— Конечно.

— Вы рисковали, чтобы услышать так мало?

— Да.

Он сделал замысловатый жест и протянул руку через стол. Я пожал ее. Она была маленькой, жесткой и немного горячей.

— И все же, вы бы не рассказали мне, как вам удалось узнать об этом люке?

— Я не могу. Но этот парень не подлец. Он не навредит вам.

— Я бы, конечно, смог заставить вас сказать. Но нет, — он качнул головой. — Я уже поверил вам, поверю еще раз. Посидите здесь. Хотите спиртного — пейте.

Он нажал кнопку звонка. Дверь открылась, вошел один из охранников.

— Останься здесь. Сделай гостю выпить, если он захочет. И без грубостей.

Телохранитель сел возле меня, безмятежно развалясь в кресле. Брюнетт быстро вышел из кабинета. Я закурил и допил коктейль. Охранник не то чтобы охотно, но довольно оперативно сделал мне еще один стаканчик. Я выпил его и снова закурил. Вошел Брюнетт, помыл руки под краном в углу кабинета и снова сел за стол. Кивнул телохранителю, тот тихо вышел.

Желтоватые глаза вновь изучали меня.

— Вы выиграли, Марло. У меня экипаж — 164 человека. Вы можете уехать в такси. Никто вас не побеспокоит. Что касается вашего послания, то у меня есть кое-какие связи. Я их использую. Спокойной ночи. Возможно, мне следовало бы поблагодарить вас за представление.

— Спокойной ночи, — сказал я и вышел.

У карабельного причала дежурил другой человек, и до берега я добрался на другом такси.

Я зашел в игорный зал у пирса и прислонился к стене позади игроков. Через пару минут возле меня прислонился к стене Ред.

— Все в порядке? — я еле расслышал его вопрос на фоне громких голосов крупье, резко выкрикивающих цифры.

— Спасибо тебе. Он купил. О, он крупно заволновался.

Рыжий огляделся по сторонам и приблизился к моему уху:

— Нашел того парня?

— Нет. Но я надеюсь, что Брюнетт найдет его и передаст мое послание.

Ред повернул голову и стал смотреть на столы. Он зевнул и отошел от смены. Снова здесь был человек с носом-клювом. Ред шагнул к нему и сказал:

— Привет, Олсон!

И чуть не сбил его с ног, пройдя мимо.

Олсон посмотрел ему вслед с кислой миной, поправил шляпу и сплюнул на пол.

Как только Ред вышел, я тоже покинул это заведение и направился к стоянке, где оставил свою машину.

Приехав в Голливуд, я остановился возле своего дома. Долго сидел в машине, пережидая неожиданный весенний дождь, курил, итожил сделанное за день. В квартире походил босиком, ощущая подошвами холодок пола. Пальцы на ногах слегка онемели.

Я сел на кровать и опять стал вспоминать пережитое, пытаясь разобраться в связях, невидимых пока, между Брюнеттом, Амтором, Мэрриотом, Мэллоем, стыкуя известное мне во времени. Нет, еще ничего не сделано. Мэллоя, возможно, придется искать долго, часы, если не дни. А может статься, что его найдут полицейские.

Глава 39

Было около десяти часов вечера, когда я назвал номер телефона Грэйл в Бэй Сити. Я, правда, подумал, что слишком поздно, чтобы еще застать ее дома, но я ошибся. Я пробился через горничную и дворецкого и, наконец, услышал беззаботный голос.

— Я обещал позвонить вам, — сказал я извиняющимся тоном. — Уже поздновато, но у меня было много дел.

— Что, снова неявка на свидание? — ее голос похолодел.

— Совсем нет. Вы еще не отпустили шофера?

— Он работает столько, сколько мне нужно.

— В таком случае, как насчет того, чтобы также заехать за мной? Я влезу в вечерний костюм.

— Очень мило с вашей стороны, — она растягивала слова. — Стоит ли мне вас беспокоить? — Амтор действительно прекрасно поработал с ее центрами речи, если только с ними было не все в порядке.

— Я покажу вам свою гравюру.

— Всего одну?

— У меня всего лишь холостяцкая квартира.

— Не надо так изощряться, — сказала она, сменив тон на более теплый. — У вас отличное телосложение, мистер. И не позволяйте никому говорить обратное. Назовите ваш адрес.

Я назвал.

— Дверь в вестибюль обычно запирается, — предупредил я. — Но я спущусь и открою задвижку.

— Отлично, — она повесила трубку, оставив меня наедине с чувством, как будто я поговорил с чем-то нематериальным.

Я спустился в вестибюль, отодвинул засов, затем принял душ, надел пижаму и лег на кровать. Я бы мог спать неделю. Но пришлось с трудом вытянуть себя из постели. Еле доплелся до кухни, достал стаканы и бутылку шотландского виски, которую я приберегал для совращения высшего света. И снова лег в постель.

— Молись, — громко сказал я. — Тебе больше нечего делать, только молись.

Я закрыл глаза. Мне показалось, что я в лодке, что воздух в комнате шуршит, как ветер в океане. Даже почувствовал кислый запах корабельного трюма, запах мазута и увидел итальяшку в пурпурной рубашке, читающего газету в дедовских очках. Я взбирался все выше и выше по вентиляционной трубе. Я взобрался на Гималаи и шагнул на палубу. Кругом были парни с пулеметами. Я говорил с невысоким и очень вежливым человеком, который был подпольным бизнесменом, а то и хуже. Я подумал о рыжем гиганте с фиолетовыми глазами, который был, наверное, лучшим человеком, с которым я когда-либо встречался.

Я перестал думать. Свет мелькал перед закрытыми веками. Я потерялся в пространстве. Я — дубинка с позолоченными концами. Я — стодолларовая упаковка динамита, вспыхивающая, как ростовщик при виде дешевых часов. Я — розовоголовый жук на столе у Рандэлла.

Я заснул.

Я медленно, без желания проснулся, и мои глаза увидели отраженный от потолка свет лампы. Кто-то осторожно двигался по комнате.

Движения были крадущимися, тяжелыми и тихими. Я прислушался. Затем повернул голову и увидел Лося Мэллоя. Пистолет в его руке имел темный маслянистый деловой блеск. Шляпа была на затылке, Мэллой принюхивался, как охотничья собака.

Он увидел, что я открыл глаза, бесшумно подошел ко мне и стал над кроватью.

— Я получил вашу записку, — сказал он. — Если это засада, то пару человек отсюда вынесут, это точно.

Я повернулся на кровати, и он быстро прощупал все под подушками. Его лицо по-прежнему было бледным и казалось небритым, его глубоко посаженные глаза имели по-прежнему мягкое выражение. Сейчас на нем был плащ, который очень ему шел, если бы не порванные швы на плечах. Возможно, это был плащ самого большого размера, но Мэллою нужен был еще больше.

— Я надеялся, что вы зайдете, — сказал я. — Полиция об этом ничего не знает. Я хотел видеть вас.

— Продолжайте.

Он подошел к столу, положил на него пистолет, стянул с себя плащ и уселся в мое лучшее кресло. Оно скрипнуло, но выдержало. Он медленно облокотился о спинку и придвинул пистолет поближе, вытянул из кармана пачку сигарет, выбил одну и взял ее губами, не притрагиваясь пальцами. Спичку он зажег о ноготь. Острый запах дыма наполнил комнату.

— Вы не больны? — спросил он.

— Нет. Просто отдыхаю. Денек был трудноват.

— Дверь была незаперта. Ждете кого-то?

— Даму.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Возможно, она и не придет, — сказал я. — А если придет, я постараюсь ее вежливо выпроводить.

— Что за дама?

— О, просто дама. Если она придет, я постараюсь от нее избавиться. Мне интересней поговорить с вами.

На его лице появилась едва уловимая улыбка. Он неловко затянулся, как будто ему не хватало на сигарете места для пальцев.

— Почему вы подумали, что я был на «Монти»? — спросил он.

— Предположил полицейский из Бэй Сити. Это долгая история, полная догадок.

Он слегка покачал головой.

— Вы убили женщину, — сказал я. — Джесси Флориан. По ошибке.

Он подумал и кивнул.

— Я не боюсь вас, — продолжал я. — Вы не убийца. Вы не хотели ее убивать. Того, на Сентрал, вы, возможно, заставили сказать вам кое-что. Но заставлять говорить женщину, разбивая ее голову о ножку кровати, непростительная ошибка.

— Вы очень рискуете, — сказал он, опять неловко пристраивая сигарету к губам.

— То, как со мной обращались, заставляет меня ко всему относиться безразлично, — сказал я. — Вы не хотели убить ее?

Его глаза были беспокойны. В лице — выражение напряженного внимания.

Там жила Танька – прачка и воровка. А на другой половине – печник с женой и кучей ребятишек.

— Сейчас-то вы знаете о своей силе, — заметил я.

С утра до ночи оттуда слышались шумные ссоры.

— Слишком поздно, — безнадежно махнул рукой Лось.

Голоса доносились из печки, около которой стояло ведро с водой на случай пожара.

— Я знаю, что вы хотели от нее выведать, — сказал я. Он смотрел на меня.

Иногда, вдоволь накричавшись на супруга, жена выходила посидеть на скамеечке и подышать свежим воздухом.

— О\'кей, скажите сначала, откуда вы узнали, что я на «Монти»? — он уже спрашивал об этом.

Если мне тоже случалось выйти в это время из дому, она качала головой, как бы говоря:

— Точно я не знал. Но самый легкий путь уйти — это по морю. Вы могли выбраться на один из этих кораблей, а оттуда смыться куда-нибудь. С хорошей помощью, конечно.

«Видал, каков паршивец? А послушать его – так он прав!»

— Лэйрд Брюнетт — хороший парень, — безучастно сказал он. — Я слышал о нем, но ни разу не видел.

Слева в небольшом, тоже деревянном домике жили два, а вернее, полтора человека – один был карлик.

— Он передал вам записку?

Они торговали лошадьми. Да еще воровали голубей: выманивали из чужих голубятен и угоняли на лету.

— Черт, у него сотни людей, которые могут для него это сделать. Когда будет то, о чем вы написали мне? Мне показалось, что вы написали правду. Иначе я бы не рискнул прийти сюда. Куда мы поедем?

На улице частенько приставали к прохожим.

Он прикончил сигарету и выжидающе посмотрел на меня. Его тень вырисовывалась на стене, тень гиганта. Он был так велик, что казался нереальным.

Однажды мне даже показалось – я был совсем маленьким, – что один из них хочет утащить меня с собой.

— Почему вы подумали, что я убил Джесси Флориан? — вдруг спросил он.

По соседству с печником жила семья булочника, самая почтенная на нашей улице.

— Расстояние между следами пальцев. Это говорит о том, что вы чего-то выпытывали у нее и что вы можете убить человека, не желая того.

— Фараоны уже повесили на меня это дело?

Уже с пяти утра у них в окнах горел свет, а из трубы шел дым. Печка на кухне пылала вовсю.

— Не знаю.

Час-другой – и готовы целые корзины отличных, свежевыпеченных булок. Я бежал туда с утра пораньше и выходил довольный, с парой горячих рогаликов.

— Так что же я хотел у нее узнать?

С каким страхом я глядел на соседских девчонок!

— Вы думали, что она знала, где Велма.

Бывало, мое смятение передавалось девочке и она завороженно подходила ко мне. Постояв и мучительно помявшись, мы расходились.

Он кивнул и продолжал упорно смотреть на меня.

Не помню уж, сколько мне было лет, когда, играя как-то с маленькой Ольгой, я сказал, что не отдам ей мячик, если она не покажет мне ногу.

— Но она не знала, — сказал я. — Велма была слишком хитра для нее.

«Покажи вот до сих пор, тогда получишь свой мячик!»

В дверь постучали.

Сегодня я сам удивляюсь такому нахальству. И главное, все было зря, вот что обидно.

Мэллой качнулся вперед и взял пистолет. Кто-то вращал ручку двери. Мэллой медленно встал и прислушался. Затем вопросительно посмотрел на меня.

Чаще всего я играл в домино, перышки и городки, лазил по недостроенным домам с приятелем, который, к моему изумлению, стучал по доскам своим…

Я встал с кровати. Мэллой спокойно, без движения наблюдал за мной. Я подошел к двери.

Но бывало, проводил целые дни на реке. Нырял с мостков, вылезал погреться и снова лез купаться.

— Кто там? — спросил я.

Вот только каждый раз, когда я заходил нагишом в воду, приходилось терпеть безжалостные насмешки приятеля.

— Открывайте, глупец. Это — герцогиня Виндзорская, — с ее голосом было все в порядке.

«Нет, поглядите только, какая у него махонькая штучка!»

— Секунду.

Издевки этого рыжего балбеса бесили меня.

Я оглянулся на Мэллоя. Он нахмурился. Я подошел к нему и очень тихо сказал:

Вечно одно и то же.

Можно подумать, у него лучше, ишь, вымахал здоровенный олух, шалопай и бесстыдник.

Плыву по реке, кругом ни души. Стараюсь не баламутить воду.

— Другого выхода отсюда нет. Подождите в другой комнате. Я избавлюсь от нее.

По сторонам мирный городок. Молочное, серо-голубоватое небо, слева синева ярче, и с высоты льется блаженство.

Он раздумывал. Сейчас ему было нечего терять. Он был человек, не знавший страха. Он, наконец, кивнул, взял шляпу и плащ и тихонько пошел в другую комнату, обойдя кровать. Дверь закрылась, но не плотно.

Вдруг над крышей синагоги, на другом берегу, взвивается дым.

Загорелись и, верно, возопили свитки Торы и алтарь.

Я огляделся. Никаких следов, кроме окурка. Но сигареты может курить кто угодно. Я подошел к двери и открыл ее. Мэллой задвинул засов, когда зашел сюда. Миссис Грэйл стояла, улыбаясь, в белом лисьем манто, о котором она мне говорила. Изумрудные серьги свисали с ушей и почти утопали в белом меху. Ее пальцы легко лежали на вечерней сумочке.

Со звоном вылетают стекла.

Улыбка сошла с ее яркого лица, словно сползла, упав на пышный бюст, когда она увидела меня.

Скорей – на берег!

— Так-так, — мрачно вымолвила она. — Пижама и все такое. Чтобы показать какую-то гравюру. Какая же я дура.

Голышом бегу по доскам к одежде.

Обожаю пожары!

Я отошел в сторону и еще шире открыл дверь, чтобы впустить шикарную гостью.

Огонь со всех сторон. Уже полнеба в дыму. В воде отражается зарево.

— Это не совсем так. Я начал одеваться, а ко мне зашел полицейский. Он только что ушел.

Закрываются лавки.

Повсюду сутолока – люди бегают, запрягают лошадей, вытаскивают добро.

— Рандэлл?

Кричат, зовут друг друга, суетятся.

И вдруг со щемящей нежностью я думаю о нашем доме.

Я кивнул. Ложь кивком все равно ложь, но так лгать полегче. Она немного колебалась, затем прошла мимо, обдав меня запахом дорогих духов.

Бегу к нему, взглянуть последний раз, проститься.

Я закрыл дверь. Она медленно прошла через коридор, комнату, безучастно посмотрела на стену, затем быстро повернулась.

На нашу крышу падают горящие угли, по стенам мечутся тени, отблески пламени.

— Давайте сразу расставим все точки над «i», — сказала она. — Я не бесхарактерный человек и не увлекаюсь романами в меблированных комнатах. Когда-то давно у меня их было слишком много. Сейчас я люблю действовать солидно.

Дом ошарашенно замер.

— Может быть, вы выпьете перед уходом? — я все еще стоял у двери.

Мы с отцом и все соседи поливаем водой – спасаем его.

Вечером я залезаю на крышу посмотреть на город после пожара.

— А я ухожу?

Все дымится, обваливается, рушится.

— Мне показалось, что вам здесь не нравится.

Спускаюсь вниз уставший, удрученный.

— Я просто сразу хотела обратить ваше внимание на мое положение в обществе. Я не из тех случайных проституток. Меня можно взять, но не так, походя. Да, пожалуй, я выпью.



Я пошел на кухню и сделал две порции выпивки не очень-то твердыми руками. Я принес два стакана и дал ей один.



Из второй комнаты не доносилось ни звука, даже дыхания не было слышно.

Однако мои таланты не исчерпывались искусной игрой в перышки и городки, плаванием в речке и лазаньем по крышам на пожаре.

Она попробовала напиток.

Слышали бы вы, как я, мальчишкой, распевал на весь Витебск!

В нашем дворе жил маленький, но крепкий старичок.

— Мне вы очень понравились, — но мне не нравится, когда мужчины принимают меня в пижаме, — сказала она, усаживаясь в кресло, где только что восседал Мэллой. — Хотя я могу через это перешагнуть.

Его длинная, черная, с легкой проседью, борода болталась на ходу, то взметаясь ввысь, то повисая до́лу.

Я выпил.

Это был кантор и учитель.

— Большинство мужчин — паршивые животные, — продолжала она. — Я считаю, что весь мир — что-то грязное и паршивое.

Правда, и кантор, и учитель неважный.

— Но деньги-то помогают видеть мир другим.

Я учился у него грамоте и пению.

— Так обычно думают, когда не имеют больших денег. На самом деле деньги делают новые проблемы, — она улыбнулась деланной улыбкой, — которые заставляют забывать, как тяжелы старые.

Почему я пел?

Она достала из сумочки золотой портсигар, и я подошел к ней с зажженной спичкой. Она выпустила облако дыма и уставилась на него сощуренными глазами.

Откуда знал, что голос нужен не только для того, чтобы горланить и ругаться с сестрами?

— Сядьте поближе ко мне, — вдруг сказала она.

Так или иначе, голос у меня был, и я, как мог, развивал его.

— Давайте сначала немного поговорим.

Прохожие на улице оборачивались, не понимая, что это пение. И говорили:

— О чем? Ах, об ожерелье?

«Что он вопит как ненормальный?»

— Об убийстве.

Я подрядился помощником к кантору, и по праздникам вся синагога и я сам ясно слышали мое звонкое сопрано.

Ничего не изменилось в ее лице. Она выпустила еще одно облако дыма.

Я видел улыбки на лицах усердно внимавших прихожан и мечтал:

— Это отвратительная тема. Может, не стоит?

«Пойду в певцы, буду кантором. Поступлю в консерваторию».

Я пожал плечами.

Еще в нашем дворе жил скрипач. Не знаю, откуда он взялся.

— Лин Мэрриот не был святым, — сказала она. — Я не хочу говорить о нем.

Днем служил приказчиком в скобяной лавке, а по вечерам обучал игре на скрипке.

Она некоторое время холодно смотрела на меня, а затем сунула руку в сумочку за платком.

Я пиликал с грехом пополам.

— Лично я не думаю, что Мэрриот был наводчиком ювелирной банды, — сказал я. — Полицейские делают вид, что считают его наводчиком. Но они, не правда ли, всегда очень много притворяются. Я даже не думаю, что он был вымогателем в определенном смысле. Смешно, не так ли?

Он же отбивал ногой такт и неизменно приговаривал:

— Смешно — сейчас ее голос был почти ледяным.

«Отлично!»

— Ну, не совсем, — согласился я и допил свой стакан — Это было чертовски любезно с вашей стороны, что вы пришли, миссис Грейл. Правда, что-то не ладится у нас с настроением, но изменить его в нашей власти. Я, с вашего позволения, продолжу. Кроме того, я не считаю, что Мэрриота убила банда. И я не думаю, что он ехал в злополучный каньон, чтобы выкупить ожерелье. Теперь я даже не допускаю мысли, что какое-то ожерелье было похищено. Я думаю, он ехал в этот каньон, чтобы быть убитым, хотя он думал, что едет для того, чтобы помочь убить. Но Мэрриот оказался плохим убийцей. Я ошибаюсь?

И я думал:

Вдруг, безо всяких видимых перемен, она прекратила быть красивой. Она стала выглядеть, как женщина, которая могла быть опасной давным-давно и дерзкой относительно недавно. Женщина второго сорта.

«Пойду в скрипачи, поступлю в консерваторию».

Она не отвечала, ее правая рука постукивала по сумочке.

Когда мы с сестрой бывали в Лиозно, все родственники и соседи звали нас к себе потанцевать. Я был неотразим, с моей кудрявой шевелюрой.

— Очень плохим убийцей, — повторил я. — Как второй убийца в Шекспировском «Ричарде III». У этого парня еще оставались угрызения совести, но ему также хотелось денег и, в конце концов, он не сделав дело, так и не смог решиться стать убийцей. С такими убийцами лучше не связываться, они опасны. Поэтому их надо убирать. Иногда с помощью дубинки.

И я думал: «Пойду в танцоры, поступлю…» – где учат танцам, я не знал.

Она, наконец, улыбнулась.

Днем и ночью я сочинял стихи.

— А кого он собирался убить, как вы думаете?

Их хвалили.

— Меня.

И я думал: «Пойду в поэты, поступлю…»

— В это трудно поверить, что кто-то так ненавидел вас. Вы сказали, что мое ожерелье никто не похищал. Вы в этом уверены? У вас есть доказательства?

Словом, не знал, куда податься.

— Я не говорил, что они у меня есть. Я лишь сказал, что я предполагаю, что так могло быть.



— Зачем быть таким дураком? И молоть обо всем об этом просто так. Где доказательства? — терпение ее, казалось, могло лопнуть в любой момент.

Вы видали нашу Двину в дни осенних праздников?

— Доказательства, — сказал я, — относительная вещь. В основном — это равновесие вероятностей. А суть в том, с какой стороны они к вам повернутся. Для моего убийства был действительно слабый мотив — только то, что я пытался напасть на след бывшей певички с Сентрал Авеню в то же время, когда из тюрьмы вышел Лось Мэллой и тоже начал ее искать. Очевидно, ее можно было найти, иначе не стоило бы представлять Мэрриоту, что меня нужно убрать, и убрать немедленно. Но были намного более веские основания убить Мэрриота, которые он, в силу тщеславия, или любви, или жадности, или смеси всего этого, не осознал. Он боялся, но не за себя. Он боялся насилия, частью которого, был сам и за которое его могли осудить. Но, с другой стороны, он боролся за свой кусок хлеба, поэтому он решил рискнуть.

Мостки уже разобраны. Больше не купаются. Холодно.

По берегам евреи стряхивают в воду свои грехи. Где-то в темноте плывет лодка. Слышны всплески весел.

Я взял новую сигарету. Миссис Грэйл воспользовалась паузой:

Глубоко в воде, вверх ногами, покачивается отцовское отражение.

— Очень интересно. Если, конечно, кто-нибудь понимает, о чем вы говорите.

Он тоже вытряхивает из своей одежды все грехи до последней пылинки.

— Кто-то понимает, — сказал я.

В эти праздники меня будили в час или в два часа ночи, и я бежал петь в синагогу. И зачем это надо нестись куда-то ни свет ни заря? То ли дело нежиться в постели.

Мы смотрели друг на друга. Ее рука опять залезла в сумочку. Я очень хорошо знал, что она там нащупывала. Но еще не подошло время увидеть это. Всему свое время.

Множество народу спешит во тьме в синагогу, прогоняя сон.

Вернуться домой и поспать они смогут только по окончании молитвы.

— Давайте перестанем играть в прятки, — сказал я. — Мы здесь совсем одни, мы можем говорить без доказательств. Девушка, ночевавшая в трущобах, стала женой мультимиллионера. Однажды потертая пожилая женщина узнала ее — возможно, услышала ее пение по радио — и пошла посмотреть на нее. Старые знакомые встретились. Женщину нужно было заставить замолчать. Ей, разумеется, рассказали совсем немного. А вот человек, который после той встречи ежемесячно посылал пожилой женщине деньги, который обладал правами на ее дом и мог вышвырнуть ее в любой момент на улицу — знал все. Он обходился дорого, но это была небольшая плата за то, чтобы никто больше ничего об этом не знал. Но в один прекрасный день крутой парень Лось Мэллой вышел из тюрьмы и стал выяснять все о своей бывшей подружке. Потому что этот олух любил ее и любит сейчас. Все это комично и трагично одновременно. И в то же самое время это же начинает вынюхивать частный сыщик. В цепи их поисков Мэрриот для кого-то — слабое звено. Он больше не является предметом роскоши — он становится угрозой. Действительно, добрались бы до него и выведали бы все. Такой уж он был парень, таял, когда грели. Так вот, его убили, пока он не успел растаять. Убили дубинкой. И сделали это вы.

Утренний чай и сласти, похожие формой и цветом на восточные сокровища; красиво расставленные блюда; возглашаемые над столом молитвы, без которых нельзя начать торжественную трапезу.

Она была готова услышать нечто подобное — вытащив из сумочки дамский пистолет, она навела его на меня и улыбнулась. Я сидел, не шелохнувшись.

А накануне вечером трапеза священного Судного дня.

Но в этот момент в комнату вошел Лось с кольтом 45 калибра, по-прежнему выглядевшим игрушкой в его руке. Он совсем не смотрел на меня, а смотрел на миссис Льюин Локридж Грэйл. Затем улыбнулся и заговорил с ней.

Курица, бульон.

— Я узнал голос, — нежно сказал Лось. — Он восемь лет звучал во мне. Забыть его невозможно. Привет, малышка! Как давно мы не виделись.

Сияющие свечи видны издалека.

Миссис Грэйл перевела пистолет на Лося.

Их понесут в синагогу.

— Убирайся, сукин сын! — злобно выкрикнула она.

Уже несут. Белые стройные свечи, свечи мольбы и покаяния.

Мэллой остановился в нескольких футах от нее и от неожиданности уронил пистолет.

Они зажжены во имя умерших, за маму и отца, за братьев, деда, за всех покоящихся в земле.

— Вот уж никак не ожидал, — тяжело дыша, негромко сказал Лось. — Как снег на голову… Ты выдала меня полиции. Ты! Маленькая Велма.

Сотни свечей в ящиках с землей, словно пламенеющие гиацинты.

Я швырнул подушку, но поздно. Она выстрелила Мэллою в живот. Пять хлопков браунинга произвели не больше звука, чем пальцы, вдеваемые в перчатку.

Пламя растет и разгорается.

И снова пистолет смотрел на меня дымящимся темным глазком. Велма нажала на спусковой крючок. Выстрела не последовало, кончились патроны. Она молниеносно нырнула вниз за пистолетом Лося. Второй подушкой я не промахнулся. Я подбежал к Велме прежде, чем она успела отшвырнуть от лица подушку. Я поднял кольт и сделал шаг назад.

А рядом с ними лица, бороды, белые фигуры теснятся стоя, сидя и склонившись.

Мэллой еще стоял, покачиваясь, с открытым ртом и безвольно опущенными руками. Потом, как подкошенный, опустился на колени и повалился лицом вниз на кровать. Хрипящее дыхание заполнило комнату.

Отец, сутулый, задыхающийся, собирается в синагогу и перед уходом показывает матери загнутые страницы в молитвеннике:

Я уже держал трубку телефона в руке, когда Велма пошевелилась. Глаза ее были мертво-серого цвета, как замерзающая вода. Она рванулась к двери, а я и не пытался остановить ее. Дверь осталась открытой. Поговорив по телефону, я подошел и закрыл ее. Мэллой еще жил, но после пяти пуль в живот никто, даже Лось Мэллой, долго не живет.

«Вот отсюда досюда».

Я вернулся к телефону и позвонил Рандэллу домой.

Он садится за стол, отчеркивает нужные места карандашом или ногтем.

И пишет в уголке: «Начинай здесь».

— Мэллой, — сказал я, — у меня в квартире. Пять выстрелов в упор, стреляла миссис Грэйл. Я позвонил в «Скорую помощь». Грэйл убежала.

В особо драматическом месте помечает: «Плачь». В другом: «Слушай кантора».

— Вы должны были играть поумнее, — это все, что сказал Рандэлл, и повесил трубку.

И мама шла в синагогу, уверенная, что не станет рыдать невпопад.

В крайнем случае – если не могла уследить за словами молитвы, – она смотрела с отведенного для женщин балкона вниз.

Я вернулся к кровати. Мэллой сполз с нее, пытаясь подняться на ноги. Лицо обливалось потом. Глаза медленно закрывались, мочки ушей потемнели.

В положенном месте, где отмечено «плачь», она вместе с другими женщинами принималась проливать священные слезы. Щеки краснели, по ним скатывались влажные бриллиантики и капали на страницы.

Он все еще стоял на коленях, когда приехала «скорая помощь». Четыре человека подняли его с трудом и положили на носилки.

Папа весь в белом.

— Если пули 25-го калибра, у него есть шанс, — сказал врач «скорой помощи». — Все зависит от того, какие органы повреждены внутри. Но он может выжить.

Каждый год в великий день Йом-Кипур он казался мне пророком Илией.

— Он, скорее всего, не захочет этого, — сказал я.