспроста.

Внезапно вдали, за оврагом, по дну которого пролегала насквозь промерзшая Разиня, послышался адский грохот. Над ними засвистели осколки камней. Не лежи в этот момент Иван и Антип на снегу — пришибло бы их сразу. Затем послышался второй взрыв, третий…

— Попали–таки в Трещеру! — обрадованно воскликнул Крашенинников.

— Зелье пороховое занялось, — подтвердил Антип.

Он приподнял голову, чтобы оглядеться, и тут же уронил ее на снег. На виске Антипа показалась кровь. Иван подполз к нему, приложил к ране горстку снега, однако кровь остановить не удалось. Голова безвольно болталась.

— Антип, — позвал Крашенинников, но ответа не получил. Не обращая внимания на мороз, он снял рубаху, располосовал ее и сделал не очень умелую, но крепкую повязку.

В этот миг тяжелое ядро грохнулось совсем рядом. Словно рой разъяренных ос впились в Ивана осколки раздробленного камня, и он без крика повалился рядом с Антипом.

После взрыва трещеры в стане врага на какое–то время воцарилась паника. Защитники монастыря видели с крепостных стен, как поляки бестолково бегали, побросав фашины и осадные лестницы.

Архимандрит чувствовал себя именинником. Воеводы наперебой поздравляли его с уничтожением зловредной трещеры. Однако Иоасаф отвечал, что в том заслуга многих: и пушкарей, и Аникея Багрова, и безвестного инока Андрея.

На коротком военном совете решено было, воспользовавшись смятением врагов, развить успех и немедля учинить вылазку.

Под дробный стук барабанов быстро выстроились ряды ратников. Месяцы осады не прошли даром. Люди обучались и строй держать, и оружием владеть, и стрелять метко.

По сигналу ворота распахнулись, и отряд с криками ринулся на врага. Часть была конных, часть — пеших. Аникей вырвался вперед на рыжем жеребце.

Нынче главных задач было поставлено две. Первая — вывести из строя побольше вражеских пушек, которые наряду с Трещерой в последнее время начали донимать защитников. Вторая — пополнить запасы продовольствия, в котором осажденные нуждались. В выполнении обеих задач помогла грамотка Крашенинникова, поскольку в ней было указано как расположение вражеских пушек, так и несколько замаскированных складов продовольствия.

Ошеломленные осведомленностью противника, еще не пришедшие в себя после взрыва Трещеры, осаждающие не сумели оказать должного сопротивления. Московиты заклепали несколько десятков вражеских пушек, погрузили на захваченные фуры и телеги мороженые туши волов, мешки с пшеницей и овсом, сало и благополучно пригнали обоз в крепость.

Аникей отделился от остальных и поскакал в глубь вражеских порядков.

— Куда ты?! — кричали ему.

— В Терентьевскую рощу. Хочу Трещеру поглядеть. Вернее, что осталось от нее. Мигом обернусь.

Вскоре Багров, нахлестывая жеребца, углубился в рощу. Скача по широкой дороге, посреди которой тянулась углубленная борозда, он быстро отыскал нужное место: здесь было всего чернее и сильно несло гарью.

Разбитая трещера являла собой внушительное зрелище. Взрыв порохового склада довершил работу русских ядер. Убитая прислуга лежала рядом — видимо, от страшного взрыва не спасся никто. Трупы успели уже закоченеть.

Аникей подошел к покореженной пушке и долго рассматривал ее, пытаясь запомнить, как она устроена. Не вечна же осада, отброшен будет враг. Хорошо бы научиться делать такие пищали, чтобы недругу неповадно было соваться на Русь.

— Воистину царь–пушка была… — пробормотал восхищенный Багров, разглядывая ствол чудовищного диаметра. Уроки Андрея не прошли даром — он запомнил впрок, на будущее, самое главное, то, что отличало Трещеру от других пушек.

Обратно Аникей ехал, отпустив поводья. Издали увидел большой, выжженный огнем круг. Подъехав поближе, догадался, что здесь была разбита палатка. Внутри круга валялось несколько трупов, один — у самого входа, вернее — у места, где прежде был вход. Посреди круга находилась чугунная массивная жаровня, угли в которой еще тлели.

Аникей спешился и медленно двинулся, ведя коня в поводу. Его томило неясное предчувствие.

Почерневший наст сочно похрустывал под сапогами. «Пора возвращаться», — подумал Багров, но тут взгляд его остановился на прерывистом следе, который тянулся прочь от сгоревшей палатки. Аникей решил выяснить, куда он ведет. Жеребец беспокойно всхрапывал и вскидывал голову, косясь налитыми глазами на хозяина.

Дорога пошла под уклон, идти стало легче. И вдруг… В первое мгновение Аникей не поверил своим глазам. Перед ним на снегу лежал Иван, рядом — какой–то незнакомый мужик. Возможно, Крашенинников пытался тащить его, пока не свалились оба. Они пострадали, нужно полагать, при взрыве трещеры о пороховым складом.

— Ваня, — позвал Багров. Крашенинников не отозвался.

Убедившись, что оба дышат, Аникей положил их поперек крупа жеребца и поспешно направился в крепость…

Как ни старались крепостные лекари и инок Андрей, возвратить к жизни Антипа они не смогли: он скончался от раны в висок, не приходя в сознание. Но еще до этого, прослышав о двух раненых, доставленные в крепость, их, к великому удивлению окружающих, самолично пришел навестить архимандрит.

Едва Иоасафу доложили, что один из раненых — Иван Крашенинников, Иоасаф в сопровождении небольшой свиты направился к избе Багрова.

Войдя в дом, он подошел к полатям, на которых лежал Крашенинников, и тихо позвал его.

— Отойдите, святой отец. Ему нужен покой, — сказал инок Андрей.

— Как смеешь ты, — замахнулся на Андрея кто–то из свиты.

— Не трогайте его, — остановил архимандрит.

— А разве сей холоп не в больнице лежал монастырской?

— В больнице, в больнице, — с рассеянным видом ответил Иоасаф.

— Как же он очутился за стенами крепости? — не отставал любопытный.

— Господь даровал ему исцеление, — пояснил архимандрит. — И мы направили его на вылазку. Кан он, выживет? — спросил архимандрит у Андрея.

— Выживет, — сказал инок.

— Уж постарайся. Мы не оставим тебя своей милостью, — важно произнес Иоасаф.

— Со вторым дело похуже, — продолжал Андрей. — Боюсь, ничего сделать нельзя.

— Кто он, второй? — спросил архимандрит, оглядывая избу.

— Сие неведомо, святой отец, — выступил вперед Аникей. — Думаю, оп не из крепости, а с воли.

— Желаю его видеть.

— Пожалуйте сюда, святой отец, — указал Аникей.

Архимандрит пошел за Багровым в другую часть избы.

— Антипушка! Голова непутевая! — через мгновение донесся возглас Иоасафа.

Когда архимандрит вернулся к свите, глаза его были красны.

— Я готов употребить все свое искусство… — важно выступил вперед пузатый лекарь, пользовавший обоих воевод и привезенный Иоасафом специально для Ивана.

— Ему уже ничем не помочь, — дерзко перебил его инок.

В избу с криком вбежала Наталья:

— Где, где он?!

Заметив Ивана, лежащего без сознания, она оттолкнула Андрея, кого–то из архимандритовой свиты и припала к груди Крашенинникова.

— Сокол мой ясный! — запричитала она. — Только в себя пришел, только хворь одолел — и снова в бой ринулся. Не уходи, не покидая меня!

— Пить! — прохрипел Иван.

Наталья метнулась к ведру с водой.

— Нельзя, — остановил ее Андрей. — Он в живот ранен. Глотнет — сразу помрет.

— Птица, птица, — продолжал бредить Крашенинников. — Птица… в небо меня несет…

— Бредит, — сказал лекарь.

— Простите меня, гости высокие, но раненому покой полный нужен, — в пояс поклонившись, произнес инок Андрей. — Иначе помрет, не спасти его.

— Дело говорит он, — сказал архимандрит и, подавая пример остальным, первым направился к выходу.

Комната быстро опустела. Наташа стояла у изголовья Ивана с полными слез глазами.

— Иди–тко и ты, Наталья, — мягко произнес Аникей. — Слезами горю не поможешь. Приходи ужо завтра, авось очнется твой богатырь.

Только глубокой ночью Крашенинников пришел в сознание.

— Теперь мы с тобой квиты, Ваня, — весело сказал Аникей, который возился у печки, что–то стряпая.

— Ты о чем? — спросил Крашенинников. Он сидел за столом, каждой клеточкой ощущая блаженное тепло, струящееся от гудящей печи.

— Допрежь ты меня вытащил из полымя, а теперь я тебя, — пояснил с улыбкой Аникей.

— И верно, — подтвердил Андрей. — Он ходил эти дни за тобой лучше, чем мать родная.

Наталья прибегала к ним несколько раз на дню. Ухаживала за Иваном, меняла повязки, подавала целебное питье, приготовленное Андреем…

Разъяренный неудачами, враг продолжал наседать на крепость. Однако главная опасность — грозная Трещера — перестала существовать.

Через некоторое время Иван встал на ноги — могучий организм взял свое.

Немного поправившись, он рассказал друзьям, как ходили они с Антипом по вражеским тылам, как сколачивали отряды, поднимали мужиков на борьбу с поляками. Очень печалился, что Антип погиб.

— Нам бы теперь три пары крыльев собрать, — развивал свои планы Крашенинников, — да снова в тыл вражий броситься. Я там знаю кой–кого. Всыпали бы перцу полякам!

— Посмотрим. С Иоасафом посоветуемся, — отвечал Аникей. — А ты как думаешь, Андрей?

— Полагаю, дел и в крепости хватит. А там, в тылу вражьем, вы разожгли с Антипом пожар, Ваня. Его теперь никому не погасить.

Начав выходить на улицу, Иван первым делом попросил:

— Хочу на могилу Антипа сходить.

— Что ж, сходим, — откликнулся Аникей.

— Я дома посижу. Косится на меня монастырская братия, — произнес Андрей. — А тут еще лекарей местных против себя восстановил…

— Ну, посиди б избе. Пойдем вдвоем, — решил Аникей.

На улице было морозно. Кружился редкий пушистый снежок. Крашенинников пошатывался от слабости. Он жадно глядел на подслеповатые оконца, покосившиеся плетни, лица встречных, худые от голода. И все показалось таким родным и близким, что за него, ей–богу, и жизнь не жаль было бы отдать.

Они пересекли центральную площадь, подошли к монастырскому подворью. Аникей что–то сказал стражнику негромко — Иван только разобрал слова «по повелению архимандрита», — и калитка перед ними распахнулась.

Подошли к часовенке, при виде которой сердце Крашенинникова заколотилось: отсюда он полетел на чудных крыльях в ту памятную ночь…

— Вот здесь, — указал Аникей на маленький неогороженный холмик близ часовни. Неровно выбитая надпись на камне гласила, что тут похоронен раб божий Антип, положивший живот свой в борьбе против лютого ворога, чтобы жила Русь святая.

— С почестями похоронили. Такова была воля архимандрита Иоасафа, — произнес Аникей после долгого молчания.

— Прощай, Антип, брат мой названый, — молвил Крашенинников и снял шапку.

Выглянуло после долгого перерыва солнце, и улица, но которой они возвращались, была оживленной. Люди повеселели, словно светило обещало близкое избавление от мук осады, йлые улыбались им, подходили поздравить Ивана с исцелением.

Когда до дома оставалось не так уж далеко, Аникей вдруг остановился:

— Гарью тянет.

— Обычное дело. Вражье ядро домишко либо сарай подожгло, — сказал Крашенинников.

Люди в крепости давно привыкли к непрерывному обстрелу вражеской артиллерии. Научились ловко пожары тушить. Созданы были специальные отряды тушильщиков, оснащенные баграми, крючьями да песком.

— Моя изба горитI — закричал вдруг Аникей и побежал.