– Вам известно, отчего самолет упал в море? – Рейнер готов был возненавидеть сам себя за эту настойчивость.

Она молча смотрела на него.

– Но если вы знаете, то почему не можете сказать мне?

– Знать причину опасно для вас. А для меня опасно говорить о ней, – сказала она через мгновение и повторила: – Кто вы?

Креол принес стаканы с перно и кувшин воды со льдом.

– Для меня это праздничный день, – сказал Рейнер вместо ответа.

– Неужели?

– Да. Надеюсь, что на будущий год у вас тоже появится причина праздновать годовщину этого дня. – Он поднял свой стакан.

– Вы празднуете их неудачу с вашей высылкой?

– Нет. Но и это следует приветствовать. А что касается меня, то я работаю в Т.О.А. и приехал сюда, чтобы выяснить, что случилось с лайнером № 10.

– Понятно. – Она в упор посмотрела на него долгим взглядом так, что он чуть не утонул в синем взоре и потерял способность четко мыслить. – Но ведь это произошло два года тому назад.

– Пилота увидели совсем недавно. В этом городе. – Рейнер больше не чувствовал утомления, наоборот, он настолько ожил, что его вид, несомненно, должно было разительно отличаться от лица близкого к исступлению безумца, которое вызвало такую бурю эмоций у бедного старины Гейтса.

– Пилота? – переспросила девушка.

– Да. Вы часто видитесь с ним?

– Я не видела его с тех пор, как мы спаслись.

– Спаслись?

– Из самолета. Он тонул очень быстро.

– Скольким из вас удалось спастись?

– Не знаю точно. Наверно, шести-семи человека.

– Вы сами. Капитан Линдстром, полковник Ибарра. И кто еще?

Девушка немного отодвинулась. Рейнер легко накрыл ладонью ее руку, лежавшую на столе.

– Мадемуазель, у меня нет никакого права задавать вам вопросы, но вы же видите ситуацию. Я здесь для того, чтобы выяснить причины аварии, а вы могли бы сообщить мне так много, просто по доброте душевной.

В ее глазах зажглось недоверие, и Рейнер убрал руку. Эта девушка была вся изранена, некоторые ее душевные шрамы только-только успели затянуться. От грубого прикосновения раны могли бы вскрыться.

– Почему вас арестовали? – спросила она. Почему ее доверие к нему находилось в такой зависимости от этого ареста. Она боялась полиции – у нее был испуганный вид, когда она увидела полицейских, подходивших к ее столику в «Ла Ронде». Если они враги, то англичанин должен оказаться другом.

– Есть много людей, которые хотели бы оставить самолет там, где он есть – на дне моря. Я хочу поднять его, и им это известно. Поэтому меня скомпрометировали и я официально оказался нежелательной персоной.

– Я подумала, что вас забрали, чтобы расстрелять, – нервно сказала Жизель.

– За что?

– За то, что вы… – она умолкла и отпила из стакана. Продолжение фразы легко угадывалось: за то, что вы входите в закрытый клуб. За то, что вы уцелели.

– Был на том самолете? – закончил он небрежным тоном, но это ничего не дало: она смотрела в стол.

– Вы сами сказали: это все настолько опасно… – негромко сказала девушка.

Шаг за шагом обстановка прояснялась. Они не просто были здесь пленниками, но еще и боялись за свои жизни. Если их найдет полиция, то и эту девушку и Линдстрома и Ибарру арестуют. И расстреляют. За то, что были там. За то, что знали – знали, по чьей вине самолет оказался в океане.

Она только что сказала: шесть-семь человек…

– Но кто остальные? – спросил Рейнер. – Кому еще удалось спастись? Вы можете доверять мне, потому что…

Она вдруг порывисто встала.

– Нет. Я не могу доверять ни вам, ни кому-либо еще.

Рейнер тоже поднялся. В Пуэрто-Фуэго было столько же ювелирных магазинов, сколько и баров, но доверие было бесценным. Девушка уже шла к двери. Рейнер нашел в кармане несколько монеток, расплатился и вышел следом.

Жизель стояла подле «мерседеса». Горы бревен загораживали машину со стороны полуострова.

– Je regrette,[10] мсье Рейнер.

– Понимаю. – Он выдавил из себя довольный смешок. – Меня теперь разыскивает полиция, как и вас и остальных, и потому я тоже не могу никому доверять. Я думал, что мы с вами сможем помочь друг другу. – Из занавешенных окон бара пробивался свет, но между горами бревен было темно. Звездный свет не позволял Рейнеру разглядеть лицо девушки. – Скажите, – спокойно добавил он, – какие сомнения у вас еще остаются?

Она прислонилась к автомобилю и закрыла глаза, вероятно, в раздумье.

– Откуда вам известно мое имя? Почему вы два раза следили за мной в «Ла-Ронде»?

– У меня есть фотографии многих пропавших пассажиров, на обороте каждой из них написано имя. Я узнал вас. Как еще я могу узнать, что произошло? Вы были там.

Она отошла на несколько шагов к гавани. Рейнер остался на месте. Ей нужно было подумать. А он не должен был теперь потерять ее. Она стояла на фоне темной воды, похожая на тонкую свечу, чуть заметную во мраке комнаты, по которой он бродил незваным гостем.

Рейнер закурил и стоял в ожидании. Перед ним было очень много факторов, которые не укладывались в картину. Никаких украшений, дешевые хромированные наручные часы, и при этом – красивый белый «мерседес», единственный в городе и так бросающийся в глаза. «У меня остался ровно час».

Она возвращалась. Рейнер отбросил сигарету и сказал негромко:

– Если вы еще задержитесь здесь, вас искусают москиты.

– Так или иначе, мне пора ехать, – ответила Жизель, глядя в сторону.

– Или вы нарушите слово.

– Comment?

– On ne doit pas manquer sa parole.[11] – Никаких драгоценностей, которые она могла бы продать, чтобы оплатить дорогу, дешевые часы, по которым можно узнать время, а автомобиль, который так легко проследить, дается ей на короткое совершенно определенное время. Белая рабыня. Эта мысль вызвала у Рейнера отвращение. Нет, это не могло быть правдой.

– Я скажу вам, почему должна уехать, и почему не могу доверится вам, – сказала Жизель. – Вы хотите выяснить, что случилось с самолетом. Если это станет известно, я должна буду умереть. – Она рывком открыла дверцу и села за руль. Ее руки крепко держали баранку. Она подняла к нему лицо и сидела настолько неподвижно, что в бледном свете звезд казалась похожей на куклу в хорошеньком игрушечном автомобильчике.

Он не собирался говорить ей об этом, так как это было бы похоже на предложение взятки, но теперь решил, что ей станет легче, если она будет об этом знать (если, конечно, поверит).

– Как только обломки самолета будут подняты, я отправлюсь домой, в Лондон. У меня есть возможность поместить вас на самолет в Сан-Доминго так, что никто об этом не узнает и не сможет вас остановить. Я могу это устроить.

Ее глаза были сейчас лишь синими тенями в темноте запрокинутого лица, но Рейнер был уверен, что она на мгновение увидела бульвары Парижа. Но когда она ответила, ее голос был грустным, как у расстроенного ребенка, а Париж оказался так же далек как и рай.

– У вас не будет времени, чтобы помочь мне. Это будет слишком поздно. Если вам удастся поднять самолет, то домой вы поедете один.

Заработал мотор, и Рейнер наклонился ближе к девушке, чтобы она могла его расслышать:

– Coutez.[12] Я буду каждый день приходить в этот бар, и надеюсь получить от вас хоть словечко. Оставьте записку на имя сеньора француза – так вам будет легче запомнить.

Он отошел в сторону от автомобиля, и смотрел, как он разворачивается. Вскоре звук мотора замер в отдалении.

Впервые в этом городе он доверился человеку. Ей было достаточно всего-навсего сказать им: «Он будет там каждый день». И он обнаружит, что его там поджидают, и обломки самолета никогда не будут подняты, и она не должна будет умереть.

Глава 16

Куги Мерсер сидел на крыше рубки. Он вытянул ноги во всю длину, а его совершенно прямая спина была прижата к мачте. В тусклом свете звезд он казался частью такелажа лодки, тюком свернутой парусины.

Он смотрел на отлив и фосфоресцирующие вспышки прибоя. Рыбацкие суда вышли в море два часа назад, и там, где в воду попали капли масла, в волнах покачивались маленькие радуги. Далеко в океане он видел новорожденный месяц, такой хрупкий, такой чистый ночью, что хотелось взять его и принести в лодку, чтобы он мог расти в безопасности. На нулевой широте не часто удается увидеть что-нибудь, так украшающее небо и столь прохладное на вид.

– Удача… – сказал ему Сэм Стоув. Он слушал Сэма почти час. Теперь Сэм ушел, и он мог сидеть на кабине и смотреть на сине-зеленое мерцание прибоя, радуги в воде и чистую луну.

Сэм походил на большинство людей. Они никогда не думали о том, что происходит прямо сейчас, в эту самую минуту; они могли думать только о том, что случится назавтра и на будущий год – тогда им нужно будет сделать то-то и то-то, и после этого они по-настоящему разбогатеют и счастливо проживут остаток жизни. Они повсюду высматривают и раскапывают проклятое барахло и так озабочены этим, что у них уже не остается жизненных сил для самой жизни. Им никогда не придет в голову посмотреть на прибой, на луну или заглянуть в собственную душу.

– Удача… – сказал Сэм. Он говорил Мерсеру об этом уже шесть месяцев, с тех пор как тот привел свою «Морскую королеву» в Пуэрто-Фуэго, отдал якорь и принялся за дело. Но это дело подходило только для сумасшедших. Сэм где-то услышал, что в каюте шкипера «Дореа», тридцатитонного кеча, разбившегося о коралловый риф неподалеку от этого побережья лет пять тому назад, имелся сейф, битком набитый необработанными изумрудами.

– Куги, я видел бумаги. Этот шкип вез камни в Лиму, когда его судно потонуло вместе со всей командой. Парень из Акаригуа сказал, что в портовых бумагах написана чистая правда – ничего незаконного и тому подобного. Удача… Вы находите посудину, и мы делимся. Это справедливо. Вы единственный человек, которому я сказал, где лежит это суденышко. Не будет и сотни фатомов.

– И акул там набито, как сардин в банке.

– Но ты же не боишься акул, Куги, старый черт!

– Я не боюсь и автомобилей, но не отправляюсь гулять по середине Авениды.

Сэм плюнул в море.

– Малый, ты же можешь спуститься в клетке!

– Сэм, я однажды видел, как парень спускался в клетке. Спустился и не поднялся – зацепился за обломок.

Сэм удалился, как обычно, расстроенным. Разговор он закончил обычными словами:

– Куги, никто не знает, где это судно, кроме нас с тобой. Никогда не забывай об этом. Если ты кому-нибудь расскажешь, то это будет приравнено к пиратству в международных водах!

– О\'кей, Синбад, это наше собственное тайное богатство, и оно спрятано надежнее, чем в любом банке, который ты только мог бы назвать.

Мерсер смотрел на бахрому прибоя, в котором миллионами изумрудов дробилось отражение звезд. Там, где на воде рябили масляные радуги, блистали топазы, сапфиры, опалы, рубины и жемчуга. А над всем этим, насколько хватало глаз, сияла небесная диадема.

Услышав шаги, он подумал, что это вернулся Сэм Стоув, но голос был другой.

– Вы мистер Мерсер?

Хозяин оторвал голову от мачты.

– Это я, Джек.

– Можно подняться на борт?

– Поищите сходню, она только что вымыта и еще мокрая.

Когда человек подошел поближе, Мерсер узнал его: это был какой-то лайми,[13] время от времени показывавшийся на пляже. На этот раз ему не помешало бы побриться.

– Вы водолаз?

– Угу.

– Мне о вас рассказал Бриссинг, агент Ллойда.

– А-а, понятно, – он встал. Похоже, предстояла торговля. – Давайте, спустимся вниз и выпьем по глоточку виски.

Прежде, чем зажечь лампу, он закрыл иллюминаторы сетками от москитов. В них не было видно ни одной дырочки, а медный резервуар керосиновой лампы сиял золотом.

– У вас хорошее судно, мистер Мерсер.

– Оно всего-навсего следит за собой, Джек.

Англичанин не представился. Впрочем, так поступали многие обитатели Пуэрто. Он налил себе немного виски.

Бриссинг, представитель Ллойда, сказал Рейнеру, что в городе имелся только один хороший водолаз. Мерсер не стремился ободрать клиентов, но его было трудно нанять. Он брался только за интересную для него работу. Рейнер не рассказывал Бриссингу, какую работу он хотел провести. Он лишь забрал свою сумку с молнией. На этот раз он оставил ее в другом пансионе – дряхлом особнячке под названием Кастильо Марко, расположенном в самом конце набережной, там, где от нее отходила дорога, ведущая на полуостров. Всякий раз, когда «мерседес» будет направляться в город, он непременно проедет мимо этого места.

Вместо паспорта он дал консьержке банкноту в пятьдесят песо, как подсказал один из гидов. Денег оставалось уже не так много, но для Мерсера должно было хватить.

– У вас есть подводная камера? – обратился Рейнер к хозяину.

– Предположим, что нет.

Рейнеру в эти немногие первые минуты следовало решить, насколько он может доверять Мерсеру. Если хоть кто-нибудь из «некоторых людей» услышит, что водолаз ищет «Глэмис Кастл», ему, скорее всего, попытаются помешать, и не остановятся перед убийством. Об этом обязательно нужно было сказать, и добавить еще одну-две вещи.

Ему понравилось лицо водолаза. Оно было практически плоским, кирпичного цвета. Нос, казалось, забыли вовремя приделать, и криво, наугад прилепили к лицу. Типично саксонские глаза глядели спокойно. Рот во время разговора искривлялся самым невероятным образом, а когда его обладатель молчал, плотно сжатые губы образовывали прямую линию над большим квадратным подбородком. Голос был грубым и хриплым, как у многих, кому приходится слишком часто бывать на слишком большой глубине.

Они сидели на рундуке украшенном изысканной азиатской росписью; переборки украшали панели резного дерева. Медная отделка была надраена до такой степени, что на некоторых шурупах стерлись шлицы. Все эти детали тоже были частью лица Мерсера, элементами его характера.

– Вся операция, – начал Рейнер, – должна проводиться тайно.

Мерсер, похоже, развеселился.

– Никогда не слышал о других, Джек. Только, надеюсь, это не изумруды. Меня уже совсем достал один парень с изумрудами.

– На борту нет никаких ценностей.

– Ну, это что-то новенькое! – Мерсер восхищенно посмотрел на обросшего густой щетиной Лайми.

– Я хочу сказать, ценностей, которые можно было бы продать. Но прежде всего – сколько вы просите за день работы?

Мерсер отпил небольшой глоток виски.

– Не могу вам сказать. Это зависит от расстояния и глубины, от того, какую аппаратуру приходится использовать и тому подобного. Я страхуюсь перед каждым погружением, и в страховку включается плата за глубину. Для глубоких погружений нужны глубокие карманы.

Рейнер и сам не ожидал, что водолаз согласится работать, не узнав всех подробностей. А Мерсер желал услышать, насколько серьезной будет «тайна» работы. Секретность тоже имеет свою цену.

– Хотя я и не хочу, чтобы кто-либо знал об этой работе, в ней нет ничего противозаконного. Тем не менее, много народу здесь, в городе, не хотят, чтобы она велась. Люди с этого берега, возможно, кто-то из ваших друзей.

Рейнер сделал паузу, но дождался лишь краткой реплики:

– Расскажите в чем дело, Джек.

– Думаю, что правительство Агуадора будет против этой затеи.

– Хм… Я-то американский подданный.

– В таком случае, возможно ли на вашем судне уйти на пятьдесят миль от побережья и незаметно проделать дневную работу?

– Никоим образом. Спросите любого из этих самых моих друзей с побережья, где в определенное время находится определенная лодка – они принюхаются к ветру и точно скажут вам. – Мерсер смотрел на англичанина, пытаясь составить о нем законченное мнение. Он сам ни разу не слышал о каком-либо затонувшем судне в пятидесяти милях от берега.

– Тогда как бы поступили вы? – он направлял разговор как прирожденный член парламента.

– Что ж, мы вышли бы ночью, одновременно с рыболовными судами, а когда они остановятся пошли бы дальше, нашли нужное место и дождались рассвета. Нельзя, конечно, утверждать, что нас никто не догонит, потому что Тихий океан – это прудик, в котором могут играть все Божьи дети.

– Можно ли взять подводную камеру напрокат?

– Предположим, что можно. Не знаю, правда, где. Неужели вам нужны только картинки?

– В данный момент.

– Ф-фух. – Мерсер долил виски в оба стакана. Он гораздо чаще отводил взгляд от собеседника, чем обычно.

– Чтобы показать спасателям, где оно находится?

– В частности, это. Но главным образом, чтобы доказать, что оно вообще там есть. – Виски расположило Рейнера к Мерсеру. Водолаз, казалось, был озадачен услышанной идеей. – Много народу не верит, что оно там есть.

– Неужели? – Мерсер с симпатией взглянул на Лайми (так он решил называть его про себя).

– Хотя полковник Ибарра верит.

– Разве?

– Конечно. Как и остальные.

– Понятно. – Теперь Мерсер уже задумался, как бы попроще выставить этого сумасброда из каюты и вообще с лодки.

– Мистер Мерсер, разве вас не удивляет, что Ибарра знает об этой аварии?

Мерсер поставил стакан на стол и молитвенным жестом сложил руки перед грудью.

– Вот что, Джек. Вы наверно удивились бы, узнав, что никогда не слышал о таком полковнике?

– Вы этого не говорили.

– Я не говорил? – Он потер ладони, задумавшись над последними словами.

Это было чертовски верно: он этого не говорил. Он всего лишь позволил говорить этому парню, потому что почувствовал странную симпатию к этому Лайми, который пришел сюда с лихорадочным блеском в глазах и стал рассказывать, что агуадорское правительство будет против его затеи, что много народу не верит в то, что обломки находятся там, и так далее. Что-то не складывалось, а из великих зеленых глубин к нему взывали русалки: «Не ввязывайся в это дело, Куги, не ввязывайся…»

– Я скажу вам еще немного, – продолжал тем временем Лайми. – Это не трудное погружение. Глубина порядка ста тридцати ярдов, а место – приблизительно пятьдесят миль на запад и десять градусов к югу от Пуэрто Фуэго. Там с севера на юг тянется подводное плато, и на нем находятся обломки. Именно поэтому глубина не так велика. Теперь вы представляете себе место, о котором я говорю?

Куги Мерсер взялся за бутылку, но англичанин накрыл свой стакан рукой, так что он налил только себе и выпил в одиночку. Странность теперь состояла в том, что парень говорил дело.

– Да. А теперь, мистер, скажите, насколько большой была авария?

– Это авиалайнер.

Мерсер, моргая, уставился на него. Внезапно он понял, что этот парень очень, очень серьезен.

– Валяйте дальше, Джек.

– Вы давно находитесь в Пуэрто-Фуэго?

– Шесть месяцев, может быть чуть-чуть подольше.

– А где вы были два года назад? В марте 1961?

– В шестьдесят первом я копался на Фиджи.

– Вы, конечно, не помните газетных новостей. Трансокеанский авиалайнер-10, направляясь в Сан-Доминго, упал в море неподалеку от этого побережья. Было проведено обычное расследование, закончившееся ничем, так как не удалось обнаружить никаких вещественных свидетельств катастрофы. По ряду причин моя компания – Трансокеанские авиалинии – начала новое расследование. Я полагаю, что аварию все же кто-то видел. Все, чего мы хотим от вас – сделать фотографии или по крайней мере подтвердить, что самолет находится там. Тогда мы поднимем его.

Мерсер на две минуты задумался, глядя в пространство.

– Еше одни вопрос. Как получилось, что так много народу хочет помешать найти самолет?

– Мы подозреваем саботаж.

Мерсер кивнул.

– Если вы находитесь здесь уже шесть месяцев, – продолжал Рейнер, – то у вас должны были появиться друзья на берегу. Некоторые из них пожелают остановить этот поиск, если узнают о нем.

– Конечно, у меня есть друзья. Но моя работа – это не их, а мое дело. – Он твердо взглянул в лицо своего клиента. – К тому же здесь есть и люди, не являющиеся моими друзьями, которые также могут попытаться остановить меня. Как далеко, по вашему мнению, они могут зайти?

– Они не остановятся перед убийством.

– Ф-фух. Это становится все интереснее. Вы будете готовы завтра к заходу солнца?

– Да.

– Значит, Джек, назначаем свидание.



Ночью задула трамонтана[14] и к утру улицы были запорошены вулканическим пеплом. Уличное движение почти остановилось, так как колеса вздымали в воздух тучи пыли. Ближе к вечеру ветер стих, жара вернулась, и люди снова принялись искать убежища от солнца. Бары заполнились посетителями.

В тени ящиков на причале около бара Салидизо неподвижно лежали, распластавшись, бездомные собаки; они лишь иногда подергивали шкурой, отгоняя мух. Старуха дремала, сидя по-турецки. Она сгорбилась, на коленях у нее лежала рыболовная сеть, а в пальцах бессильно повисших рук были зажаты игла и нить каболки.

Рейнер присоединился к кучке людей, входивших в бар. Он заказал перно и осмотрел помещение, словно рассчитывал увидеть здесь знакомого. Его взгляд бесстрастно пробежал по лицам: испанский креол, индеец с побережья, метис, мулат, залетевшие на край света сыновья сыновей царей Аравии и инкских принцев, заброшенных сюда некогда пассатными ветрами, и поселившихся на этом берегу. Лишь немногие их них смотрели на Рейнера. Один из них был красивый юноша-левантинец.[15]

Несколько зазывал играли в покер. Гидросамолет местной линии должен был прорезать гавань белым пенным следом только через час…

Владелец оказался рядом, в глубине бара. Рейнер подошел к нему и просил на ухо.

– У вас не оставляли ничего для сеньора француза?

Ответный жест означал, вероятно, предложение подождать. Рейнер снова сел, праздно глядя на лица. Левую руку он положил на колени, так как его то и дело толкали люди, пробиравшиеся между его столом и стойкой вглубь помещения, откуда вздымались самые густые клубы дыма марихуаны.

Хозяин заведения, массивный обрюзгший метис с гибрид с приоткрытым ртом и постоянно полузакрытыми черно-оливковыми глазами, вернулся к стойке и с видимым усилием покачал головой. Ничего не передавали. Рейнер и не ожидал так быстро что-нибудь получить. Ей требовалось время подумать. А подумав, она вполне могла решить ничего не передавать. Но она должна была понимать, почему он пообещал приходить сюда каждый день, вверяя ей свою безопасность и, возможно, даже жизнь. Это был единственный способ заручиться ее доверием.

Креол принес перно и кувшин воды со льдом.

Между игроками в покер вспыхнула ссора. Деньги посыпались на пол. а игроки, визжа, как обезьяны, стали вырывать их друг у друга. Хозяин протиснулся среди стоящих посетителей и принялся колотить зазывал по головам. Те отчаянно оправдывались; каждый настаивал на том, что он-то как раз ни в чем не виноват. Не прошло и двух минут, как в баре вновь стало относительно тихо, а игра возобновилась.

Рейнер влил воду в перно и совсем было поднес стакан к губам, когда что-то заметил. Он опустил стакан на стол и внимательно посмотрел на него. Жидкость не помутнела, как это всегда бывало; содержимое стакана сохраняло бледно-желтый цвет и оставалось прозрачным.

Он закурил сигарету и обвел лица скучающим взглядом. Только один человек так же праздно наблюдал за ним черно-оливковыми глазами из-под полузакрытых век. Значит сообщение для сеньора француза все-таки передали.

Глава 17

Сквозь сломанную пластинку жалюзи пробился золотой свет и бросил луч поперек бара. Когда люди пересекали его, их лица приобретали ненатуральный цвет. В луче клубился дым. Все в баре, кроме игроков в покер, непрерывно разговаривали.

Рейнер посмотрел на кристально прозрачную жидкость в своем стакане. Несколько недель назад он просто подумал бы, что бармен по ошибке принес ему джасинта-кину вместо перно, или что перно простоял в этой дыре лишних два-три года. Несколько недель назад он счел бы мелодраматической мысль о том, что изменение химического состава напитка было, вероятно, смертельным. Но теперь он стал на несколько недель старше. Неважно, что добавили в этот стакан, но случайно это оказался ингибитор, и реакция, вызывающая помутнение содержимого, не состоялась. Они, кто бы это ни был, плохо знали химию.

Огромный метис-хозяин отвернулся и его полузакрытые глаза следили уже за кем-то другим. Этот взгляд сонной жабы мог вовсе ничего не значить. Рейнер взял стакан в ладонь, чтобы никто не видел цвета его содержимого, и снова обежал взглядом присутствующих. Все лица были ему незнакомы, кроме креола-официанта и хозяина – их он видел вчера. В течение десяти минут он ничего заметил, кроме, пожалуй, одного – красивый левантинец покинул бар. И это тоже могло ничего не значить: двое вошли, один вышел – что могло быть естественнее.

Было вполне возможно, что они позволят ему уйти живым и предпримут следующую попытку позже. Рейнер отметил про себя, где находятся хозяин и креол-бармен, поднялся и, взяв с собой стакан, начал протискиваться сквозь толпу. Если они захотят сразу же разделаться с ним – что ж, у них есть шанс. Ничего не стоило всадить ему нож под ребро, отвернуться и спокойно отойти на несколько шагов прежде, чем он зашатается и упадет.

Рейнер медленно шел сквозь толпу, крепко держа стакан со спиртным, не глядя в лица людей, обращая внимание только на руки тех, мимо кого протискивался. («Perd n…») Он чувствовал тепло прижатых друг к другу тел, вдыхал дымок суматранских сорняков, которые здесь выдавали за табак, и марихуаны, обонял запах пота и испарений алкоголя… («Perd n…») Порой он быстро вскидывал взгляд, проверяя где находятся креол и хозяин, не возвратился ли левантинец; левую руку он держал согнутой, прикрывая сердце («Perd n…»), а люди, толкая соседей, уступали ему дорогу. Им не было дела до него, они были поглощены своими разговорами о большой рыбе, налоге на дизельное топливо, девочках из борделя, а Рейнер тем временем приближался к двери. В конце концов он вступил в освещенный прямоугольник и на него нахлынул дневной жар.

Отодвинув тростниковую портьеру, Рейнер боком шагнул за дверь – на случай, если за ней кто-то поджидает. Солнце ослепило его, и пришлось несколько секунд выждать, прежде, чем он смог разглядеть детали: длинный шлейф рыболовной сети, спящую старуху, дворнягу, спавшую в тени ларя на причале – Рейнер помнил о ней. Не было ни малейших признаков какого-либо движения.

Он медленно шел, держа стакан в руке так, чтобы его, по возможности, не было видно со стороны. Наконец он присел на корточки в тени ларя и поднес стакан к собачьему носу.

– Tom, guapo… tom…[16] – Ему пришлось повторить эти слова несколько раз, прежде чем собака проснулась и вскочила на ноги, слишком слабая для того, чтобы убежать. Глаза животного были полны страха.

Ни одна собака не могла устоять перед запахом аниса, а Рейнер терпеть не мог подозревать невиновных.

– Tom, perrito…[17] – язык наконец нашел источник такого привлекательного запаха. Когда собака вылакала жидкость, Рейнер выпрямился, бросил стакан в воду у причала и встал в клочке тени, поглядывая на дверь бара Салидисо через прогал между штабелями бревен, в котором накануне вечером стоял «мерседес». «Вы хотите выяснить, что случилось с самолетом. Если это станет известно, я должна буду умереть».

Никто не проходил сквозь тростниковую портьеру. Посреди гавани скрежетала землечерпалка, заполняя небо своей странной музыкой.

Когда по телу собаки пробежали ужасные судороги, Рейнер пошел прочь. Он обернулся только однажды, отойдя на изрядное расстояние, чтобы удостовериться в том, что оказался прав. Его охватила ненависть к себе за то, что для спасения своей жизни пришлось отнять другую – пусть даже у этого жалкого создания.



Лодки вышли в море вскоре после заката, их темные тени прорезали фосфоресцирующую полосу прибоя и переваливались в волнах до тех пор, пока не загудели моторы и винты не повлекли их прочь от берега. Из затона в южной части гавани вышло двадцать-тридцать суденышек, и «Морская королева» скользнула мимо зеленого маяка, чтобы присоединиться к ним. Темное море было испещрено белыми барашками на волнах. Вскоре первые лодки достигли района промысла и на мачтах вспыхнули сигнальные огни. Короткие резкие волны беспорядочно побрасывали их.

Над морем раздались голоса, шелест разматывающихся линей и плеск брошенной в море приманки. И вот уже первая акула прорезала толщу воды следом кометы, и первый водонепроницаемый фонарь пошел в глубину, когда первая наживка была схвачена.

«Морская королева» продолжала идти на средней скорости. Мерсер передал штурвал одному из членов своего экипажа, состоявшего из трех человек. Через несколько минут последние огни рыбацкой флотилии остались на востоке, между судном и землей.

– Видел нас кто-нибудь?

– Трудно сказать, Джек. По крайней мере, никто не окликнул.

Они уже обсудили плату за поиск и сошлись для начала на ста пятидесяти песо.

– Я пока не искал камеру. Вам же ни к чему платить за прокат прежде, чем мы точно определим, где находится эта штука. Ее могло куда-нибудь переместить подводное течение – поблизости от края плато есть восходящие потоки воды из глубины, которые потом пересекают весь этот участок. Конечно, течение не должно быть сильным – я видел там водоросли. Эй, нам не пора поесть? – вдруг крикнул Мерсер, обращаясь к механику.

Механик, которого звали Ибитуба, прошел на корму, забросил в воду снасть на тонкой леске и принялся поджидать поклевки. Рейнер повернулся к Мерсеру и сказал, что хочет лечь поспать.

– О\'кей, Джек. Возьмите одеяло, будет холодно. – Водолаза охватило мечтательное настроение: он неотрывно смотрел как отражение полумесяца, скачущее в воде через гребни и провалы волн, неотвязно, как чайка, сопровождает судно.

Рейнера разбудили за час до рассвета, в пять часов. Судно стояло, над верхней палубой горели рабочие огни, команда готовила оборудование. Ветер совсем стих, и море было гладким, как стекло, в котором так же ярко, как в небе, сияли звезды.

– Мы на месте, Джек. Точно на месте. Маловероятно, что оно могло куда-нибудь уползти.

Рейнеру внезапно пришло в голову, что крест на карет был слишком мал для того, чтобы можно было так точно выйти на него. От вида бескрайнего океана, озаренного одними звездами, его настроение упало еще больше: если придонные течения здесь достаточно сильны, то они вполне могли за это время унести самолет с плато в океанские глубины, куда не сможет погрузиться никакой водолаз. Он не знал, как давно крест был нарисован, и какие течения пробежали по дну океана с тех пор, как Эль Анджело нанес отметку на карту.

– Улыбнитесь, Джек. Сейчас темно, как в аду, но когда взойдет солнце, вы сможете здесь разглядеть дно.

Мерсер продолжал проверку снаряжения, время от времени переговариваясь со своим экипажем – тремя индейцами – на смеси английского и испанского языков и каких-то прибрежных наречий. Рейнер тем временем смотрел на небо на востоке. За какие-то двадцать минут из-за шпилей Анд появился свет и залил землю, небо и океан. Кожа сразу почувствовала тепло, а глаза сами собой прищурились – такими им предстояло оставаться весь день.

Лицо и ладони Мерсера обрызгали какой-то непрозрачной черной жидкостью из аэрозольного баллона. Его водолазный костюм был весь черный, даже пряжки ремней, ободок маски и воздушные баллоны на спине. Он одарил Рейнера белозубой голливудской улыбкой.

– Побольше оптимизма, Джек. За полчаса до рассвета надежда всегда улетучивается, как воздух из баллона. Посмотрите-ка за борт.

Поверхность воды с каждой минутой обретала все большую прозрачность; стали видны мелкие рыбешки, висевшие в толще воды, как плавучие булавки. Может быть и впрямь в этот важнейший день все пойдет хорошо. Ведь нужно только доверие Куги Мерсера, яркий солнечный свет и немного везения.

– Не буду надевать глубинный костюм, пока не найду нужное место. Сейчас пойду вниз примерно до середины, чтобы оглядеться, отсюда я увижу чуть не половину плато, а авиалайнер – достаточно большая птичка, если, конечно, не развалился на перышки. – Он помахал Рейнеру рукой со скрещенными пальцами и предоставил помощникам надеть на себя легководолазный шлем поверх незапотевающей маски.

– Тут бывают акулы? – спросил Рейнер у механика.

– Попадаются. Но они почти никогда не нападают на черные предметы в глубине воды. Босс их не боится. – На его лице мелькнула и исчезла быстрая улыбка. – Но, сеньор, ничего не бросайте за борт, даже пепел с сигареты.

Мерсер вытравил нейлоновый страховочный конец и кивнул. Матросы помогли ему перебраться через борт и запустили лебедку. Трос пошел внатяг. Водолаз медленно пошел вниз, оставляя за собой цепочку взлетающих к поверхности пузырьков воздуха. Через две минуты он исчез из виду, словно растворился в зеленой воде.



«Морская королева» вернулась незадолго до вечера. Судно сделало крюк на север и обогнув полуостров вошло в гавань, так как иначе с берега можно было бы легко определить ее курс. Рейнер с час пролежал на своей кровати в Кастильо Марко, пытаясь вырваться из черного отчаяния, охватившего его после того как Мерсер ободряюще сказал:

– О\'кей, Джек, придется попробовать еще.

Мерсер сделал шесть погружений, переводя лодку на новое место каждый раз после того, как всплывал на поверхность. Однажды он облачился в глубинный костюм, так как увидел грубое подобие креста – но это оказалось всего лишь скальное образование на склоне плато. Сомнения Рейнера, которые до сих пор он упрямо загонял в самый отдаленный угол сознания, проявились во всей своей ошеломляющей силе, и в конце концов он почти убедил себя в том, что Эль Анджело разглядел под водой этот скальный крест, был озадачен увиденным и сделал пометку на своей карте, чтобы позднее исследовать и выяснить, не были ли это обломки рангоута затонувшего судна, упавшие таким причудливым образом.

Остатки командировочных, полученных от компании, позволяли ему пользоваться услугами Мерсера в течение еще двух дней. А на то, чтобы найти «Глэмис Кастл» мог потребоваться и месяц, да и то лишь, если самолет не унесло течением с плато в глубину.

Завтра в девять утра фирма «Пан-Агуадор» сообщит о пропаже автомобиля, а к сумеркам полиция Пуэрто начнет на него охоту. Он уже начал беситься от необходимости постоянно быть настороже на улицах и даже здесь в пансионе. Тот, кто отравил его перно, кем бы он ни был, знал, что он не умер. Даже гордость требовала от его врагов на следующий раз удостовериться в успехе.

Лежа в сырой духоте и слушая гудение мух, он пытался, как на протяжении всего дня, истребить это черное сомнение во всем, тем не менее оно непрерывно терзало его, пока он не заставил себя думать о другом. Чтобы продолжать все это, он должен был снова пойти туда. Ведь он обещал: каждый день.

Он пришел на причал перед самым закатом и увидел, что труп собаки исчез. Он уже превратился в скелет среди мусора, устилающего дно гавани. Старуха больше не спала – она со стонами перебирала сеть скрюченными пальцами.

В баре Салидисо было всего шесть человек. Хозяин дремал в огромном плетенном кресле, давно превратившемся под его весом в корзину. Креол стоял за стойкой. Левантинца не было видно. Рейнер узнал троих, бывших здесь накануне, остальных он никогда прежде не видел. Войдя, он приветствовал присутствовавших диалектным оборотом из тех, что употребляли рыбаки; один отозвался. Они говорили между собой, но прервали разговор, когда Рейнер вошел. Над головами крутился электрический вентилятор; у него не хватало одной лопасти, и каждый оборот сопровождался щелчком испорченного подшипника. Вентилятор не мог потревожить спертый воздух в помещении. Он лишь издавал шум, похожий на шипение иглы на закончившейся патефонной пластинке.

Рейнер встал так, чтобы видеть тростниковую портьеру на двери.

– Выпьете, сеньор?

– Нет.

Подшипник безостановочно щелкал. Огромный метис в своей корзине захрапел. Один из посетителей вышел, и тростниковая завеса издала глухой звон.

Рейнер подошел к хозяину и потряс его. Впечатление было такое, будто он толкал гранитный валун; тем не менее жабьи глазки приоткрылись. Пот, сбегавший с висков, капал с подбородка.

– Que hay?[18]

– Tiene Usted uno mensaje para Se or French?[19]

Темные золотистые глаза не мигая разглядывали его, огромные легкие с хрипом перекачивали воздух, пот капал с лица.

Рейнер направился было к двери, но тут услышал за спиной скрип тростникового кресла.

– Momento.

Толстяк с трудом поднялся на ноги и зашаркал за стойку, оттолкнув креола. Тот, однако, не вышел в зал, а остался там же.

Пятеро посетителей завели на редкость примитивный и обезоруживающе нейтральный разговор.

– Море хорошее нынче.

– Прошлой ночью я видел манту.

– Вот это да!

Им было известно, что он понимал по-испански. Рейнер опять повернулся к двери. Тот человек вышел наружу уже несколько минут назад. Хозяин протянет сколько сможет. А он должен ждать.

Кривобокий вентилятор щелкал, щелкал…

Из задней двери бара принесло запах жареного осьминога, смешанный с марихуаной. Пятеро продолжали свой дурацкий разговор, никто не глядел на Рейнера.

– Si!

Рот хозяина искривился в подобие довольной улыбки. Рейнер взял конверт.

– Gracias. – Он раздвинул тростниковую портьеру. – Saludji, se ores!

Опять отозвался только один из них.

Рейнер нашел тенистое место у стены, с хорошо просматривающимися подходами, и прочел записку:


«Я буду на том же месте, где мы разговаривали. Не в баре. Сегодня на закате».


Никакой подписи. Оставался еще час. Это там, между кучами бревен.

За пять минут до заката человека, вошедшего в узкий проход между караванами бревен, можно было бы ясно разглядеть. Через пять минут после заката будет совсем темно. Два человека, по одному с каждой стороны, полностью перекроют проход, и оттуда невозможно будет удрать.

Хотя о том, чтобы не ходить туда, не могло быть и речи.

Глава 18

Рейнер не отошел от стены, когда прочел записку: ведь отсюда он видел вход в бар, а его продолжал занимать вопрос: кто был тот человек, который покинул бар, пока он там находился.

Старуха опять заснула с иглой в руках. Почему она сидела на солнце и была одета в черное, спросил он себя. Кто она такая? Теперь для него было очень важно знать, кто есть кто.

В отдалении на нагретом солнцем каменном причале топтались гиды и зазывалы. Через пятнадцать минут ожидалось прибытие гидросамолета. Ярко освещенную полосу пересекли две фигуры. Они шли целеустремленно, не сонной походкой, характерной для жаркого сезона. Рейнера, стоявшего в тени, они не заметили, а сразу же направились в бар Салидисо. Один из них был вчерашним левантинцем. Менее, чем через полминуты он вышел один и остановился у двери, осматриваясь. Нанем была белая шелковая рубаха, даже, скорее, блуза, джинсы в обтяжку, а на ногах сандалии с веревочными подошвами, прекрасно защищающие ноги от раскаленных камней.

Рейнер пошевелился, юноша увидел его и с изяществом крадущейся кошки медленно пошел в его сторону. Рейнер двинулся ему навстречу. Если бы не ниспадающая шлейфом цвета засохшей крови рыбацкая сеть, площадка была бы совсем пуста: ничейная земля из камня и солнца. Они сошлись примерно посредине, и остановились, глядя друг на друга – одни под плавно вращающимся небосводом.

Небрежно повернув красивую голову, левантинец взглянул, нет ли кого-нибудь поблизости. Никого не было. Старуха была деталью пристани, такой же, как ларь на причале. Юноша выхватил нож, красивый нож с рукояткой слоновой кости и коротким узким лезвием, украшенным гравированной змеей: этот мальчишка не стал бы носить с собой одну из грубых индейских поделок с резной деревянной рукояткой, которыми пользовались рыбаки.

– Кто послал тебя? – спросил Рейнер по-испански.

Левантинец сложил красивые пухлые губы в улыбку и не ответил.

– Полковник Ибарра?

Улыбка.

– Пуйо?

Но когда садится гидроплан, любой житель Пуэрто-Фуэего глохнет.

Рейнер сделал шаг вперед. Он был разъярен, но справиться с мальчишкой можно было только спровоцировав его на нападение. Тот переступил с ноги на ногу, готовясь к прыжку. Рейнер тем временем остановился и одним взмахом обернул носовой платок вокруг левой руки – это был его единственный щит. Он думал, насколько удивительно было, что даже здесь, в городе, где многие из обитателей могли манипулировать законом по своему усмотрению, этого юношу должны были подготовить для того, чтобы в открытую, при дневном свете убивать людей. Не исключено, что ему хотелось устроить представление для тех, кто будет наблюдать за происходящим из окон бара – тяга к эксгибиционизму непреодолима.

Рейнер теперь находился на расстоянии вытянутой руки от противника. Он не отрывал взора от яркого лезвия: к мальчишке можно было сейчас относиться как к постороннему свидетелю, его врагом был только нож. Если удастся отбить атаку, мальчик захнычет и бросится наутек; это было написано в его нежных серых глазах. Тем не менее, он знал свое дело. Нож он держал острием вверх, как человек держит горящий факел. Этот способ требовал большой силы, ведь обычно правая рука использует мускульную силу для нисходящих ударов, как при работе молотком. Направленное вверх лезвие вызывает ужас, его тайная цель – мягкое подреберье, живот и желудок – вместо твердых плеч и ребер. Вы можете надеяться перехватить поднятый нож прежде, чем он наберет силу в движении вниз, но если лезвие направлено вверх, у вас этот не получится: вы просто напоретесь на нож. Атака против такого ножа очень опасна, так как в этом случае солнечное сплетение остается открытым и знает об этом. В кризисной ситуации солнечное сплетение несет не меньшую мыслительную нагрузку, чем мозг.

Мальчишка должен знать все это: похоже, его хорошо учили. Он ожидал от противника ошибки – нападения. Рейнер снова осторожно переступил с ноги на ногу, поворачиваясь таким образом, чтобы на пути удара оказалось бедро, а не живот. При этом он не выпускал из виду ножа, отмечая насколько твердо левантинец его держит. Он знал, что должен попытаться захватить руку не сейчас, а позднее, когда она придет в движение, пытаясь дотянуться до нижней кромки ребер с сердечной стороны. Левше в этой истории было бы удобнее, так как он мог бы подставить свой правый бок вместо левого.

Рейнер перемещался на какие-то сантиметры. Он мысленно настраивал руку на твердый захват и готовил мускулы к стремительному броску. При высокой скорости движения им потребуется много кислорода, и в такой жаре они быстро устанут, но, тем не менее, будут достаточно эластичными. Сила, необходимая для броска, уже понемногу уходила. Возможно, мальчишка тоже знал это, но выжидал; его губы были искривлены, приоткрыв зубы, он дышал поверхностно, держа легкие заполненными воздухом – вряд ли в нужный момент удастся сделать глубокий вдох, а значит, выдохнув, он рискует остаться без столь необходимого ему кислорода. Мускулатура руки высасывала кислород из крови, и опасность кислородного голодания все возрастала.

Солнце сделало сталь цветной: лезвие испускало оранжевые и синие блики. Рейнер уже запомнил изображение змеи до мельчайших подробностей – еще бы, он почти сроднился с ножом за эти десять секунд. Среди отблесков был цвет его собственного отражения. Лезвие слегка подрагивало из-за напряжения мускулов; рука, вероятно, была сейчас самой горячей частью тела мальчишки – предплечье блестело от пота.

Небесный жар палил их тела, разливаясь по камням – их общий враг. В граните вспыхивали искры, и свет бил по глазам, как песок. В гавани звонили безумные колокола землечерпалки и их эхо отдавалось от стен. Вокруг царил зной, а среди мира чуть подрагивало лезвие.

Когда Рейнер перевел правую руку в другое положение, мальчишка со всхлипом выдохнул, нож, вспыхнув, взлетел вверх, а нога переместилась, так как баланс оказался нарушен. Руки обоих противников вступили в схватку; одна наносила удары, а другая отражала их; рубашка Рейнера уже оказалась разрезана и показалась кровь, а мальчишка чуть отступил, делая выпад за выпадом, каждый раз по-новому поворачивая лезвие, чтобы пройти защиту. Рейнер защищался в низкой стойке, используя грудную клетку и бедра для защиты живота и отбивая каждый выпад завернутым в платок запястьем. Одновременно он пытался незаметно поставить левую ногу между сандалиями с плетенными подошвами, чтобы при первой возможности сделать подсечку. Вот нож взлетел наверх, пролетел, с визгом распоров воздух, рукоятью вниз перед лицом Рейнера, пытаясь задеть его, и оставил рану на плече, но Рейнеру удалось впервые перехватить запястье. Он, правда, упустил его, но поймал снова и стиснул, выжимая пот из кожи.

Его левая нога занимала нужную позицию, и он навалился на мальчишку. Тот сопротивлялся, но его рука уже зашла за спину, голова откинулась назад, и он потерял равновесие. Падая на колени, левантинец попытался вырваться, но его рука была зажата, как тисками. Его лицо исказилось от боли и он опустился на подогнувшихся ногах. Ни один, ни другой больше не двигались – теперь окончательная победа была только вопросом времени. Пальцы пойманной руки распухли: артерии слишком быстро закачивали в них кровь, и пережатые вены не успевали ее отвести. Нож продолжал висеть в ладони, прижатый согнутым большим пальцем. Рейнер выбил его, и он отлетел, звякнув о камни, на которых капли крови высыхали в момент падения.

– Кто тебя подослал?

Лицо теперь потеряло свою красоту и стало похоже на лицо любого человека, страдающего от боли. Распухшие пальцы на глазах посинели и торчали из руки Рейнера, словно какой-то отвратительный плод. Он не ослаблял захват, так как мальчишка выжидал, чтобы удрать, а если бы он удрал, то уже не ответил бы ни на какие вопросы. Чтобы выиграть время Рейнер перехватил руку и начал понемногу нажимать.

– Кто тебя подослал?

– А-а-й…

Нажим. Вопрос. Лицо искажено гримасой боли.

– Кто?

– Не могу говорить. Больно.

– Это еще цветочки. Кто тебя подослал? – Он боялся вывихнуть мальчишке руку. Тогда он мог упасть в обморок, и тоже ничего не сказать.

Нажим.

– Кто?

– Ибарра.