— А-а. — Он закрыл глаза. Мисс Горриндж отодвинулась от окна.

Макдаффи показал посетителям запасной выход, который благополучно вывел их в тихий переулок. Колдмун набрал полную грудь влажного воздуха, радуясь, что избавился от вони антисептиков в лаборатории.

— Звонил следователь.

– Вы, случайно, не ходите в церковь? – спросил Пендергаст.

Бишоп открыл глаза и искоса взглянул на нее.

– Нет, если иметь в виду ваше понимание этих слов.

— Когда?

— Час назад.

– Но может быть, ради дела вы пойдете на компромисс? Я ценю ваше общество.

— Кого мы замочили — таксиста?

Колдмун вздохнул:

— Нет, он, кажется, отделался легким испугом. Ты нужен для следствия по делу Дэвида Артура Брейна в следующую субботу в одиннадцать часов утра. Ты был единственным свидетелем катастрофы.

– Раз уж вы заговорили о деле, какое отношение имеет к нему посещение церкви? Если только вы не собираетесь обратить меня.

— Да-да, — пробормотал Бишоп.

— Следователь позвонил, чтобы узнать, не хочешь ли ты подъехать в Суррей и осмотреть место происшествия при дневном свете.

– Обратить? Это вряд ли осуществимо. Возможно, вы заметили татуировку на запястье нашего доброго доктора Кобба?

Бишоп приподнялся на подушках. Он чувствовал себя лучше. Даже бетономешалка в голове молола гораздо тише.

– Да. Похожа на знак участия в боевых действиях. Вот уж не подумал бы, что этот старикашка – ветеран войны.

— Когда они вытаскивают машину? — спросил он, сосредоточивая взгляд на лице мисс Горриндж.

– Это не воинский знак. Это герб одного древнего аристократического рода. А именно рода Батори из венгерского региона[21] Трансильвания.

— Сегодня днем.

— Ну тогда мне лучше отправиться туда прямо сейчас. Ты поедешь со мной?

– Трансильвания? Как в «Дракуле»?

— Ты хочешь, чтобы я поехала?

Пендергаст кивнул:

— Да. Ты сядешь за руль, поведешь машину. Одна из моих голов нынче ночью отвалилась, и я не в себе.

– Три стилизованных клыка, расположенных горизонтально. В полном варианте герба вокруг них дракон, кусающий себя за хвост. – (Колдмун понял, что Пендергаст с радостью затянет этот разговор хоть до бесконечности.) – В четырнадцатом веке этот герб был пожалован воину Витусу, убившему болотного дракона, который наводил страх на окрестности замка Эчед.

Мисс Горриндж забрала у него чашку.

— Поедем сразу после обеда, — сказала она.

– Молодчина! Я слышал, что болотные драконы хуже всех прочих.

— Сразу после твоего обеда, но не моего. Мне достаточно будет двух таблеток «алка-селтсер»[4] и стакана молока.

– Среди потомков Витуса была графиня Елизавета Батори из Эчеда, жившая в шестнадцатом веке. Она удостоилась чести попасть в Книгу рекордов Гиннесса.

В дверях мисс Горриндж обернулась.

— Мне уже приходилось видеть, как ты выздоравливаешь. Через полчаса ты выйдешь из ванной и начнешь трубить, что тебе нужен ростбиф. — Она взглянула на часы. — Обед будет точно в час дня.

– За что?

Мисс Горриндж закрыла за собой дверь. Бишоп откинулся назад, стараясь не думать о ростбифе.

– Как самый деятельный серийный убийца – женщина. Говорят, она погубила больше шестисот пятидесяти девушек, по большей части девственниц, чтобы искупаться в их крови и этим сохранить свою красоту. Ее прозвали Кровавой Графиней.



– Боже милостивый!

Нолл-Хилл был слишком красив, чтобы служить фоном для сцены внезапной смерти. В густых зеленых кронах деревьев пели птицы, в летнем воздухе голоса их звучали чисто и звонко. Следы трагедии сохранились только на повороте дороги: в черно-белом ограждении зияла дыра.

– Так вот, сидя в приятной прохладе гостиной дома Оуэнса-Томаса, я спрашивал себя: зачем нужна степенному историку доктору Коббу такая татуировка?

Минут десять Бишоп осматривал разбитую машину. Ползая по земле, он исследовал ходовую часть. Гидравлические трубки, подведенные к тормозному агрегату, остались целыми, поскольку их защищали детали ходовой части; утечка жидкости произошла только из топливного бака.

– Может быть, он потомок Батори?

Сильно повреждено было рулевое управление: болтался оторванный конец направляющего стержня со срезанным шарнирным штифтом, сместилась продольная рулевая тяга. Но все это произошло только тогда, когда машина стремительно летела через деревья, не раньше.

– Нет. Как я вам уже рассказывал, сразу после нашего ухода он едва ли не бегом направился к дому вдовы Калпеппер. Доктора Кобба явно обеспокоило наше появление, и он решил посоветоваться с ней. Я проследил за ним, и, когда он вышел, сам нанес миссис Калпеппер короткий визит.

Когда Бишоп присел на корточки, чтобы закурить свою пенковую трубку, сверху с дороги стали спускаться рабочие.

– Под каким предлогом?

— Собираетесь вытаскивать? — спросил он старшего.

– Как свидетель Иеговы. И прежде чем меня возмутительным образом вытолкали вон, успел добиться своей цели. Я заметил на запястье миссис Калпеппер точно такую же татуировку.

— Да, сэр. — Тот окинул взглядом склон. — Придется повозиться.

– Правда? Похоже на какую-то секту.

— Да, вытаскивать дольше, чем падать, — сказал другой рабочий.

– Именно так.

Они взглянули на Бишопа, не зная, кто он. Это были рабочие не из той ночной бригады, что выезжала сюда накануне.

Колдмун помолчал немного.

— Я пытаюсь найти причину катастрофы, — объяснил Бишоп.

– Секте могла понадобиться кровь для ритуалов… Если они собирались пойти по стопам Батори. Много крови.

Бригадир покачал головой.

– Совершенно верно.

— Опоздали вы, сэр. Вон уже сигнал подают, сейчас мы начнем. А вообще, я думаю, причина тут была в человеке. С машиной все в порядке. Похоже, перед крушением ничего такого с ней не произошло. Я сам ее осматривал и отчет подписывал. — Он выжидающе посмотрел на Бишопа. — Вы, наверное, знаете, что он разбился насмерть?

– И вы считаете, что все это дерьмо творится в той самой церкви, что купила вдовушка?

— Да. — Бишоп выпрямился.

– Надеюсь, что так.

Бригадир медленно кивнул.

– Надеетесь? – невольно рассмеялся Колдмун. – Правда? Вы – и надеетесь?

— Жуть, такая страшная смерть. Но, видно, парень искал ее.

– Мой дорогой Колдмун, я действительно надеюсь раскрыть дело и тем спасти жизнь будущим жертвам.

Бишоп в задумчивости перевел на него взгляд.

– Тоже верно. Когда мы собираемся навестить сектантов?

— Вы хотите сказать, что он сам виноват? — спросил он.

– Сегодня в полночь. Это будет для них сюрпризом. А я тем временем получу ордер и подготовлю облаву. Мы ведь должны взять их с поличным, чтобы им было уже не отмыться. Прошу прощения за двусмысленность.

— Угу.

– А почему вы так уверены, что они соберутся именно сегодня ночью?

Бишоп кивнул и отошел от рабочих, направившись вверх по склону. Минуту он раздумывал, не на самоубийство ли намекал ему этот человек.

– Потому что завтра годовщина ужасной смерти Елизаветы Батори в темнице замка. Конечно же, они должны отметить это событие каким-то ритуалом… возможно, даже кровавым.

Мисс Горриндж восседала на подножке «роллс-ройса».

— Закончил? — спросила она.

16

— Там, внизу, да. — Он снова закурил трубку и, облокотившись на машину, посмотрел туда, откуда на холм поднималось шоссе. На расстоянии примерно семидесяти пяти ярдов от него ответвлялась дорога поменьше и, загибаясь, исчезала среди деревьев.

Констанс Грин сидела в кафе «Суони» отеля «Чандлер-хаус», потягивая чай бао чжун и любуясь очаровательным маленьким парком по ту сторону Вест-Гордон-стрит. Зал кафе был длинным и узким, одну стену почти полностью занимало окно из рифленого стекла, выходившее на Чатем-сквер.

Он пошел вниз по холму к развилке, задержался там на несколько минут. У боковой дороги стоял указатель поворота на Ист-Нолл. Глядя с этого места вверх на холм, Бишоп видел свою машину и мисс Горриндж, терпеливо ожидавшую его.

Он отправился обратно к пролому в заграждении.

Саванна пришлась по вкусу Констанс, особенно после слишком уж современной Флориды, где тропический рай сталкивался с суматохой мегаполиса. Пусть даже здесь недавно случились убийства, Саванна оставалась элегантным городом, свыкшимся с собственным прошлым – не с ужасной историей рабства и угнетения, а с простой жизнью, чтением Троллопа[22] и прогулками по парку, каждое дерево в котором сажали с мыслями о том, как оно украсит пейзаж сто лет спустя. Здесь не кинулись сносить все подряд в приступе архитектурного вандализма пятидесятых и шестидесятых, а сохранили связь с прошлым, что перекликалось с особенным отношением к далеким временам самой Констанс.

— Надо было устроить пикник, — проговорил он. — Такое солнце, птицы поют.

Завтрак в «Чандлер-хаусе» подавали с восьми до десяти утра. Констанс пришла без четверти девять и выбрала столик в дальнем конце зала. Оттуда, сидя спиной к стене, она могла незаметно наблюдать как за посетителями, так и за происходящим на улице и на площади. Забавно, что пара гостей, вероятно туристов, попыталась спросить у Констанс дорогу. Наверное, приняли ее за местную или даже за служащую отеля в старинной одежде.

— У тебя и так был достаточно обильный обед.

Она заказала яйцо пашот с пикантным соусом и кресс-салатом, а также бао чжун. Посетителей обслуживали две официантки, одна молодая, а другая среднего возраста. Поскольку работы было мало, они стояли в глубине зала. Незадолго до десяти утра Констанс отодвинула в сторону недоеденное яйцо и заказала булочку со взбитыми сливками и черносмородиновым джемом. К двадцати минутам одиннадцатого в зале осталась одна Констанс, погруженная в разгадывание кроссворда. Булочка лежала нетронутой, а две официантки, чья смена подходила к концу, болтали между собой.

Бишоп снова рассеянно поглядел на развилку дорог.

Глядя в окно на проезжавшие машины, Констанс прислушивалась к пересудам официанток. Они говорили вполголоса, но не настолько тихо, чтобы Констанс не смогла разобрать. Она с самым будничным видом записывала антикварным золотым карандашом имена и подробности личной жизни служащих отеля в квадратики кроссворда. А через четверть часа ухитрилась смахнуть со стола блюдце со сливками.

— Да я ведь не о еде говорю. Это совсем иначе — на свежем воздухе, под открытым небом, вот и все.

– Ох, простите! – сказала она официанткам, бросившимся наводить порядок.

— Ага, значит ты пребываешь в романтическом настроении.

Пока они вытирали пол и скатерть свежими салфетками, Констанс поднялась, забрызгав при этом остатками сливок черную юбку одной официантки и рукав другой. Констанс опять принялась извиняться, порываясь помочь им почистить одежду.

Он только сейчас смог разобрать надпись на небольшом дорожном указателе — «Ист-Нолл».

– Сядьте вот сюда, напротив меня, а я принесу еще салфеток.

— М-м?

– Ох, мэм, нам это запрещено, – сказала старшая женщина, вытирая тыльную сторону ладони о накрахмаленный фартук.

— У тебя настроение. Ро-ман-ти-чес-кое.

– Чепуха, – ответила Констанс, чуть ли не силой усаживая их на стулья. – Я даже и не подумаю никуда уходить, пока все не исправлю.

— Я просто имел в виду булочки «броше» и сыр «бель-физе». И еще бутылку красного сухого вина.

Она терпеливо объяснила:

Обе официантки сели, все еще протестуя, но без прежней настойчивости и не так искренне. А Констанс, уже не казавшаяся такой неуклюжей, как мгновением раньше, принесла целую стопку матерчатых салфеток и кувшин с ледяной водой.

— Это тебе не «Харродс»,[5] тут не дают булочки «броше» и сыр. Мы могли бы заехать в какой-нибудь ресторанчик в Брикстоне. Взять рыбу с картофелем во фритюре и съесть прямо на улице.

– Давайте берите салфетки, сколько нужно, – сказала она, старательно копируя манеру разговора других посетителей.

Бишоп совершенно серьезно покачал головой:

– Но, мэм, – возразила младшая официантка, – будут неприятности, если мистер Дринкман…

— Нет, это совсем не то, Горри.

– Если он придет, я просто переговорю с ним, и никаких неприятностей не будет.

Он медленно обошел вокруг машины и забрался внутрь. Мисс Горриндж спросила его через открытое окно:

У официантки заблестели глаза.

— Мы едем, или ты сочиняешь стихи?

– О, так вы из важных гостей?

Прошла целая минута, прежде чем она наконец услышала:

Констанс отмахнулась с улыбкой, ничего не говоря, но давая понять очень многое. Беседа продолжалась, и Констанс, вовремя бросаясь нужными именами – спасибо кроссворду, – скоро уже запросто называла официанток Хелен и Джоан.

— М-м?

– Не буду вас задерживать, – сказала она после окончания уборки. – Я понимаю, сколько у вас, должно быть, работы теперь, когда утонул Пат Эллерби… Не говоря уж о потрясении от всего этого. И еще полиция каждого допрашивала.

— О, Хьюго, ради бога! — Она открыла другую дверцу и уселась рядом с ним. — Если ты хочешь жить, не включай задний ход, когда дашь газ. Прямо за нами поставили разбитый автомобиль.

– И не говорите, такое положение, и все это попало в ящик, – энергично кивая, сказала Хелен.

— О-о. — Он уставился в зеркало. — Им нужно заканчивать свою работу. Не будем мешать.

– Только между нами, как, по-вашему, мистер Дринкман справится? – спросила Констанс. – Пат мало что мне про него рассказывал.

Он включил двигатель.

– Так вы были знакомы с мистером Эллерби? – удивилась младшая, Джоан.

— Ты что-нибудь узнал? — спросила мисс Горриндж.

Констанс кивнула с самым скорбным видом.

— Немного.

– Мистер Дринкман очень старается, – объяснила Джоан. – Но у него и своей работы по горло, а тут надо быстро войти в курс дела. Мистер Эллерби был необщительным и почти не рассказывал, как все это вертится. Особенно о том, что связано с ней.

Серый лимузин развернулся на дороге так же, как недавно разворачивалась другая машина — «диланж». Проехав примерно милю, Бишоп вдруг остановился и ни слова не говоря повернул назад.

– С ней?

Джоан подняла глаза к потолку:

— Надоело ехать вперед? — спросила мисс Горриндж.

– Мисс Фрост. Он ее… поддерживал как мог.

Он вел машину обратно на Нолл-Хилл. Сквозь тихий равномерный шум мотора спокойно прозвучал его голос:

— Ты бывала когда-нибудь в Ист-Нолл?

— Кажется, нет. Это туда мы сейчас направляемся?

– Скорее уж это она удерживала его при себе как могла, – возразила Хелен, капнув воды на салфетку, чтобы в последний раз промокнуть рукав. – Тут такой пожар начался, должна вам сказать. Некоторые постояльцы так перепугались, что сразу съехали. Зато сбежались другие, как муравьи на пикник, особенно когда снова заговорили о вампире.

— Да.

Лимузин добрался до холма, шелестя проехал среди деревьев, миновал дыру в ограждении, возле которой рабочие возились с разбитой машиной, и через некоторое время тихо свернул вправо на боковую дорогу. Мисс Горриндж увидела указатель.

Официантки обменялись многозначительными взглядами.

— Так значит ты нашел путь, — сказала она.

– И только мистер Дринкман даже задницу от стула не оторвал. Вы уж извините меня, мэм.

Он задумчиво глядел в ветровое стекло.

– Я слышала, что Пата Эллерби не было целый день, и только потом нашли его труп, – сказала Констанс.

— Думаю, только еще начинаю нащупывать.

Официантки закивали.

– Он и раньше выходил покурить на площадь, но всегда в разное время. А частенько просто исчезал. Раз – и нету, – щелкнула пальцами Хелен. – Только что читал газету с финансовыми новостями, а через мгновение уже заперся в своей комнате.

– В какой комнате? – заинтересовалась Констанс.

– У него была комната под лестницей, – объяснила Джоан. – Он там торговал акциями и всякими такими вещами. «Игра на бирже» – вот как он это называл. Это была его страсть, точно говорю. И… – Она помолчала и продолжила: – Да, я думаю, он чертовски в этом наловчился.

– Как вы узнали?

– В последние месяцы он стал кое-что покупать. Новую машину – «кинг-ранч», ни больше ни меньше. И роскошные часы.

Ход пятый

– Джоан! – с укоризной сказала Хелен.

– А вы не подумали, что это могут быть подарки мисс Фрост?

Муха билась в оконное стекло; при каждом ударе ее тонкое приглушенное гудение смолкало. Этот звук напоминал работу электробритвы с плохими контактами. Верхняя половина окна была открыта. Огромный каштан бросал тень на здание, но с юго-запада в окно косо падали солнечные лучи. Они играли на полировке столов, на лысеющих головах, трех звездочках на левом плече полицейского хирурга, на часах присяжного заседателя. Над камином висели часы с белым циферблатом; стрелки показывали десять минут двенадцатого.

– Она не из тех, кто разбрасывается подарками, – ответила Хелен.

– Но ведь Эллерби был одним из ее любимчиков? – спросила Констанс.

— Итак, я предоставлю возможность доктору Гиффорду первым дать показания, поскольку ему нужно как можно скорее вернуться в больницу.

– Он был единственным ее любимчиком, – поправила ее Джоан. – Но даже с ним она не сдерживала свой нрав. Да что там, всего несколько дней назад она появилась вечером в вестибюле прямо из пустоты. В первый раз за последний год, а то и два. И направилась прямиком в подлестничный кабинет Эллерби, только его там не было. И боже упаси вас услышать, как они потом ругались, когда он вернулся! Как будто перебили целую лавку фарфора.

От этих воспоминаний глаза официантки заискрились злорадством.

Коронер[6] взглянул на жюри.[7] Никто не возражал. У заседателей были загорелые лица. Трое из них половину лета работали на полях; кожа их потемнела на солнце. Двое других были владельцами лавок; на их бледных физиономиях отражалась тревога о том, как идет без них торговля. Еще один человек в очках все время не отрываясь смотрел на коронера; два круглых пятна, отражавшихся от стекол очков, прилипли к стене, словно пара призрачных яблок.

— Доктор Гиффорд, вы делали первое полное обследование покойного?

– Когда это случилось? – словно между делом поинтересовалась Констанс.

— Да, сэр.

– Сейчас скажу… – Джоан задумалась на мгновение. – Это было за день до исчезновения мистера Эллерби. Или нет… за два.

— Пожалуйста, расскажите нам, что вы установили. Какова причина его смерти?

Констанс решила, что Фрост рассердилась из-за того, что он снимал пенки с клиентов, обворовывая отель.

Напряженное внимание появилось на лицах присяжных. Они приготовились к медицинскому священнодействию, потоку непонятных латинских слов.

– Но до ее появления в вестибюле вы считали, что она слишком слаба, чтобы покидать свои комнаты?

Официантки снова переглянулись.

— Перелом основания черепа.

– Да, нам так говорили, – ответила Хелен. – Особенно последнюю пару лет.

Жюри было разочаровано, напряжение спало.

Что-то в вопросе Констанс заставило официантку, несмотря на всю ее болтливость, тщательно подбирать слова.

— А причина перелома, доктор?

– Она больна?

— Удар головой о ветровое стекло. След его остался на черепе.

— Благодарю вас. — Коронер смотрел на жюри. Жюри смотрело на коронера. — Это все, что нам требовалось знать, доктор.

– Нет, она какая-то… сумасбродная. И чем старше становилась, тем больше зависела от мистера Эллерби. Он заказывал для нее еду, организовывал уборку комнат и смену постельного белья, приводил врачей. Приходил к ней и читал стихи или слушал, как она играет на пианино. Классику.

— Хорошо, сэр.

Муха на оконном стекле зажужжала сильнее. Громко прозвучали шаги врача, когда он покинул зал заседаний. Бишоп рассматривал худого мужчину, сидевшего в самом конце на местах для публики. Загорелый, в костюме из отличного габардина американского пошива, он был красив на какой-то небрежный, довольно агрессивный манер. Минут пять, пока Бишоп наблюдал за ним, этот человек, скорее всего американец, не сводил глаз с Мелоди Карр.

– Притом, что они недавно поругались, – заметила Констанс.

Мелоди была в черном, лицо бледное, черная кружевная вуаль закрывала его до половины — слишком длинно для шика и слишком коротко для траура. Но выглядела она печальной — хрупкой, сдержанной и трагически-печальной. Бишоп вспомнил, какой видел ее в «Ромеро». С обнаженными плечами, тронутыми загаром, в переливчато-сиреневой оболочке платья — тогда она казалась чудом. Сегодня, через неделю после того вечера, она выглядела одинокой и несчастной.

– Это можно объяснить тем… ну, вроде как «милые бранятся…». – Джоан понизила голос. – Кое у кого здесь возникли по этому поводу разные дурацкие мысли. А теперь, когда он умер, она совсем подавлена.

«В глубине души вы несчастны. Правда?»

«Нет. В душе я счастлива. Душа моя поет».

– Еду мы просто оставляем у двери, – подхватила Хелен. – Внутрь она никого не впускает. И ни у кого нет ключей от черной лестницы.

Он старался уверить себя, что там, в ночном клубе, Мелоди скрывала свое горе. Но она говорила о Брейне так холодно, так безразлично, будто ненавидела его. За небрежными фразами, за мрачным юмором Бишоп ощущал постоянную скрытую экзальтацию. И ему не составило труда поверить, что она говорит правду. Душа Мелоди и впрямь пела от счастья.

И прежде чем Констанс успела задать новый вопрос, Джоан добавила:

Но теперь это бледное лицо, бесстрастное как бы из-за необходимости скрывать горе, являло полную противоположность прежнему. Это выражение казалось таким же искренним, как все другие, которые он видел в «Ромеро», когда она медленно улыбнулась…

– Никто и не захочет к ней заходить. Это может быть… опасно.

«Я придумала для него эпитафию».

Решив, что это шутка, Констанс вежливо хихикнула. Но быстро превратила смешок в кашель, прикрыв рот салфеткой, потому что ни одна из официанток даже не улыбнулась.

Бишоп решил, что правдой является одно из трех. В ночном клубе она разыграла великолепную сцену. Или разыгрывала ее здесь, в суде. Или никакой игры вообще не было: она радовалась смерти Брейна на следующий вечер после случившегося, но теперь, через шесть дней, поняла, что человек, которого она знала, разбился насмерть, и ей стало страшно от этой мысли.

В дверях вдруг возник Дринкман, и разговор тотчас прервался. Официантки вскочили и принялись собирать грязные салфетки и посуду со стола. Констанс проводила их взглядом, когда они юркнули в боковую дверь, ведущую на кухню. Потом снова посмотрела на Чатем-сквер, по-кошачьи полуприкрыла фиалковые глаза, такие загадочные в лучшие времена, и лишь изредка моргала, сидя совершенно неподвижно в лучах позднего утреннего солнца.

— …как известно, представляет опасность для автомобилиста, даже в обычных условиях.

Бишоп перевел взгляд на коронера и стал слушать то, что он говорил членам жюри.

17

— С начала этого года на Нолл-Хилл произошло два серьезных несчастных случая, причем среди бела дня. Вы уже выслушали сообщение об обстоятельствах, при которых произошла смерть, в том аспекте, который касается состояния дороги. Но у нас есть и прямой свидетель аварии.

Коронер повернулся к сержанту. Тот вызвал Хьюго Риптона Бишопа.

– Вот здесь ее и повесили, – звучным голосом произнес Грумс, хозяин дома, и показал дрожащим пальцем на темную деревянную балку в коридоре мансарды. – Кучер затянул петлю на шее бедной девушки, перебросил веревку через балку и тянул за нее, пока жертва не перестала брыкаться и извиваться.

Бишоп подошел к месту дачи свидетельских показаний и принес клятву.

Он замолчал, и в его мертвенно-бледном лице промелькнуло что-то жуткое.

— Расскажите нам, пожалуйста, что вы видели в ту ночь.

– Даже сейчас еще видно, как врезалась веревка в дерево.

Венди Гэннон, наблюдая по двум экранам своего пульта за съемкой маленького спектакля, невольно отметила, что Грумс идеально подходит для этого фильма. Из него получился превосходный гид по сверхъестественному, и, без всяких сомнений, он немало поработал над своей внешностью: поношенный костюм на размер больше его тощей фигуры шести футов и шести дюймов ростом, седые волосы мочалкой и ввалившиеся глаза. Гэннон подозревала, что эффект усиливает разумная толика косметики тут и там. А этот человек явно разбирался в том, как создать нужную атмосферу, судя по тому, как он протестовал, когда осветитель пытался установить прожекторы в тусклом интерьере здания. Понятно, как населенный призраками дом Монтгомери стал одной из главных достопримечательностей Саванны.

Когда Бишоп начал говорить, мисс Горриндж увидела, что муха, наконец, нашла открытую верхнюю половину окна и улетела. Гудение растворилось в воздухе, словно замирающий звук порванной виолончельной струны.

– С тех самых пор, – закончил Грумс, – как только пробьет полночь, это и происходит.

Гид указал длинным паучьим пальцем на балку, и Гэннон шепотом велела оператору второй камеры увеличить кадр со следом веревки на дереве.

Мисс Горриндж посмотрела на женщину со светло-пепельными волосами, которая сидела в другом конце зала, слева от нее. Она была в трауре, и горе ее казалось столь же глубоким, как и горе Мелоди Карр. Уже несколько минут мисс Горриндж занималась тем, что старалась определить разницу в выражении этих двух лиц. На первый взгляд, обе горевали, обе оплакивали смерть. Наконец, мисс Горриндж решила, что печаль по-разному отражается в их глазах. Ни одна из женщин не плакала, но в глазах блондинки стояла тихая боль, чего не было в глазах Мелоди. Может быть, для нее не хватало места. Хьюго на вопрос, что выражали глаза Мелоди в ночь несчастья, ответил: «Секс». И он считал, что ни для чего иного в них не оставалось места.

Она оглянулась на Мюллера. Наклонив голову, он с непроницаемым выражением лица слушал рассказ гида об убийстве. Двести лет назад здешний кучер обручился со служанкой. И все шло хорошо, пока этот мерзкий тип не вообразил, что невеста ему изменяет. Рассвирепев от ревности, он ворвался в ее спальню в мансарде, накинул петлю девушке на шею, вытащил ее в коридор и повесил на выступающей балке. А потом вернулся в свою комнату, лег на кровать и перерезал себе горло. И не один раз, а дважды.

Маленькая блондинка была тоже красивой женщиной, может быть, красивее Мелоди, но ее сексуальность не сияла так откровенно во взгляде. У нее были мягкие серо-зеленые глаза, и в них стояла боль.

Грумс взял паузу, театрально вдохнул полную грудь воздуха и приподнял кустистые брови.

— …Так значит, если бы вы не прижались к самому краю дороги, могло бы произойти лобовое столкновение?

– Не каждую ночь, разумеется, но довольно часто. Десятки свидетелей могут подтвердить, что слышали ужасные звуки убийства. Все показания совпадают. Начинается каждый раз с приглушенного крика, который быстро стихает; затем следует звук перетаскиваемого по коридору тела; потом слышен стук тяжелой веревки, переброшенной через балку, и безошибочно узнаваемое шуршание скользящей вверх петли. После слышно, как раскачивается веревка под аккомпанемент сдавленных хрипов. А потом… – Грумс снова выдержал паузу. – Потом пройдет несколько минут, и вы услышите тяжелые, медлительные шаги по коридору, стук открывающейся и закрывающейся двери, скрип кроватных пружин… и вдруг различите влажное бульканье из перерезанного острой бритвой до самого шейного позвонка человеческого горла.

— Несомненно произошло бы, сэр.

Гэннон идеально записала это заученное выступление на обе камеры, и Бэттс приказал закончить съемку. Он выглядел очень возбужденным и довольно потирал толстые руки.

В тишине зашуршали бумаги. Присяжные рассматривали копии плана местности, вычерченные и подписанные сержантом полиции, который первым прибыл на место происшествия.

– Потрясающе! Просто потрясающе! Герхард, ваш выход!

Голос коронера звучал хрипло; казалось, он сейчас закашляет, чтобы прочистить горло, но он этого не делал.

Мюллер понимающе кивнул. Он открыл большой жесткий кофр, который сам же и затащил на верхний этаж. Внутри, в пенопластовых гнездах, лежали его инструменты.

— Вам посчастливилось, мистер Бишоп. У вас, несомненно, быстрая реакция. Теперь, пожалуйста, расскажите, что случилось после того, как машина прошла мимо вас, задев заднее крыло.

– Снимайте их! – приказал операторам Бэттс.

Мисс Горриндж заглянула в свою карту. Это был набросок на листе мягкой бумаги в одну четвертую формата. Если бы линия из точек, означающих путь «вентуры», подумала она, столкнулась с пунктиром «роллс-ройса», то карта была бы совсем иной, и Хьюго не стоял бы здесь сегодня.

– Нет, – резко возразил Мюллер. – Я ведь вам уже объяснял, мистер Бэттс. Я не разрешаю снимать инструменты, когда они находятся внутри футляра. Вы можете фотографировать только используемое оборудование.

— …и бросился в проломленное ограждение, — донесся до нее голос Бишопа. Она подняла голову, ее большие бесцветные глаза совершили путь от Хьюго к Мелоди Карр, потом к блондинке, к мужественной фигуре американца и наконец к члену жюри, занимающему крайнее место на скамье.

Теперь, когда муха у окна не жужжала, стоило говорящему замолчать, как в зале воцарялась мертвая тишина. Стояло лето. Каштан за окном приглушал городские звуки. Изредка мимо проходили двухъярусные загородные автобусы, бросая через окно солнечные блики на потолок.

– Ну хорошо, – раздраженно ответил Бэттс.

— Мелоди Роберта Карр.

Гэннон придержала камеры, пока Мюллер доставал из кофра допотопный осциллограф с круглым экраном, камеру в чехле, серебряный прут, расходящийся на конце буквой Y, как лоза лозоходца, и пластинку темно-дымчатого полупрозрачного камня, вероятно обсидиана. Мюллер разложил все это на полоске черного бархата и кивнул Бэттсу, разрешая съемку. Гэннон, в свою очередь, подала знак операторам.

Обычный допрос:

Бэттс вошел в кадр с освещенным снизу бледным лицом.

Покойный был ее другом?

– Уже почти полночь – время, когда, как говорят, призраки кучера и горничной заново проходят путь к своей ужасной кончине. Доктор Герхард Мюллер уже установил свои высокочувствительные приборы и инструменты, одни из которых относятся к периоду Средневековья, а другие – его собственные изобретения. Это оборудование поможет нам обнаружить то, что специалисты называют спиритуальными турбуленциям, то есть призраков и другие паранормальные силы. Полночь, наблюдения начинаются. У вас все готово, доктор Мюллер?

Да, был.

– Да, – ответил тот.

Давно ли она с ним знакома?

Наступила тишина. Наконец Гэннон легонько подтолкнула локтем Бэттса.

Некоторое время.

– Вместе с нами, – продолжил Бэттс, – сюда пришла хорошо известная в Саванне историк сверхъестественного миссис Дейзи Файетт.

Сколько?

Больше года.

Камера повернулась к грузной пожилой женщине, стоявшей рядом с Мюллером. Бэттс поморщился. Он собирался разрешить этой некиногеничной особе несколько слов за кадром, но Гэннон убедила его, что появление местного «историка» – короткое и единственное – придаст фильму больше достоверности. К тому же она была так напудрена, что сама по себе выглядела пугающе.

Не могла бы она объяснить, что произошло между ней и покойным в ночь его смерти?

Миссис Файетт шагнула вперед и заговорила на удивление музыкальным голосом:

— Он заходил ко мне домой незадолго до полуночи.

– Историки полагают, что в доме Монтгомери чаще всех прочих мест в Саванне появляются призраки. По мнению ученых, это связано с ужасной жестокостью произошедших здесь событий. Эти двое несчастных созданий, как преступник, так и его жертва, в сущности, оказались пойманы в повторяющийся цикл посмертия. В спиритуальном мире времени не существует, и неприкаянные души могут оставаться в этой воронке, или водовороте, столетиями…

Присяжные выпрямились на своих местах. Сидевший с краю перестал перебирать бумажки и устремил взгляд на свидетельницу, положив подбородок на сложенные руки. Остальные забыли на время о своем урожае, магазинах и торговле, о том, что теряют драгоценное время. Молодая женщина сообщила им приятным, несколько резковатым голосом, что покойный навестил ее почти в полночь. Они слушали внимательно, с интересом хороших, честных, строгих в моральном отношении людей мужского пола. Предосудительно, конечно, мужчине приезжать в квартиру дамы за несколько минут до полуночи, но в тот момент, пока все «почему» и «зачем» еще не прояснились и могли быть только подозрения, участники заседания позавидовали погибшему. Правда, лишь некоторые признались себе в этом. Остальные не хотели видеть, что испытывают такие же чувства. Но это было так, хоть и проявлялось по-разному — в неодобрительной, похотливой или даже презрительной реакции мужчин, жителей Лондона. Все-таки — полночь, если хотите.

– И могут превратиться в вампиров? – спросил Бэттс. – Как Саваннский вампир?

Женщина замолчала, сбитая с толку неожиданным вмешательством.

— Мне показалось, он выпил перед этим, — говорила Мелоди.

– Даже не знаю. Саваннский вампир – это совершенно иная легенда…

Коронер поднял голову и взглянул поверх стола.

– Хорошо, достаточно, – сказал Бэттс и повернулся к Гэннон. – Мы смонтируем все позже.

— Он был в состоянии алкогольного опьянения?

Гэннон мысленно пометила себе проследить, чтобы Бэттс вовсе не выбросил этот эпизод при монтаже.

— Нет, просто нетрезв.

— Понятно.

– На меня, через пять секунд, – сказал ведущий, снова изобразив улыбку, как только камеры ожили и качнулись в его сторону, и продолжил, не потрудившись поблагодарить миссис Файетт: – А сейчас доктор Мюллер направит всю необычайную мощь своего оборудования на то самое место, где произошло убийство, и в то самое время, когда оно случилось, чтобы обнаружить и при определенной доле удачи сфотографировать спиритуальные возмущения.

— Я сказала ему, что устала, только что пришла домой и хочу спать, но он упорно не хотел уходить. Я его достаточно хорошо знала. Он обещал уйти, как только я выпью с ним немного. Но мы уже выпили с ним по два виски, а он и не думал выполнять свое обещание.

По включившемуся экрану осциллографа лениво побежали зеленые синусоиды. Мюллер обеими руками поднял серебряную лозу, сверкнувшую зеркальной полировкой. Обе камеры следили за каждым его движением, пока он медленно обходил площадку под изношенной балкой. Старинные напольные часы в дальнем конце коридора пробили полночь.

Мисс Горриндж наблюдала за блондинкой. Та не спускала глаз со свидетельницы, так же, как и американец. Остальные просто смотрели на Мелоди.

Опустилась тишина. Даже Гэннон, уверенная в том, что все это чепуха, ощутила легкий озноб. От дубля к дублю свет в помещении все больше тускнел и рассеивался. Старый прием, еще времен целлулоидной пленки, но до сих пор эффектный. Обстановка тоже была атмосфернее некуда: уродливая викторианская мебель, потрескавшиеся зеркала и потертые ковры. Грумс и Файетт стояли поодаль, наблюдая за происходящим. Файетт, явно обиженная тем, как бесцеремонно ее прервали, похоже, посылала кому-то эсэмэску.

Бишоп откинулся на своем стуле. Он был непрочным, с прямой спинкой и сразу заскрипел под ним. Мисс Горриндж бросила на него взгляд. Стулья с трудом выдерживали Хьюго, даже такие массивные, как кресло за его письменным столом в Челси.

Бой часов отразился от стен и затих вдалеке. Опять наступило безмолвие. Мюллер расхаживал туда-сюда по коридору, словно караульный. Через десять минут он остановился, отложил свою лозу и взял обсидиановую пластину. Поднес к лицу и смотрел сквозь нее то в одну сторону, то в другую, казалось, целую вечность, пока наконец не положил ее обратно на черный бархат.

— Прошло около часа, и я уже приходила в отчаяние, — продолжала Мелоди.

– Ну как? – спросил Бэттс. – Что вы обнаружили? Теперь будете фотографировать?

Присяжные перестали бесцельно черкать на бумаге.

Вместо ответа Мюллер лишь попросил:

— Он ведь был молодым, сильным мужчиной и очень своенравным? — спросил коронер.

– Отведите меня в комнату, где кучер перерезал себе горло.

— Да. Насколько я знала, убедить его в чем-то всегда было трудно. И дело не в упрямстве. Просто он верил, что всегда прав. — Она посмотрела вниз, потом тихо закончила: — И он действительно бывал прав в большинстве случаев.