— Дайте мне сигарету.

Она отшвырнула в сторону полотенце. Ее лицо приблизилось к моему, когда я дал ей прикурить.

— Как вам понравилась наша небольшая ссора на яхте?

— Она имела довольно сволочной характер.

— Все актеры — сволочи. Одни больше, другие меньше — вот и вся разница. Таков кинобизнес. В нем есть что-то дешевое. Так было всегда. Было время, когда актеров не пускали в порядочное общество. Большинство из них и теперь не следует пускать. Огромное напряжение, огромная настойчивость — и все это выливается в мелкие грязные сцены, вроде той, какую вы наблюдали.

— Мелкие дрязги, — сказал я.

Она дотронулась пальцем до моей щеки. Палец жег, как раскаленное железо.

— Сколько вы зарабатываете, Марлоу?

— Пятьдесят баксов в день плюс издержки. Столько я запрашиваю, но могу согласиться на двадцать пять и даже меньше.

Я вспомнил о двадцати потрепанных долларах Орфамей.

Мэвис Уэльд провела пальцем по моей щеке, и я еле удержался от желания схватить ее в объятия. Она отошла от меня и села в кресло, запахнув халат. Обогреватель согрел комнату.

— Двадцать пять долларов в день? — удивилась она.

— Маленькие одинокие доллары.

— Одинокие?

— Как маяки.

Она положила ногу на ногу, и комната, казалось, озарилась бледным сиянием ее кожи.

— Можете задавать мне вопросы, — сказала она, не пытаясь прикрыть свои ножки.

— Кто такой Стилгрейв?

— Человек, с которым я знакома уже несколько лет. Он мне нравится. Ему принадлежит несколько ресторанов. Откуда он приехал, не знаю.

— Но вы хорошо знакомы с ним?

— Почему вы прямо не спросите, сплю ли я с ним?

— Я не задаю такие вопросы.

Она рассмеялась и стряхнула пепел с сигареты.

— Мисс Гонзалес с удовольствием рассказала бы вам.

— К черту мисс Гонзалес!

— Почему? Она смуглая, красивая и страстная. К тому же очень сговорчивая.

— И недоступная, как почтовый ящик, — добавил я. — Черт с ней. Вернемся к Стилгрейву. У него были когда-нибудь неприятности?

— А у кого их не бывает?

— Я имею в виду с полицией.

Она удивленно раскрыла глаза, слишком невинно. И смех ее был чересчур серебристым.

— Не говорите глупостей. Какие неприятности с полицией могут быть у человека, стоящего два миллиона долларов?

— Как он заработал их?

— Откуда мне знать?

— Ладно, допустим, вам неизвестно. Сейчас сигарета обожжет ваши пальцы.

Я наклонился и вынул окурок из пальцев Мэвис. Рука ее осталась лежать ладонью вверх на обнаженной ноге. Я дотронулся до ладони кончиком пальца. Она убрала руку с колена и сжала ее в кулак.

— Не надо! — резко сказала она.

— Почему? В детстве я всегда так делал.

— Вот поэтому и не надо. — Ее дыхание участилось. — Из-за этого я чувствую себя девочкой: очень юной, невинной, но немного испорченной. А я давно уже не девочка.

— Значит, по сути дела, вам ничего не известно о Стилгрейве?

— Я хочу, чтобы вы решили, чем сначала будете заниматься: примените ко мне третью степень допроса или займетесь со мной любовью?

— Я не собираюсь это решать, — ответил я.

Минуту помолчав, она сказала:

— Мне действительно нужно поесть, Марлоу. Сегодня я все утро работала. Ведь вы не хотите, чтобы я свалилась от истощения на съемочной площадке, правда?

— Это могут позволить себе только звезды, — ответил я, вставая. — О\'кей, я ухожу. Не забывайте, что я работаю на вас. Я не взялся бы за это, если бы думал, что вы убили человека. Но вы были в отеле и очень рисковали. Вам что-то было там нужно.

Она взяла в руки фотографию и посмотрела на нее, закусив губу, потом подняла на меня глаза:

— Вряд ли мне был нужен этот снимок.

— Это был единственный предмет, который он так хорошо спрятал, что его не могли найти. Что в этом снимке такого особенного? Ничего. Просто вы со Стилгрейвом сидите в кабинете ресторана «Танцоры».

— Ничего особенного, — повторила она.

— Следовательно, подозрительное здесь может быть либо в самом Стилгрейве, либо в дате вашей встречи.

Ее взгляд снова обратился к фото.

— По снимку нельзя судить о дате, — поспешно сказала она. — Разве что в вырезанном куске содержится что-то…

— Вот он.

Я подал ей вырезанную часть фотографии.

— Правда, вам понадобится увеличительное стекло. Покажите этот снимок Стилгрейву и спросите его, означает ли он что-нибудь. Или можете спросить у Бэллоу.

Я направился к выходу.

— И не обманывайтесь, что дату нельзя установить, — обернувшись, добавил я. — Стилгрейв не заблуждается на этот счет.

— Вы строите замок на песке, Марлоу.

— Вы так считаете? — Я серьезно посмотрел на нее. — Вы действительно так считаете? О нет, не может быть. Вы пошли в отель с оружием. Тот человек был убит. Он был известным преступником. Мне удалось найти предмет, который полиция мечтала бы заполучить в свои руки. Потому что этот предмет даст им мотив преступления. Если копы узнают, что я взял эту вещь, они отберут у меня лицензию на право заниматься частным сыском. А если это станет известно кое-кому другому, то я получу удар ножом в шею.

Мэвис неподвижно сидела в кресле, одной рукой сжимая колено, другой упершись в подлокотник кресла.

Все, что мне нужно было сделать, — это повернуть ручку двери и выйти из комнаты. Не знаю, почему это мне далось с таким трудом.

Глава 18

В коридоре около двери моей конторы была обычная суета. Я отпер дверь и вошел в приемную с затхлым воздухом. При этом у меня возникло странное чувство: как будто минуты утекают куда-то в вечность, откуда нет возврата. В воздухе стоял запах пыли.

Я открыл дверь в кабинет и вошел. Там тоже пахло затхлостью, пылью, и теми же разбитыми надеждами на спокойную жизнь. Я распахнул окна и включил радио, которое заговорило слишком громко, а когда я приглушил звук, на столе затрезвонил телефон. Наверное, он звонил уже не в первый раз. Я снял шляпу, взял трубку и услышал холодный, сдержанный голос Орфамей:

— На сей раз это действительно произошло.

— Продолжайте.

— В последний раз я вам солгала, но теперь говорю правду. Я только что разговаривала с Оррином.

— Дальше.

— Вы мне не верите. Я чувствую это по вашему тону.

— По моему тону ничего нельзя определить. Я ведь сыщик. Вы виделись с ним?

— Он звонил мне по телефону из Бэй-сити.

— Подождите.

Я положил трубку на заляпанный чернилами стол и закурил. Спешить не следует, лжецы всегда терпеливы. Затем я снова взял трубку.

— Мы все это проходили в прошлый раз, — заметил я. — Вы слишком забывчивы для своего возраста. Вряд ли это понравится доктору Пугсмиту.

— Прошу вас не дразнить меня. Дело очень серьезное. Оррин получил мое письмо: он заходил на почту за своей корреспонденцией. Из письма он узнал, когда я приехала и где остановилась. Поэтому он позвонил мне. Сейчас он живет у одного врача, с которым познакомился в Бэй-сити, и помогает ему. Помните, я говорила вам, что Оррин два года учился в медицинском институте?

— У этого врача есть фамилия?

— Да, довольно забавная. Доктор Винсент Лагарди.

— Подождите минутку, кто-то стучит в дверь.

Я осторожно положил трубку. Это была моя уловка. Я вынул платок и вытер ладонь руки, державшей трубку. Потом встал, подошел к дверце встроенного шкафа и посмотрел в треснувшее зеркало на свое лицо. Это был я, а никто другой. Только взгляд у меня был напряженный: я живу излишне интенсивной жизнью.

Доктор Винсент Лагарди, Вайоминг-стрит, 965. Наискосок через улицу напротив «Дома упокоения Гарленда». Угловое серое с белым здание. Такое приятное соседство. Похоже, приятель покойного Клаузена. Сам Лагарди, правда, отрицал знакомство с ним, но это еще ничего не доказывает.

Я опять вернулся к телефону и постарался говорить как можно спокойнее.

— Как произносится эта фамилия? — спросил я.

Орфамей произнесла ее по буквам, легко и правильно.

— Тогда мои услуги вам больше не нужны, — сказал я. — Все шары в лузах или как там выражаются в Манхэттене, штат Канзас?

— Прекратите издеваться надо мной. У Оррина большие неприятности. За ним охотятся какие-то… какие-то гангстеры.

На последнем слове ее голос дрогнул.

— Не говорите глупостей, Орфамей. В Бэй-сити нет больше гангстеров. Все они теперь снимаются в кино. Вы знаете номер телефона доктора Лагарди?

Она назвала мне номер: он был правильный. Еще не все детали головоломки улеглись по своим местам, но уже было видно, что они части одной картинки. Этого мне было достаточно.

— Умоляю, поезжайте туда и помогите ему, — просила Орфамей. — Он боится выходить из дома. В конце концов, я заплатила вам за работу.

— Я вернул ваши деньги.

— Но я снова отдала их вам.

— Вы предлагали мне и кое-что другое, но я тоже не мог это принять.

Наступило молчание.

— Ладно, — сказал я. — У меня самого неприятности.

— Из-за чего?

— Вместо того чтобы говорить правду, я вру и всегда попадаюсь. Мне не так везет, как некоторым.

— Но я сейчас не лгу, Филип. Я страшно боюсь.

— Докажите это.

— Оррина в любую минуту могут убить, — сказала она.

— А как же доктор Лагарди?

— Он, конечно, ни о чем не подозревает. Прошу вас, поезжайте сразу же! У меня записан адрес, одну минутку, я посмотрю.

— Адрес я найду в телефонной книге, — сказал я. — По странному совпадению у меня есть телефонная книга Бэй-сити. Позвоните мне часа в четыре или в пять. Лучше в пять.

Я положил трубку, выключил радио и закрыл окна. Потом я вынул из ящика стола свой «люгер» и вставил его в плечевую кобуру. По пути к двери я еще раз посмотрел на свое отражение в зеркале.

У меня был вид человека, решившего съехать на автомашине с почти отвесной горы.

Глава 19

В «Доме упокоения Гарленда» только что закончилась заупокойная служба. Вдоль улицы выстроилась вереница машин, у бокового входа ждал большой серый катафалк. Люди чинно выходили из часовни, шествовали по дорожке, окаймленной розовыми кустами, и рассаживались по машинам.

Я затормозил в сотне метров от дома Лагарди и стал дожидаться разъезда.

Трое мужчин вывели из часовни женщину под густой вуалью в глубоком траурном молчании и усадили ее в «лимузин». Хозяин похоронного бюро с грациозными жестами порхал вокруг них. Он был чересчур усерден.

Близкие покойного вынесли из боковой двери гроб, его подхватили носильщики-профессионалы и легко, как перышко, вдвинули в катафалк. На крышке гроба вырос холмик цветов. Стеклянные дверцы машины закрылись, и по кварталу разнеслось гудение моторов.

Через пару минут улица опустела, только черный «седан» стоял у дома Лагарди. Хозяин похоронного бюро облегченно вздохнул и довольный отправился подсчитывать выручку.

Я остановил машину за «седаном», надел темные зеркальный очки и продефилировал мимо него к дому Лагарди. Шофер в машине был занят кроссвордом и не обратил на меня внимания.

Я подошел к двери дома. На ней висела надпись: «Звоните». Я позвонил, но дверь не отворилась. Я подождал и снова нажал на кнопку. В доме была тишина, В ответ на третий звонок дверь приоткрылась и из-за нее выглянуло худое женское лицо. Это была медсестра в белом халате.

— Простите, но доктор сегодня не принимает, — заявила она.

Мои очки ей явно не понравились.

— Я ищу мистера Оррина Куэста.

— Кого? — В глубине ее глаз затаился страх.

— Куэста. К — квинтэссенция, У — уникальный, Э — эпицентр, С — субтропики, Т — тарарам.

Медсестра смотрела на меня, как на помешанного.

— Прошу прощения, но доктор Лагарди не…

Чья-то невидимая рука отстранила ее, и в двери показался сухощавый брюнет.

— Я доктор Лагарди. Что вам угодно?

Я протянул ему свою визитную карточку. Прочитав ее, он посмотрел на меня. У него был вид человека, с минуты на минуту ожидавшего несчастья.

— Мы как-то разговаривали с вами по телефону, — напомнил я, — о человеке по фамилии Клаузен.

— Войдите, — поспешно сказал он. — Я не помню, но все равно входите.

Я оказался в темной и холодной комнате, окна были закрыты, шторы опущены.

Появилась медсестра и села за маленький столик. Комната была обычной гостиной с деревянными панелями, выкрашенными светлой краской, которые, по-видимому, когда-то были темными. Прямоугольная арка отделяла гостиную от приемной. Там стояли кресла и круглый стол с журналами. В общем, было видно, что она служила приемной врача, вынужденного принимать больных в той же квартире, где он живет.

На столе медсестры зазвонил телефон. Она потянулась было за трубкой, но затем раздумала. Через некоторое время он замолчал.

— Какую фамилию вы упомянули? — мягко спросил Лагарди.

— Оррин Куэст. Его сестра сказала мне, что он выполняет для вас кое-какую работу. Вот уже несколько дней, как я разыскиваю его. Вчера вечером он разговаривал с сестрой по телефону. Как она поняла — отсюда.

— Здесь нет человека с таким именем, — вежливо сказал Лагарди. — И никогда не было.

— Вы вообще не знаете его?

— Первый раз слышу это имя.

— Не пойму, почему он так сказал своей сестре.

Женщина за столиком украдкой потерла глаза. Рядом с ней снова зазвонил телефон, и она от неожиданности чуть не подпрыгнула.

— Не снимайте трубку, — не оборачиваясь, командным тоном проговорил Лагарди.

Мы ждали, когда телефон затихнет. Наконец он умолк.

— Почему вы не идете домой, мисс Уотсон? — спросил Лагарди. — Вы свободны.

— Спасибо, доктор.

Лагарди обратился ко мне:

— Пройдемте в мой кабинет.

Мы отправились по коридору в комнату, которая когда-то, вероятно, была спальней, а теперь служила врачебным кабинетом. Я ступал осторожно — атмосфера в доме была угрожающая. Через открытую дверь виднелась часть кабинета. В углу кипел стерилизатор со множеством игл.

— Как много игл, — заметил я, войдя в комнату и начав строить гипотезы.

— Садитесь, мистер Марлоу.

Лагарди сел за письменный стол и взял в руки длинный тонкий нож, которым обычно вскрывают письма. При этом он спокойно смотрел на меня печальными глазами.

— Я не знаю никакого. Оррина Куэста, мистер Марлоу, и не представляю себе, почему этот человек сказал, будто живет у меня.

— В поисках убежища, — предположил я.

— От кого? — Поднял он брови.

— От людей, которые могли воткнуть ему в шею нож по той причине, что он совался куда не надо со своей «лейкой» и снимал людей против их желания. Есть и другая причина: он мог узнать о торговле наркотиками и решил заявить об этом в полицию. Я выражаюсь достаточно ясно?

— Это вы послали сюда полицию? — холодно спросил доктор.

Я промолчал.

— И вы позвонили в полицию и сообщили об убийстве Клаузена?

Я опять промолчал.

— И вы позвонили мне и спросили, знаком ли я с Клаузеном? Я ответил вам, что незнаком.

— Но вы солгали.

— Я не обязан давать вам информацию, мистер Марлоу.

Я кивнул, достал сигареты и закурил. Доктор Лагарди взглянул на часы, потом повернулся к стерилизатору и выключил его. Я смотрел на иглы: слишком много игл. Как-то несколько лет назад у меня в Бэй-сити была история с одним врачом, тоже кипятившим много игл.

— Что связывало вас с Клаузеном? — спросил я. — Может быть, в Бэй-сити находится пристанище контрабандистов марихуаны?

Лагарди поднял нож с серебряной рукояткой в форме обнаженной женщины и уколол его острием свой большой палец. Показалась капелька крови. Он слизнул ее.

— Мне нравится вкус крови, — сказал он.

До нас донесся отдаленный стук входной двери, затем шум шагов по каменным ступенькам. Мы напряженно прислушались. Шаги затихли в отдалении.

— Мисс Уотсон ушла домой, — объявил Лагарди. — Теперь мы одни.

Он снова слизнул кровь с пальца и положил нож на стол.

— Да, вы спросили относительно пристанища контрабандистов марихуаны, — вспомнил он. — Вы, конечно, подумали о близости Мексики и о той легкости, с которой можно переправлять наркотики…

— Сейчас я уже думаю не о марихуане.

Я покосился на иглы. Доктор перехватил мой взгляд и пожал плечами.

— Почему их так много? — спросил я.

— Это не ваше дело.

— А что вообще мое дело?

— Но ведь вы ждете ответа на свои вопросы.

— Я просто говорю все, что мне взбредет в голову, — сказал я. — Я жду того, что здесь произойдет. В этом доме должно что-то произойти. Я предчувствую это.

Доктор Лагарди опять слизнул с пальца капельку крови. Я пристально уставился на него, но не смог проникнуть в его душу. Он был спокоен, непроницаем. В его взгляде отражались все горести жизни, однако они не ожесточили его.

— Позвольте мне рассказать вам историю о таких же иголках, — проговорил я.

— Ради Бога.

Он снова взял в руки нож.

— Положите нож, — попросил я. — От этого занятия меня мороз по коже пробирает. Все равно, что целоваться со змеей.

Он с улыбкой отложил нож.

— Так вот об иглах. Пару лет назад одно дело привело меня в этот городок и столкнуло с неким доктором Элмором. У него была довольно необычная практика. По вечерам он выезжал из дома с большим запасом стерилизованных игл, шприцев и морфия. Его пациентами были богатые бездельники, до такой степени заездившие себя стимуляторами, что уже не могли расслабиться без помощи наркотиков и страдали бессонницей. Они нуждались в снотворных таблетках и уколах, чтобы, отдохнув, снова взяться за стимуляторы и нажить себе бессонницу. Элмор делал этим людям уколы морфия. Неплохой бизнес для врача, но все это в прошлом; он умер год назад от своего лекарства.

— Вы считаете, что я унаследовал его практику?

— Кто-то же должен был унаследовать ее. Раз существуют пациенты, должны быть и врачи.

У Лагарди был усталый вид.

— По-моему, вы осел, мой друг. Я не знал никакого доктора Элмора и не занимаюсь подобной практикой, какую вы приписываете ему. Что же касается игл, то скажу вам, чтобы покончить с этим вопросом, что ими постоянно пользуются в современной медицине для такой невинной вещи, как инъекции витаминов. Как вам известно, от частого употребления иглы тупятся, а тогда уколы становятся болезненными. Поэтому их часть приходится менять — за день я использую больше десятка игл. Причем без всяких наркотиков.

Лагарди поднял голову и с презрением посмотрел на меня.

— Я могу и ошибаться, — сказал я. — Запах марихуаны в квартире Клаузена, его звонок к вам и то, что он назвал вас по имени, — все эти факты могли привести меня к ошибочным выводам.

— Мне, как и каждому врачу, приходится иметь дело с наркоманами, — признался доктор. — Но это пустая трата времени.

— Иногда их вылечивают.

— Их просто лишают наркотика. Иногда, после больших страданий, их удается отучить от него. Но они не вылечиваются, мой друг, потому что в их душе остается тот моральный или эмоциональный надлом, который сделал их наркоманами. В результате такого лечения они просто превращаются в сонных, вялых людей, с трудом влачащих существование.

— Странная теория, доктор.

— Вы сами подняли эту тему, но я перейду к другой. По-видимому, вы уже отметили необычную атмосферу в этом доме. Даже несмотря на ваши дурацкие зеркальные очки, которые, кстати, можете снять. Они вас ничуть не красят.

И я снял очки, о которых совсем забыл.

— Здесь была полиция, мистер Марлоу. Некий лейтенант Мэглашен, расследующий дело об убийстве Клаузена. Он был бы рад встретиться с вами. Хотите, я позвоню ему? Уверен, что он вернется сюда.

— Что ж, звоните. Я просто задержался у вас по пути к совершению самоубийства, — ответил я.

Лагарди протянул руку к телефону, но, словно притянутая магнитом, она снова перекочевала к разрезальному ножу с серебряной ручкой. Доктор опять взял его в руки. Казалось, он не может оставить нож в покое.

— Им можно убить человека, — заметил я.

— И очень легко, — подтвердил он, чуть улыбнувшись.

— Стоит только ударить сзади в шею, прямо в сплетение нервных центров под выпуклостью затылка.

— Для этого удобнее нож для колки льда, — сказал Лагарди. — Особенно с коротким и острым лезвием. Если вы не попадете точно в нервное сплетение, то не причините большого вреда.

— Значит, для этого требуются специальные медицинские знания?

Я достал неизменную пачку «Кэмела» и вытащил сигарету.

Лагарди продолжал печально улыбаться. В его улыбке не было страха.

— Знания не помешают, — мягко ответил он. — Но любой сообразительный человек может усвоить эту технику за десять минут.

— Оррин Куэст два года учился в медицинском, — проронил я.

— Я уже говорил вам, что не знаю этого человека.

— Да, помню. Но я не поверил вам.

Он пожал плечами. Его взгляд был прикован к острию ножа.

— Мы сидим и по-приятельски болтаем, — сказал я, — как будто у нас нет других дел, как будто к ночи мы не очутимся в тюрьме.

Доктор удивленно поднял брови.

— Вы — потому, что Клаузен назвал вас по имени, — продолжал я. — И возможно, вы были последним человеком, с которым он разговаривал. Я — потому, что за последние тридцать шесть часов натворил столько дел, что мне не удастся выйти сухим из воды. Тут есть все: сокрытие улик, и сокрытие информации, и то, что я постоянно натыкаюсь на трупы, и то, что я не явился, смиренно сняв шляпу, к этим славным неподкупным копам в Бэй-сити. О, я увяз по уши в этом деле. Но сегодня в воздухе носится что-то странное, и я рискну и наплюю на все свои грехи. А может быть, я просто влюблен. Ну ладно, мне на все наплевать.

— Должно быть, вы пьяны, — сказал доктор.

— Только от запаха духов «Шанель» № 5, от поцелуев, от бледного сияния красивых женских ножек и насмешливого вызова в синих глазах. Как видите, от вполне невинных вещей.

У Лагарди стал еще более печальный вид.

— Женщины страшно расслабляют человека, не правда ли? — сказал он.

— А что за тип был этот Клаузен? — вернул я его к интересующей меня теме.

— Безнадежный алкоголик. Вы, наверное, знаете, что из себя представляют такие типы: без конца пьют и совсем не едят. Мало-помалу недостаточность витаминов ускоряет появление симптомов белой горячки. Им может помочь только одно. — Лагарди повернулся и взглянул на стерилизатор. — Уколы, уколы и уколы. Из-за этого я чувствую себя подонком. Я ведь окончил Сорбонну, а работаю в грязном городишке среди грязных людей.

— Почему?

— Потому что много лет назад в одном городе кое-что произошло… Не расспрашивайте меня, мистер Марлоу.

— Клаузен назвал вас по имени.

— Это обычная манера людей определенного класса.

— Только и всего?

— Да, только и всего.

— Значит, полиция побеспокоила вас не из-за Клаузена. Вы просто боитесь того, что произошло много лет назад в, другом городе. Может, это была любовь?

— Любовь?

Он медленно просмаковал это слово, но оно вызвало у него всего лишь легкую горькую усмешку. Она была словно запах пороха, оставшийся в воздухе после выстрела.

Доктор пожал плечами, взял коробку сигарет и подвинул мне.

— Может быть, и не любовь, — сказал я. — Я просто пытаюсь прочесть ваши мысли. Вот передо мной сидите вы, выпускник Сорбонны, практикующий в жалком городишке. Что забросило вас сюда? Что у вас общего с таким типом, как Клаузен? Какая вина привела вас сюда, доктор? Наркотики, аборты? А может, вы были врачом гангстерской банды в каком-либо западном городе?

— Например?

— Например, в Кливленде.

— Дикое предположение.

— Возможно, — согласился я. — Приходится гадать и ожидать, когда что-то произойдет. Я часто ошибаюсь, но это чисто профессиональное заболевание, если можно так выразиться. Если хотите, я познакомлю вас с ходом своих мыслей.

— Слушаю.

Лагарди снова взял нож и поставил его вертикально, острием на стол.

— Вы были знакомы с Клаузеном, — начал я. — Он был умело заколот в шею ножом для колки льда. Это произошло в то время, когда я находился в том доме на втором этаже и разговаривал с мошенником, неким Хиксом. Он поспешил убраться оттуда, выдрав из регистрационной книги лист с именем Оррина Куэста. Позже, в тот же день, Хикса закололи тоже ножом для колки льда, в одном из отелей Лос-Анджелеса. Его комнату обыскали, но ничего не нашли. Мне повезло больше: я нашел то, что искали другие. Предположение первое: Клаузен и Хикс были убиты одним человеком, но, возможно, по разным причинам. Хикса убили, потому что он влез в чужой рэкет, а Клаузена из-за того, что он был трепливым пьяницей и мог знать убийцу Хикса. Ну как, пока убедительно?

— Меня это совершенно не интересует, — ответил Лагарди.

— Однако вы слушаете. Полагаю, по причине хорошего воспитания. О\'кей. Итак, что же я нашел? Фотографию одной кинозвезды, завтракающей в определенный день в одном голливудском ресторане, в обществе его владельца, в недавнем прошлом, вероятно, кливлендского гангстера. В тот день формально этот гангстер сидел в тюрьме, а его партнера и соперника по банде застрелили на Франклин авеню.

Почему он сидел в тюрьме? Потому что копам намекнули, кто он такой, а они предпочитают выставлять подобных молодчиков из города. Кто же сообщил им это? По моему убеждению, сам гангстер, который хотел убрать соперника, но так, чтобы убийство не пришили ему. Заключение в тюрьму дало ему прекрасное алиби.

— Ваши предположения совершенно фантастичны, — заметил Лагарди.

— Конечно. Дальше будет еще хуже. Копам ничего не удалось доказать в отношении гангстера, а кливлендская полиция им не заинтересовалась. Лос-анджелесским копам пришлось освободить его, но они не сделали бы этого, если бы видели тот снимок. Следовательно, эта фотография является сильным средством для шантажа. Ее можно применить как против бывшего кливлендского гангстера, так и против кинозвезды, рискнувшей появляться с ним в общественных местах. Разумный человек мог бы заработать на этом снимке целое состояние. Но Хикс был недостаточно умен.

Предположение второе: этот снимок был сделан Оррином Куэстом, которого я разыскиваю. Он снял эту пару «лейкой» или «контаксом» без вспышки, так, что люди не подозревали об этом. У Куэста была «лейка», и он любил проделывать подобные вещи. В данном случае он действовал из корыстных мотивов. Каким же образом ему удалось сделать этот снимок? Ответ простой: кинозвезда была его сестрой, и он мог подойти и поговорить с ней. У Куэста не было работы, а в деньгах он нуждался. Очень похоже, что сестра дала ему немного денег и поставила условие, чтобы он оставил ее в покое. Она не хотела поддерживать связь со своей семьей. Это тоже фантастично, доктор?

Лагарди мрачно смотрел на меня.

— Не знаю, — медленно проговорил он. — Это открывает ряд интересных возможностей. Но почему вы рассказываете мне эту запутанную историю?

Он вынул из коробки сигарету, а другую перебросил мне. Я поймал ее. Это была толстая египетская сигарета, на мой вкус слишком крепкая. Я вертел ее в пальцах и глядел в темные грустные глаза доктора. Он закурил свою сигарету и нервно затянулся.

— Теперь я введу и вас в рассказанную мной историю, — продолжал я. — Вы знали Клаузена, по вашим словам, профессионально. Я предъявил ему свою визитную карточку, где указано, что я частный детектив. Тогда он попытался позвонить вам, но был слишком пьян и не мог разговаривать. Я запомнил номер и позже сообщил вам по телефону о его смерти. Зачем? Если бы вы были чисты перед законом, то заявили бы в полицию о моем звонке. Но вы этого не сделали. Почему? Вы были знакомы с Клаузеном и с кем-то из его жильцов. Однако доказать этого я не смогу.

Другое предположение: вы знали Хикса, или Оррина Куэста, или их обоих. Полиции Лос-Анджелеса не удалось установить личность бывшего кливлендского гангстера — давайте назовем его Стилгрейвом, — но кто-то мог это сделать, иначе ради этого снимка не стоило убивать людей. Вы никогда не практиковали в Кливленде, доктор?

— Конечно, нет.

Голос Лагарди, казалось, доносился издалека. В глазах его было то же отсутствующее выражение. Он сидел неподвижно, держа во рту сигарету.

— В полиции есть целая комната адресных книг и справочников, — продолжал я. — Я могу проверить это, не выходя от вас… Наверняка несколько лет назад вы располагали приличным врачебным кабинетом в деловом районе, а теперь — эта жалкая практика в захудалом городишке, Наверное, вы хотели сменить фамилию, но не смогли из-за лицензии на практику. Кто-то должен был руководить этой игрой, доктор. Клаузен был ничтожеством-пьяницей, Хикс — дураком, а Оррин годился только на вторые роли. Но их можно было использовать. Вы лично не могли выступить против Стилгрейва, тогда вы бы остались в живых ровно столько времени, сколько нужно, чтобы крикнуть «мама!». Поэтому вам пришлось действовать с помощью пешек, вы подставляли их вместо себя и жертвовали ими по мере надобности. Ну как, мы достигли чего-нибудь?

Лагарди слегка улыбнулся и со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Есть еще одно предположение, мистер Марлоу, — почти прошептал он. — Вы круглый идиот.

Я усмехнулся и полез в карман за спичками, чтобы закурить толстую египетскую сигарету.

— К сказанному могу добавить, — напомнил я, — что сестра Оррина позвонила мне и сообщила, что он в вашем доме. Согласен, что каждый приведенный мной аргумент имеет свои слабые стороны, но любопытно, что все они фокусируются на вас.

Я спокойно затянулся сигаретой. Лагарди наблюдал за мной. Вдруг его лицо заколыхалось и стало расплываться в воздухе, то удаляясь, то приближаясь. Я почувствовал стеснение в груди, а мой мозг перешел на черепаший шаг.

— Что происходит? — услышал я свой невнятный голос.

Я стиснул ручки кресла и попытался встать.

— Что я, одурел, что ли? — пробормотал я, все еще держа во рту сигарету и затягиваясь.

«Одурел» было слишком слабым определением моего состояния.

Я встал, но мои ноги, казалось, были налиты цементом. Мой собственный голос доносился до меня, словно через ватную прокладку. Я отпустил ручки кресла и протянул руку к сигарете. Несколько раз промахнувшись, я наконец ухватился за нее, но на ощупь это была не сигарета, а слоновья нога с острыми когтями, вцепившимися в мою руку. Я тряхнул ею, и слон убрал ногу. Смутная, но громадная фигура встала передо мной, затем мул лягнул меня в грудь. Я сел на пол.

— Немного цианида, — послышался чей-то голос. — Не роковую дозу, даже не опасную. Просто для успокоения…

Я начал подниматься с пола. Приходилось ли вам когда-нибудь подниматься с пола, который делает мертвую петлю? Когда пол немного успокоился, я встал под углом в сорок пять градусов к нему, собрался с силами и пошел. На горизонте виднелось что-то похожее на надгробие Наполеона. Вполне подходящий объект, и я, шатаясь, направился к нему. Мое сердце билось часто и глухо, и мне было трудно дышать. Так бывает после беготни на футбольном поле, когда кажется, что ты никогда уже не сможешь вздохнуть. Никогда, никогда…

Потом надгробие Наполеона превратилось в плот, качающийся на волнах, а на плоту стоял человек. Он был чем-то знаком мне. Я направился к нему и ударился плечом о стену. Голова моя закружилась, и стал отчаянно цепляться за что попало, чтобы удержаться на ногах. Под руку мне подвернулся только ковер. Как я очутился на полу, не знаю — это тайна. Я пополз по ковру, не чувствуя ни ног, ни рук. Я полз к темной деревянной стене, а может, к мраморной. Передо мной снова возвышалось надгробие Наполеона. Что такого я сделал ему, за что он обрушивает на меня свое надгробие?

— Нужно выпить воды, — сказал я.

Я прислушался к эху, но его не было. Может быть, я ничего не говорил, а только подумал? Цианид — вот о чем стоит подумать, пока ползешь по тоннелю. Он сказал: «Не роковая доза». О\'кей, значит, это была всего лишь милая шутка. Так сказать, полуроковая доза.

«Частный сыщик Филип Марлоу, возраста тридцати восьми лет, с подмоченной репутацией, был вчера вечером задержан полицией в подземном тоннеле с роялем на спине. На допросе в полицейском участке Марлоу заявил, что он взялся доставить рояль магарадже Нишапура. Марлоу задержан для следствия. Шеф полиции заявил, что сообщение для прессы будет сделано через двенадцать часов».

Из тьмы показалось лицо. Я пополз к нему, но было уже поздно. Солнце село, наступила темнота, и лицо растаяло. Исчезли стены, письменный стол, пол. Все исчезло, даже я сам.

Глава 20

Большая черная горилла, положив лапу на мое лицо, давила на него. Я оттолкнул гориллу и понял, что она старается помешать мне открыть глаза. Но я все-таки решил раскрыть их. Собравшись с силами, я с трудом стряхнул тяжелейший груз со своих век.

Я лежал распростертый на полу лицом вверх — положение, в котором я, в силу своей профессии, находился не раз. Лежал я в том же кабинете доктора Лагарди. То же кресло и письменный стол, те же стены. Кругом та же настороженная тишина.

Я с трудом встал на четвереньки и потряс головой. Она закружилась. Я дернул ею, и она перестала кружиться. Тот же пол, тот же стол, те же стены, только нет доктора Лагарди.

Я облизал пересохшие губы и издал какой-то невнятный звук, не привлекший ничьего внимания. Привстал на ноги, и меня зашатало из стороны в сторону, как дервиша: я был слаб, как старая прачка, робок, как синица, и ловок, как балерина с деревянной ногой.

Я добрался до письменного стола и рухнул в кресло Лагарди. Отдышавшись, я стал искать вокруг бутылочку с живой водой. После долгих поисков я обнаружил в стеклянном шкафчике пузырек с двумястами кубиками этилового спирта. Теперь осталось найти только стакан и немного воды. Ради этого стоило потрудиться. Я отправился к дверям приемной. В воздухе все еще стоял запах перезревших персиков. Проходя в дверь, я ударился о косяк, остановился и огляделся.

В этот момент из коридора до меня донеслись чьи-то шаги. Я в изнеможении прислонился к стене и прислушался.

Шаги были медленные, шаркающие, с долгими паузами между ними. Сперва мне показалось, будто кто-то крадется, потом я решил, что это идет очень усталый или слабый человек. Словно хилый, тщедушный старик пытается добраться до кресла.

Тут без всякой причины я вспомнил отца Орфамей. Я представил себе, как он с пустой трубкой в руке идет по террасе своего дома в Манхэттене, штат Канзас, как подходит к качалке, садится, оглядывает газон перед домом и наслаждается курением, не требующим ни спичек, ни табака, не соря пеплом. Я подвинул ему кресло и помог сесть в тени бугенвилии. Он поблагодарил меня улыбкой, откинулся на спинку кресла, и его ногти царапнули по ручкам.