— Вы были знакомы с Клаузеном, — начал я. — Он был умело заколот в шею ножом для колки льда. Это произошло в то время, когда я находился в том доме на втором этаже и разговаривал с мошенником, неким Хиксом. Он поспешил убраться оттуда, выдрав из регистрационной книги лист с именем Оррина Куэста. Позже, в тот же день, Хикса закололи тоже ножом для колки льда, в одном из отелей Лос-Анджелеса. Его комнату обыскали, но ничего не нашли. Мне повезло больше: я нашел то, что искали другие. Предположение первое: Клаузен и Хикс были убиты одним человеком, но, возможно, по разным причинам. Хикса убили, потому что он влез в чужой рэкет, а Клаузена из-за того, что он был трепливым пьяницей и мог знать убийцу Хикса. Ну как, пока убедительно?

Минутой позже он уже доставал из холодильника две баночки свежего пива, радуясь, что разговор с Бригстоком закончился на оптимистичной ноте. Все вполне могло сложиться по-другому. В последнее время так много разговоров подходило к той опасной черте, когда Холланд, Хендрикс или кто-нибудь другой повторяли одну и ту же фразу: «Тебе надо быть очень осторожным». Торн раздражался и недвусмысленно давал им понять, что они слишком впечатлительны; друзья же смотрели на него так, словно он лишь подтвердил их опасения.

— Меня это совершенно не интересует, — ответил Лагарди.

— Может, пообедаем на улице? — предложил Торн.

Хендрикс только-только подцепил кусочек с пеперони.

— Однако вы слушаете. Полагаю, по причине хорошего воспитания. О\'кей. Итак, что же я нашел? Фотографию одной кинозвезды, завтракающей в определенный день в одном голливудском ресторане, в обществе его владельца, в недавнем прошлом, вероятно, кливлендского гангстера. В тот день формально этот гангстер сидел в тюрьме, а его партнера и соперника по банде застрелили на Франклин авеню.

— Ты шутишь? На улице еще больше похолодало. Я молод, свободен и одинок. И что мне нужно меньше всего, так это сидеть на сквозняке и ждать, пока моя черепушка не станет размером с желудь. — Он подхватил свою коробку с пиццей и пошел в гостиную.

Почему он сидел в тюрьме? Потому что копам намекнули, кто он такой, а они предпочитают выставлять подобных молодчиков из города. Кто же сообщил им это? По моему убеждению, сам гангстер, который хотел убрать соперника, но так, чтобы убийство не пришили ему. Заключение в тюрьму дало ему прекрасное алиби.

Торн уже собирался крикнуть ему вслед, чтобы он поставил музыку, но потом передумал. Хендрикс, конечно, мог и схохмить по этому поводу, но его боль никуда бы не отступила. Какой альбом ни поставь, почти наверняка в нем попадется хотя бы одна неподходящая композиция; учитывая характер музыкальной коллекции Торна, это было немудрено. Проблема была — и ему неустанно твердили об этом все кому не лень — в самом музыкальном стиле кантри: слишком много песен о мертвых собаках и потерянной любви.

— Ваши предположения совершенно фантастичны, — заметил Лагарди.

— Включи телевизор, — прокричал он другу, отыскав выход из положения. — Посмотри, по «Скай» нет матча?

Он вышел в садик, чтобы занести назад в кухню стулья. Ночь стояла ясная, но не было никакой гарантии, что к утру не польет дождь. Он раздумывал над сказанным Бригстоку — что работа его не вдохновляет, пока не польется кровушка. Подумалось: а и вправду, сильно он огорчится, если труп (ведь многие обвиняли его в том, что он сам этого желает) все же «всплывет»? Он мог лишь молиться, чтобы тело, если уж оно появится, не оказалось телом Люка Маллена.

— Конечно. Дальше будет еще хуже. Копам ничего не удалось доказать в отношении гангстера, а кливлендская полиция им не заинтересовалась. Лос-анджелесским копам пришлось освободить его, но они не сделали бы этого, если бы видели тот снимок. Следовательно, эта фотография является сильным средством для шантажа. Ее можно применить как против бывшего кливлендского гангстера, так и против кинозвезды, рискнувшей появляться с ним в общественных местах. Разумный человек мог бы заработать на этом снимке целое состояние. Но Хикс был недостаточно умен.

Он поднял голову и увидел, как, мигая огнями и гудя, пролетел самолет. Небо цвета пыльной сливы было все усеяно звездами. Он внес стулья внутрь и закрыл дверь. Хендрикс уже вовсю «болел».

Предположение второе: этот снимок был сделан Оррином Куэстом, которого я разыскиваю. Он снял эту пару «лейкой» или «контаксом» без вспышки, так, что люди не подозревали об этом. У Куэста была «лейка», и он любил проделывать подобные вещи. В данном случае он действовал из корыстных мотивов. Каким же образом ему удалось сделать этот снимок? Ответ простой: кинозвезда была его сестрой, и он мог подойти и поговорить с ней. У Куэста не было работы, а в деньгах он нуждался. Очень похоже, что сестра дала ему немного денег и поставила условие, чтобы он оставил ее в покое. Она не хотела поддерживать связь со своей семьей. Это тоже фантастично, доктор?

Несмотря на боль в спине, скуку и мрачные мысли, настроение у Торна было отличное. По крайней мере, если сравнивать с недавним прошлым.

Лагарди мрачно смотрел на меня.

Все-таки приятно провести пару часиков с человеком, который — во всяком случае, сейчас — был в еще худшем положении.

— Не знаю, — медленно проговорил он. — Это открывает ряд интересных возможностей. Но почему вы рассказываете мне эту запутанную историю?

Он вынул из коробки сигарету, а другую перебросил мне. Я поймал ее. Это была толстая египетская сигарета, на мой вкус слишком крепкая. Я вертел ее в пальцах и глядел в темные грустные глаза доктора. Он закурил свою сигарету и нервно затянулся.

Конрад

— Теперь я введу и вас в рассказанную мной историю, — продолжал я. — Вы знали Клаузена, по вашим словам, профессионально. Я предъявил ему свою визитную карточку, где указано, что я частный детектив. Тогда он попытался позвонить вам, но был слишком пьян и не мог разговаривать. Я запомнил номер и позже сообщил вам по телефону о его смерти. Зачем? Если бы вы были чисты перед законом, то заявили бы в полицию о моем звонке. Но вы этого не сделали. Почему? Вы были знакомы с Клаузеном и с кем-то из его жильцов. Однако доказать этого я не смогу.

Мальчишка, вне всякого сомнения, смышленый. По правде сказать, немного зануда — да не все ли равно, если правит бал не он? Этот парнишка, скорее всего, сдал экзаменов в тысячу раз больше него самого, но сейчас это уже не имеет значения, верно? Ум мало что значит, когда у тебя на голове мешок.

Потому что здесь музыку заказывает он, Конрад.

Другое предположение: вы знали Хикса, или Оррина Куэста, или их обоих. Полиции Лос-Анджелеса не удалось установить личность бывшего кливлендского гангстера — давайте назовем его Стилгрейвом, — но кто-то мог это сделать, иначе ради этого снимка не стоило убивать людей. Вы никогда не практиковали в Кливленде, доктор?

В тот момент, когда эти слова складывались у него в уме, ему пришло в голову, как остроумно придумано: «играть на волынке» — стрелять из пистолета, «играть на баяне» — делать кому-нибудь укол наркотика.

— Конечно, нет.

Он всегда был высок и хорошо сложен, всегда следил за собой, но по-настоящему его никогда не уважали. По крайней мере, в юности. В те времена его финансы пели романсы, и не хватало чего-то во взгляде — чего-то такого, что заставляет людей воспринимать тебя серьезно, выдавливать улыбку и говорить: «Ладно, приятель, пусть будет по-твоему». Он хотел, чтобы хоть кто-нибудь сказал ему это — хотел еще с тех пор, когда облажался так, что не мог этого забыть. Это случилось уже несколько лет назад, но он помнил все до мельчайших подробностей. Будто смотрел фильм с самим собой в главной роли.

Голос Лагарди, казалось, доносился издалека. В глазах его было то же отсутствующее выражение. Он сидел неподвижно, держа во рту сигарету.

Задрипанный красный «Форд-Фиеста».

— В полиции есть целая комната адресных книг и справочников, — продолжал я. — Я могу проверить это, не выходя от вас… Наверняка несколько лет назад вы располагали приличным врачебным кабинетом в деловом районе, а теперь — эта жалкая практика в захудалом городишке, Наверное, вы хотели сменить фамилию, но не смогли из-за лицензии на практику. Кто-то должен был руководить этой игрой, доктор. Клаузен был ничтожеством-пьяницей, Хикс — дураком, а Оррин годился только на вторые роли. Но их можно было использовать. Вы лично не могли выступить против Стилгрейва, тогда вы бы остались в живых ровно столько времени, сколько нужно, чтобы крикнуть «мама!». Поэтому вам пришлось действовать с помощью пешек, вы подставляли их вместо себя и жертвовали ими по мере надобности. Ну как, мы достигли чего-нибудь?

Коротко стриженный гомик подрезал Конрада на светофоре: перестроился в его ряд, вместо того чтобы повернуть направо, как положено по правилам. Потом, в довершение всего, когда он надавил на клаксон, этот говнюк показал ему средний палец — и был тысячу раз прав!

Лагарди слегка улыбнулся и со вздохом откинулся на спинку кресла.

Поэтому он поехал вслед за ублюдком. Висел у него на хвосте, пролетев на скорости пятьдесят и даже шестьдесят миль в час по Далстону и Хакли — всю дорогу до Боу.[15] На улицах в этот утренний час были огромные лужи и очень мало машин — лишь ночные автобусы да какая-то полоумная разболтанная малолитражка-такси, двигавшаяся рывками.

— Есть еще одно предположение, мистер Марлоу, — почти прошептал он. — Вы круглый идиот.

«Фиеста» резко затормозила с тыльной стороны Виктории-парка. Парень вышел из машины и стал размахивать бейсбольной битой. Приближаясь к машине Конрада, он показывал все тот же неприличный жест, угрожающе вертел головой и громко вопил.

Я усмехнулся и полез в карман за спичками, чтобы закурить толстую египетскую сигарету.

Дальше все происходит, как в замедленной съемке. Начинает звенеть в ушах. Конрад чувствует, как неистово бьется сердце под курткой фирмы «Пуффа», но, когда он вылезает из машины и встречает взгляд, о котором так долго мечтал, он вовсе не чувствует страха — наоборот, испытывает прямо-таки наслаждение.

Дебил с битой до последнего явно не верит своим глазам, потому что бита дает ему преимущество, и, скорее всего, он не побоится пустить ее в ход. Это придает ему больше куража, чем следует. И тут он замечает направленный на него пистолет.

— К сказанному могу добавить, — напомнил я, — что сестра Оррина позвонила мне и сообщила, что он в вашем доме. Согласен, что каждый приведенный мной аргумент имеет свои слабые стороны, но любопытно, что все они фокусируются на вас.

Он обосрался. В буквальном смысле слова наложил в штаны, судя по выражению его лица, когда он медленно начал отступать. Убрал свою биту, поднял руки вверх: «Ладно, приятель, ничего же не случилось».

Я спокойно затянулся сигаретой. Лагарди наблюдал за мной. Вдруг его лицо заколыхалось и стало расплываться в воздухе, то удаляясь, то приближаясь. Я почувствовал стеснение в груди, а мой мозг перешел на черепаший шаг.

Конечно, пистолет был ненастоящим, но все равно его зауважали. Зауважали пистолет, не Конрада. Но какая разница! Не все ли равно? Чувство, охватившее Конрада, когда он снова садился в машину, было восхитительным. Он никогда ничего подобного не испытывал. И оно долго не проходило, бурлило в крови, когда он вихрем пролетал мило автобусов и несся сломя голову по лужам, в аккурат до того момента, когда двадцать минут спустя все полетело вверх тормашками…

— Что происходит? — услышал я свой невнятный голос.

Я стиснул ручки кресла и попытался встать.

В другом углу комнаты проснулся мальчик. Конрад догадался об этом по положению его тела, по тому, как он повернул голову, по тому, как натянулась материя на его лице.

— Что я, одурел, что ли? — пробормотал я, все еще держа во рту сигарету и затягиваясь.

— Есть хочешь?

«Одурел» было слишком слабым определением моего состояния.

Они долго спорили, вставлять ли в рот кляп, и в конце концов Аманда решила, что не надо. Это уже перебор. В любом случае, большую часть времени мальчишка находился под кайфом, и даже когда выходил из него, они коршунами налетали на него, если он пытался кричать.

Я встал, но мои ноги, казалось, были налиты цементом. Мой собственный голос доносился до меня, словно через ватную прокладку. Я отпустил ручки кресла и протянул руку к сигарете. Несколько раз промахнувшись, я наконец ухватился за нее, но на ощупь это была не сигарета, а слоновья нога с острыми когтями, вцепившимися в мою руку. Я тряхнул ею, и слон убрал ногу. Смутная, но громадная фигура встала передо мной, затем мул лягнул меня в грудь. Я сел на пол.

— Будешь что-нибудь?

— Немного цианида, — послышался чей-то голос. — Не роковую дозу, даже не опасную. Просто для успокоения…

Мальчишка молчал, хотя говорить был в состоянии. Просто прикинулся, что не слышит. По каким-то причинам он решил молчать — может, в знак протеста или еще зачем — как будто играл с ними в какую-то игру.

Пытался быть умнее их.

Я начал подниматься с пола. Приходилось ли вам когда-нибудь подниматься с пола, который делает мертвую петлю? Когда пол немного успокоился, я встал под углом в сорок пять градусов к нему, собрался с силами и пошел. На горизонте виднелось что-то похожее на надгробие Наполеона. Вполне подходящий объект, и я, шатаясь, направился к нему. Мое сердце билось часто и глухо, и мне было трудно дышать. Так бывает после беготни на футбольном поле, когда кажется, что ты никогда уже не сможешь вздохнуть. Никогда, никогда…

СРЕДА

Потом надгробие Наполеона превратилось в плот, качающийся на волнах, а на плоту стоял человек. Он был чем-то знаком мне. Я направился к нему и ударился плечом о стену. Голова моя закружилась, и стал отчаянно цепляться за что попало, чтобы удержаться на ногах. Под руку мне подвернулся только ковер. Как я очутился на полу, не знаю — это тайна. Я пополз по ковру, не чувствуя ни ног, ни рук. Я полз к темной деревянной стене, а может, к мраморной. Передо мной снова возвышалось надгробие Наполеона. Что такого я сделал ему, за что он обрушивает на меня свое надгробие?

Глава четвертая

— Нужно выпить воды, — сказал я.

Я прислушался к эху, но его не было. Может быть, я ничего не говорил, а только подумал? Цианид — вот о чем стоит подумать, пока ползешь по тоннелю. Он сказал: «Не роковая доза». О\'кей, значит, это была всего лишь милая шутка. Так сказать, полуроковая доза.

Отец пристрастился являться к Торну под утро.

«Частный сыщик Филип Марлоу, возраста тридцати восьми лет, с подмоченной репутацией, был вчера вечером задержан полицией в подземном тоннеле с роялем на спине. На допросе в полицейском участке Марлоу заявил, что он взялся доставить рояль магарадже Нишапура. Марлоу задержан для следствия. Шеф полиции заявил, что сообщение для прессы будет сделано через двенадцать часов».

Из-за боли в спине уже где-то с пяти часов утра ему не спалось. Он лежал в темноте, в единственно удобной позе, какую мог найти, — подтянув колени к груди, — и думал о своем отце. Время от времени ему удавалось вновь погрузиться в сон, и тогда их неожиданные встречи становились более странными, более драгоценными — отец неизменно снился ему в эти час-два перед тем, как надо было вставать.

Из тьмы показалось лицо. Я пополз к нему, но было уже поздно. Солнце село, наступила темнота, и лицо растаяло. Исчезли стены, письменный стол, пол. Все исчезло, даже я сам.

В снах сына Джим Торн являлся, находясь на последней стадии болезни Альцгеймера, где-то за полгода до того, как он погиб в огне. Это так похоже на отца, думалось Торну: он всегда был таким несговорчивым, таким кровожадным. Почему бы ему не являться во снах еще молодым мужчиной? Или, по крайней мере, человеком, чей разум еще не слетел с катушек? Вместо этого отец являлся ему разозленным и сквернословящим, теряющим нить разговора, рассеянным, взбешенным и потерянным.

Глава 20

Большая черная горилла, положив лапу на мое лицо, давила на него. Я оттолкнул гориллу и понял, что она старается помешать мне открыть глаза. Но я все-таки решил раскрыть их. Собравшись с силами, я с трудом стряхнул тяжелейший груз со своих век.

Беспомощным…

Я лежал распростертый на полу лицом вверх — положение, в котором я, в силу своей профессии, находился не раз. Лежал я в том же кабинете доктора Лагарди. То же кресло и письменный стол, те же стены. Кругом та же настороженная тишина.

Частенько старик лишь сидел на краешке кровати Торна и жаждал начать расспросы. Так он вел себя перед смертью. Наплевательское отношение к хорошим манерам соседствовало с зацикленностью на пустяках, каталогах и викторинах.

Я с трудом встал на четвереньки и потряс головой. Она закружилась. Я дернул ею, и она перестала кружиться. Тот же пол, тот же стол, те же стены, только нет доктора Лагарди.

— Назови десять самолетов-истребителей Второй мировой войны! Какие три пресные озера самые большие на Земле?

Я облизал пересохшие губы и издал какой-то невнятный звук, не привлекший ничьего внимания. Привстал на ноги, и меня зашатало из стороны в сторону, как дервиша: я был слаб, как старая прачка, робок, как синица, и ловок, как балерина с деревянной ногой.

Я добрался до письменного стола и рухнул в кресло Лагарди. Отдышавшись, я стал искать вокруг бутылочку с живой водой. После долгих поисков я обнаружил в стеклянном шкафчике пузырек с двумястами кубиками этилового спирта. Теперь осталось найти только стакан и немного воды. Ради этого стоило потрудиться. Я отправился к дверям приемной. В воздухе все еще стоял запах перезревших персиков. Проходя в дверь, я ударился о косяк, остановился и огляделся.

Перейдя к другому тесту, он вводил варианты ответов:

В этот момент из коридора до меня донеслись чьи-то шаги. Я в изнеможении прислонился к стене и прислушался.

— Из-за чего начался пожар, в котором я погиб? (А) — случайно, (Б) — в результате поджога.

Шаги были медленные, шаркающие, с долгими паузами между ними. Сперва мне показалось, будто кто-то крадется, потом я решил, что это идет очень усталый или слабый человек. Словно хилый, тщедушный старик пытается добраться до кресла.

За этим следовал вопрос, на который Торну было ответить легче:

Тут без всякой причины я вспомнил отца Орфамей. Я представил себе, как он с пустой трубкой в руке идет по террасе своего дома в Манхэттене, штат Канзас, как подходит к качалке, садится, оглядывает газон перед домом и наслаждается курением, не требующим ни спичек, ни табака, не соря пеплом. Я подвинул ему кресло и помог сесть в тени бугенвилии. Он поблагодарил меня улыбкой, откинулся на спинку кресла, и его ногти царапнули по ручкам.

— Кто виноват? (А) — ты, (Б) — ты.

Ногти действительно царапали дерево, но это был реальный, а не воображаемый звук. Он доносился из-за закрытой двери приемной, ведущей в коридор. Это было еле слышное царапанье, будто в дверь скребется котенок. Что ж, Марлоу, ты старый друг животных, так пойди и впусти его. Я двинулся, хватаясь за вещи. Царапанье прекратилось.

Обычно именно в этот момент Торн просыпался, и некоторое время вопрос не выходил у него из головы. Вызываемое им чувство было хорошо известно Торну, однако он затруднился бы дать ему точное определение. Не то чтобы стыд — пожалуй, лишь тень стыда. Как человеческие отношения, которые «переживают не лучшие времена», уже стали ущербными и рано или поздно проявятся в полной мере. Торн, как автомат, совершал утренний ритуал — душ, завтрак, одевание, — пока память о сновидении не исчезала. Он чувствовал, как вода щиплет его кожу, когда он брился, а сухой завтрак во рту превращается в уголь.

Бедный котенок. Мое сердце бешено колотилось, что же касается легких, то мне казалось, будто они пролежали года два, забытые, на складе.

Вчера поздним вечером он усадил Фила Хендрикса в мини-кеб. Как обычно, он предложил ему диван, но Хендрикс захотел поехать домой. Выпендреж по поводу того, чтобы прогуляться в поисках достойной замены его дружку, длился недолго. Пиво смыло всю его браваду, к концу долгого вечера его глаза опять были полны слез, и он отчаянно желал оказаться дома, на случай, если Брендон решит вернуться.

Я взялся за ручку двери, а потом сообразил, что сначала нужно было вынуть пистолет. Но я уже держался за ручку, а делать сразу два дела в моем состоянии было не под силу. Поэтому я повернул ручку и открыл дверь.

Торн отправился в кухню, стоя съел тост с повидлом, слушая лондонское радио и ожидая, пока подействует утренняя доза болеутоляющего.

Там стоял мужчина, цеплявшийся за косяк белыми, восковыми пальцами. Он смотрел на меня ничего не видящими серо-голубыми глазами. Из его рта струйка крови стекала по подбородку. Внизу, на полу, уже собралась небольшая лужица.

До годовщины смерти отца оставалось пять недель.

Я не знал, куда его ранили, решил, что в легкое. Его нижняя челюсть задрожала; казалось, что он хочет говорить, но так ничего и не сказал.

На улице стал накрапывать дождик, по радио ведущий пытался вставить хоть словечко в нескончаемый монолог некой слушательницы, которая разглагольствовала об ужасающем состоянии столичных железных дорог.

Оторвав пальцы от косяка, он сделал шаг, но ноги не держали его, разъезжаясь в стороны. И он стал падать вперед, я поспешил подхватить его. В этот момент он судорожно взмахнул правой рукой, и она опустилась на мою спину. Почувствовав жгучую боль между лопаток, как от укуса пчелы, я выронил пузырек со спиртом, и в то же время еще что-то со стуком упало на пол и откатилось к плинтусу.

Он решил, что позвонит тетушке Эйлин — младшей сестре отца — и Виктору, лучшему другу старика. Возможно, они соберутся вместе, выпьют, помянут.

Они в семье никогда не были близки, и это так совершенно по-английски — сблизиться после потери. Однако, как бы там ни было, он все же сильно нуждался в этом сближении: ему было просто необходимо соизмерить свое горе с горем других. Ему требовалось побыть с людьми, которые могли бы поговорить с ним достаточно откровенно, не осторожничая.

Стиснув зубы, я пытался удержать умирающего, но он был невероятно тяжел, и мы оба свалились на пол. Стоя на коленях, я перевернул его на спину и прислушался к его дыханию, Он дважды вздохнул спокойно и безмятежно, потом затих.

По радио дозвонившийся в студию мужчина уверял, что предыдущая слушательница — властолюбивая грубиянка, но в одном она права: дороги — дерьмо.

В этот момент его лицо невероятно изменилось: стерлись все невзгоды и возраст, и появилось выражение глубокого внутреннего покоя. Даже уголки глаз слегка приподнялись в плутовской усмешке, хотя я был убежден, что при жизни такая усмешка была не свойственна Оррину П. Куэсту.

Торн подумал о том, как там Маллены. Потеря близкого человека и полная неизвестность относительно того, что же с ним на самом деле произошло, — вероятно, худшая из потерь. Маллены старались держать себя в руках, не позволяли эмоциям чересчур разойтись. Он тут же подумал: «Как странно, что одно и то же слово имеет такие разные значения — утратить контроль над собой и расторгнуть брак».

Я подошел к окну и увидел, что перед «Домом упокоения Гарленда» сформировалась новая похоронная процессия. Улица была запружена автомашинами. Люди медленно шли по дорожке мимо розовых кустов к часовне, мужчины заблаговременно снимали шляпы.

Он накладывал еду в миску Элвис, когда зазвонил телефон. И хотя кодеин еще не слишком подействовал, одного звонка Портер было достаточно, чтобы он забыл о боли, которая пульсировала в нижней части ноги и отдавала в стопу.

Теперь они могут быть совершенно уверены, что Люка Маллена похитили. Кто бы ни удерживал парня, он наконец решил выйти на связь.

Опустив занавеску, я поднял пузырек со спиртом, протер его носовым платком и поставил на стол. Спиртное мне уже не требовалось. Когда я нагибался, боль между лопатками напомнила мне, что надо поднять кое-что еще — предмет с круглой белой деревянной ручкой, лежащий возле плинтуса. Это был нож для колки льда с заостренным лезвием, длиной не больше семи сантиметров. Я поднес его к свету и посмотрел на острый, как игла, кончик: на нем могла остаться моя кровь. Я коснулся острия — крови не было.



Я протер нож носовым платком и вложил его в восковую руку мертвеца. Правда, это выглядело чересчур нарочито. Я встряхнул его руку, чтобы кисть естественней лежала на ковре. Потом хотел было обыскать карманы Куэста, но подумал, что это, наверное, кто-нибудь уже сделал до меня.

В окружном управлении, под красным флагом в углу, установили экран, а вокруг наспех сдвинули стулья. Сотрудники других отделов прекратили разговаривать, стояли не шевелясь или продолжали работать молча, а все сотрудники отдела по расследованию похищений столпились вокруг экрана и смотрели видеокассету, которую рано утром обнаружили у двери дома Малленов.

В панике я схватился за свои карманы: все было на месте, даже «люгер» в плечевой кобуре. Я вынул его и понюхал дуло, хотя и без этого догадывался, что стреляли не из него. Получив пулю из «люгера», Куэст не сделал бы ни шага.

Когда запись закончилась, Портер, не сказав ни слова, перемотала пленку, и они просмотрели ее еще раз.

Я обошел лужицу крови и выглянул в коридор. В доме воцарилась настороженная тишина. Кровавый след привел меня в комнату, служившую рабочим кабинетом. Там стояли кушетка и письменный стол, было много книг и медицинских журналов. В пепельнице лежало пять толстых окурков. Около ножки кушетки что-то блеснуло — это валялась стреляная гильза из пистолета тридцать второго калибра. Вторую такую же гильзу я нашел под столом и положил их в карман.

— Излишне говорить, что оригинал записи отправлен криминалистам на экспертизу, — сообщила Луиза. — Они обещали быстро обработать ее вместе с конвертом, в котором ее прислали, и дать ответ.

Затем я поднялся на второй этаж, где находились две спальни. В одной из них я обнаружил пепельницу с окурками доктора Лагарди, в другой — скудный гардероб Оррина Куэста.

Криминалистический отдел Главного управления Столичной полиции работал со всеми сорока тремя полицейскими управлениями в Англии и Уэльсе. В нем проводились экспертизы огнестрельного оружия, волокон, ядов и иных отравляющих веществ, развернутый анализ крови, исследовались образцы наркотических веществ и всевозможных тканей. Лабораториям отдела, находящимся на набережной Виктории, обычно требовалось где-то около недели, чтобы провести экспертизу отпечатков пальцев или сделать анализ ДНК. Запрос особой важности существенно ускорял процесс: если повезет, они получат ответ через день, во всяком случае, относительно того, что касалось отпечатков.

Костюм и пальто аккуратно висели в шкафу, рубашки, носки и белье так же аккуратно были разложены в ящиках комода, в одном из которых, под рубашками, я наткнулся на «лейку».

— Думаю, нам это не слишком поможет, — сказала Портер. Она указала рукой на экран. На нем застыло изображение приближающегося к Люку Маллену мужчины, лица которого видно не было. В одной руке он держал мешок, в другой — шприц. — Похоже, они знают, что делают.

Оставив все на своих местах, я вернулся в комнату, где лежал мертвец, равнодушный ко всему на свете. Я стер отпечатки своих пальцев с нескольких ручек, в нерешительности остановился около телефона, но не дотронулся до него. Тот факт, что я был жив и разгуливал, — надежное указание на то, что добрый доктор Лагарди никого не убивал. Люди продолжали стекаться к похоронному бюро, внутри которого рыдал орган.

— А что может быть в шприце? — спросил Холланд. Один из детективов, стоявших передним, — рослый шотландец с короткой косичкой — обернулся.

Я вышел из дома и сел в машину: надо подальше держаться от Вайоминг-стрит. Ехал я медленно, наполняя легкие воздухом, но так и не мог надышаться.

— Рофипнол или диазепам. В общем, любой препарат бензодиазепинового ряда.

Перед последней аптекой Бэй-сити я затормозил. Пришло время произвести свой очередной анонимный телефонный звонок. «Алло, ребята, приезжайте и забирайте труп. Кто говорит? Один счастливчик, которому везет на трупы. К тому же скромный. Не хочу, чтобы в связи с этим делом упоминалась моя фамилия».

— А как им удалось его достать?

Я заглянул в витрину аптеки. Там девушка в раскосых очках читала журнал. Она напомнила мне Орфамей, и что-то сжало мое горло.

— С помощью компьютера и кредитной карточки. Сейчас это до смешного просто. На прошлой неделе закрыли сайт, на котором продавался набор из пузырька с кетамином и парочки шприцев в красивом кожаном футляре. Выставили этот «комплект для гарантированного соблазнения» за 19 фунтов 99 пенсов.

Я включил сцепление и проскочил мимо телефона. Она имела право узнать обо всем раньше полиции. Я и без того в этом деле уже не раз нарушал правила.

— Неужели он не понимает, что делает, если постоянно держит мальчишку на антидепрессантах?

Торн прислушивался к обмену репликами, но сам не сводил глаз с экрана телевизора, с застывшего, слегка искаженного изображения мальчика и мужчины, который держал его в заложниках. В глазах у парня читался страх. Страх сковал все его естество, хотя, конечно, ради родителей он и старался храбриться. Но эта маска тут же спала, когда к нему стал приближаться мужчина.

Шотландец покачал головой:

— В Сети даже учат, как колоться. Там полным-полно разных самоучителей. Что колоть, в каких дозах…

— Знаете по собственному опыту? — произнес Торн.

После этих слов повисла продолжительная пауза.

Затем обсудили и распределили задачи. Оперативникам не на что было особенно опираться — часть номерного знака машины, то ли синей, то ли черной, да несколько свидетелей, которые видели, как Люк садился в эту машину.

Портер подождала, пока большая часть сотрудников ее группы получит задание, а те немногие, кто не получил, не отнесут назад стулья и не примутся за работу. Потом она обсудила с Торном и Холландом их задачи.

Глава 21

— Я сегодня днем поеду в школу, — сказала она. — Не знаю, кто из вас лучше находит язык с подростками…

Я остановился возле двери своего кабинета с ключом в руке, потом бесшумно подошел к другой двери — той, которую никогда не запираю, — и прислушался. Возможно, в приемной меня уже ожидала Орфамей в новых раскосых очках, с маленьким влажным ртом, жаждущим поцелуев. Я сообщу ей жестокую новость и она навсегда исчезнет из моей жизни.

Холланд первым подал голос, чувствуя тяжелый, долгий взгляд, которым наградил его Торн.

Не уловив никаких звуков, я отпер кабинет и вошел. С собой я захватил почту и свалил ее на письменный стол, но в ней не оказалось ничего интересного. Я выглянул в приемную — никого. На полу у моих ног лежал сложенный листок бумаги. Очевидно, его подсунули под дверь. Я поднял его и развернул.

— Я поеду в школу.


«Пожалуйста, позвоните мне домой. Это очень важно. Нам нужно увидеться».


— Том, а вы?

— Я подумал, а не перекинуться ли парочкой слов с бывшими сослуживцами Тони Маллена? Покажу им список. Посмотрим, может, у них память лучше, чем у Маллена.

Записка была подписана буквой «Д».

Вчера вечером Маллен вручил им список тех, кто мог бы затаить на него обиду.

— Да, подумать здесь есть над чем, — заметила Портер.

Я набрал номер коммутатора Шато Берси и попросил соединить меня с мисс Гонзалес.

Торн чувствовал, что она права, но у него все же были сомнения.

— Я предполагал, что он будет более… обширным. Если бы украли моего сына, без всякой видимой причины, я бы указал всех, кто хоть раз косо взглянул на меня.

Маллен включил в список лишь пятерых. Пять мужчин, которые, возможно, когда-то имели причины желать ему зла или хотели причинить вред. За считанные минуты всех пятерых прогнали по базе данных полиции, и поскольку след одного обрывался в Австрии, другого — в Паркхерсте,[16] третьего — на кладбище «Кензал-грин», список сократился до двух.

— Кто ее спрашивает? Минутку, мистер Марлоу.

Портер хватала бумаги со стола, мелочи из ящика и смахивала все в сумку.

— Перед тем как отправиться в школу, я все-таки заеду к Малленам. Мало ли что — может, он подумал и вспомнил за ночь еще пару имен.

Она взяла свой мобильный телефон и прикрепила его к поясу, потом бросила в сумочку еще одну трубку. Года полтора назад «радиоволна» накатила и на полицию — каждому оперативному сотруднику был выдан телефон. Это было весьма хитроумное изобретение: телефон и рация «в одном флаконе», с таким радиусом действия, который впервые позволил полицейским связываться с коллегами в любой точке Соединенного Королевства одним нажатием клавиши. Однако, несмотря на море тут же изданных строгих директив, многие полицейские предпочитали пользоваться собственными телефонами. Возможно, они были и не такими крутыми, зато, как правило, меньше и легче, а главное, в них не было встроенной Джи-Пи-Эс. Таинственным образом огромное количество этих технически современных служебных радиотелефонов терялось, или же полицейские «забывали» их дома, если не хотели, чтобы сотрудники на пульте управления постоянно знали об их точном местонахождении.

— Алло, — сказала Долорес.

Торн с интересом отметил, что радиотелефон Портер, когда она бросала его в сумочку, был выключен.

— Сегодня акцент заметней, чем вчера.

В этот момент появился начальник отдела Барри Хигнетт — уроженец Нортумберленда, человек с тихим голосом и несколькими лишними килограммами веса. Размахивая кипой бумаг, он сообщил, что ему необходимо переговорить с Портер минут пять, пока она не исчезла. Хотя Хигнетт встретил Торна и Холланда поначалу холодно, сейчас он воспользовался возможностью поприветствовать их еще раз и прибавил, что в его отделе такое деликатное дельце никому не по зубам.

Хигнетт подвел Портер к ближайшему столу и разложил перед ней бумаги. Холланд минуту наблюдал за ними, потом отвернулся и, понизив голос, спросил у Торна:

— Ах, это вы, амиго! Я так долго ждала в вашей забавной конторе. Вы можете приехать и поговорить со мной?

— Ты хотел поехать в школу?

Торн непонимающе посмотрел на него, как будто тот говорил по-китайски:

— Нет, я жду звонка.

— Что-о?

— Я имею в виду, вместе с Портер? — Дейв еще больше понизил голос. — Мне просто показалось, что ты был несколько раздосадован, когда я сказал, что поеду с ней в школу.

— Так, может быть, мне приехать?

— Не валяй дурака! — ответил Торн.

Когда Портер закончила с Хигнеттом, она договорилась с Холландом встретиться с ним через пару часов прямо в школе. Затем Торн начал спускаться с ней вниз по лестнице.

— А в чем дело?

— «Они довольно неплохо относятся ко мне», — тихо повторил Торн, кивнув проходившему мимо офицеру, с которым ему приходилось пару-тройку раз сталкиваться по службе. — Так сказал Люк в этой записи.

Он вспомнил тот напряженный момент, когда из-за камеры появилась фигура со шприцем. Картинка задергалась — было понятно, что камеру держали в руках, а не установили на штатив. И не важно, что Люк сказал, а о чем умолчал — в тот самый момент стало ясно, что его похитил не один человек. Следовательно, имеет место похищение несовершеннолетнего группой лиц по предварительному сговору.

— Это не телефонный разговор.

— Думаете, их двое? Или больше?

— Если двое, готова биться о заклад, что второй похититель — та самая женщина, с которой видели Люка.

— Приезжайте.

— А такое часто случается? Что мужчина и женщина действуют в паре?

— Несколько раз я сталкивалась с подобным, — ответила Портер. — По вполне понятным причинам женщины чаще всего участвуют в самом похищении. Они вызывают доверие.

Я положил трубку и стал ждать звонка, но телефон молчал. Я подошел к окну. На бульваре бурлила толпа. Из соседнего магазина доносился запах кофе. Я снова уселся за стол. Время шло, а я так и сидел, ссутулившись и держась рукой за подбородок. Я смотрел на стену и мысленно видел перед собой умирающего Оррина Куэста с коротким ножом в руке. Голливуду удается то, что не под силу никому на свете. Один он может сделать блестящую кинозвезду из вульгарной шлюхи и сексуального героя-любовника из верзилы шофера. Полуграмотную буфетчицу он превращает в международную куртизанку, до того пресытившуюся мужьями-миллионерами, что для разнообразия она отдается грузчику в пропахшей потом рубашке.

— Согласен.

Голливуд сумел даже за несколько месяцев превратить провинциального педанта, каким был Оррин Куэст, в убийцу-садиста.

По вполне понятным причинам.

Торн недоумевал: «Ну почему, почему так многих громких дел, в которых фигурируют эти самые очевидные причины?» Факт, однако, был налицо. Хиндли всегда ненавидели больше, чем Брэди. Максин Карр — несмотря на то что суд признал ее невиновной даже в недонесении об убийстве ее женихом двух девушек, — была, если хотите, более порочна, чем сам убийца.

Долорес приехала через десять минут. Услышав стук двери, я вышел в приемную: там была она, американская Гардения. Выглядела она ошеломляюще.

— Кое-кто из ребят заявлял, что они и раньше видели их вместе, ведь так? — спросил Торн. — Люка и эту женщину. Ей нужно было время, чтобы завоевать его доверие.

— И ей это удалось, — заметила Портер. — Кстати, до сих пор так и не последовало даже намека на требование выкупа. И речи нет о том, чтобы кому-нибудь заплатили.

Как и вчера, она была вся в черном, но на этот раз не в бриджах, а в строгом черном костюме и шляпе из черной соломки. Под жакетом была белая шелковая блузка, на фоне которой ее шея казалась особенно смуглой и нежной. Губы Долорес были алые, как новенькая пожарная машина.

— Я долго прождала вас и не успела позавтракать, — заявила она.

«Возможно, это будет на следующей кассете», — думал Торн, пока они спускались в вестибюль и направлялись к вращающимся дверям. И все-таки его больше заботил вопрос «каким образом», а не «почему». Он представлял себе некую женщину, которая сближается со своей жертвой; улыбается, берет за руку, всегда проявляет внимание. Торн считал, что она сумела вызвать полное доверие мальчика; и вот в одночасье это доверие было подорвано. Он вспомнил кривоватую улыбку, когда мальчишка на экране изо всех сил старался шутить. Он вспомнил, каким пустым был его взгляд. Интересно, сможет ли Люк Маллен после происшедшего доверять людям?

— А я уже позавтракал, — ответил я. — Цианидом. Очень питательно. Я только что перестал синеть.

Все утро, не прекращаясь, моросил дождь, но на улице у входа все равно толпилось много людей. Парень с девушкой, пристроившись на соседних бетонных столбиках, ели бутерброды. Ряды таких столбиков были установлены вокруг многих общественных зданий в городе, они должны были якобы обезопасить их от взрыва припаркованных автомобилей. Торн всегда думал про себя: может, некоторые террористические группировки тайно финансируются компаниями, производящими цемент? Он поделился своей теорией с Портер, и на минуту они остановились, чтобы оценить шутку — дальше Торну нужно было к станции метро у Сент-Джеймсского парка, а Портер — к подземному гаражу Ярда.

— Мне сегодня не до шуток, амиго.

— Насколько вас это беспокоит? — спросил он. — Я имею в виду то, что никто не требует у Малленов денег? Никто ничего не просит…

— А я и не шучу. Прошу в кабинет.

— Знаю по опыту: в таких делах ничего нельзя предсказать. Но, вы правы, это чертовски странно.

Мы вошли и сели.

— Люк находится у них уже четыре дня.

— Вы всегда носите черное? — поинтересовался я.

— Четыре дня и пять ночей. Вспомните, мы волновались, что они не выходят на связь — и они вышли.

— Да. Это составляет волнующий контраст, когда я раздеваюсь.

Торн стал застегивать на пуговицы свою кожаную куртку.

— Неужели вы всегда говорите, как шлюха?

— Что-то не дает мне покоя, — признался он. — Что-то на кассете.

— Вы плохо знаете шлюх, амиго. Они, как правило, распектабельны, за исключением, конечно, самых дешевых.

— Что?

— Хотел бы я это знать! Но что-то там не так — в его словах или в том, как он говорил.

— Спасибо за информацию, — сказал я. — Итак, о каком неотложном деле вы хотели со мной поговорить? Отправиться с вами в постель — не такое уж неотложное дело. Оно может подождать.

— Ничего, надеюсь, вы поймете.

— Может быть.

— Вы сегодня в плохом настроении?

— Это старость, приятель. Альцгеймер не за горами.

— Да.

Торну с трудом удалось выдавить улыбку.

Долорес вынула из сумочки длинную коричневую сигарету, зажала ее в золотых щипчиках и ждала, что я дам ей огня. Я этого не сделал, и она сама прикурила от золотой зажигалки.

— Встретимся у Аркли, — сказал она. — Посмотрим, как они там, договорились?

— Договорились. — Он сделал шаг по направлению к метро, потом обернулся: — А что выдумаете о Маллене?

Держа сигарету рукой в длинной черной перчатке, она серьезно смотрела на меня бездонными черными глазами.

— Мне кажется, ему следует помнить, что он больше не полицейский.

— Вам бы хотелось лечь со мной в постель?

Торн застегнул верхнюю пуговицу куртки и засунул руки в карманы. Он размышлял о памяти — отличной и дырявой. Думал о том, что его воспоминаниям о тех годах, когда он еще не стал полицейским, уже не хватало места; их забивали менее приятные воспоминания.

— Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы пораньше выйти в отставку? — поинтересовался он.

— Большинству мужчин хотелось бы. Впрочем, оставим секс в покое.

— Бывало. А вы?

— В кое-какие моменты я всерьез подумываю об этом.

— Я не провожу резкую границу между сексом и бизнесом, — спокойно заявила она. — Вам не удастся задеть меня. Секс — это сеть, в которую я ловлю простаков. Некоторые из них полезны и щедры. А один даже оказался опасным.

— В какие? — уточнила Портер.

— Когда мне не спится…



Она замолчала.

Тони Маллен потянулся к холодильнику за бутылкой, потом через стойку бара — за бокалом и плеснул себе изрядно вина. Он подошел к дочери, которая делала себе бутерброд, погладил ее по голове.

Никто из них не произнес ни слова с тех пор, как он пару минут назад вошел в кухню. Они продолжали молча стоять, занимаясь каждый своим делом, пока Джульетта Маллен не подхватила свою тарелку и не вышла из кухни.

— Вы ждете, чтобы я сказал вам, что знаю, о ком идет речь? Извольте; знаю.

Он прислушался к шагам дочери на лестнице, к скрипу и щелчку двери ее спальни и к музыке, которая на несколько секунд, в промежутке между двумя последними звуками, вырвалась наружу. Он напрягся, когда услышал бормотание Мэгги, и хотя не мог разобрать слов, прекрасно знал, что где-то в одной из комнат его жена с головой погружена в беседу. Мэгги по понятным причинам не занимала домашний телефон, но где бы она ни находилась, к ее уху был прижат сотовый телефон. Со всеми — родственниками, друзьями, со всеми, кто хотел ее слушать и притворялся, что понимает происходящее, — она готова была до бесконечности делиться своим горем.

— Вы можете доказать, кто он такой на самом деле?

Он же открывал рот лишь в крайнем случае. Он отвечал, когда его спрашивали. Все остальное время он молчал. Они всегда вели себя так, если случалась беда, если их семье так или иначе что-то угрожало. Он уходил в себя, все переживал в себе, молча рассматривал возникшую проблему со всех сторон, пока другие кричали и причитали. Люк тоже был таким: никогда не впадал в истерику. Мэгги же была из тех, кто не умеет скрывать своих чувств, а что творилось в головке Джульетты, никто сказать не мог.

— Вероятно, нет. Во всяком случае, копы не смогут.

Тони считал, что такое его поведение шло не от холодности и не от желания соблюдать внешние приличия, а от въевшейся в кровь привычки — ужасно старомодной! Он полагал, что им всем стало бы намного легче, если бы они сели за стол и открылись друг другу, но в их семье так было не принято, он не привык к такому — себя не переделаешь.

— Копы не всегда выдают все, что им известно, — презрительно заметила она. — И не всегда доказывают то, что могут доказать. Полагаю, вы знаете, что он в феврале сидел в тюрьме?

Маллен гладил пальцами гладкую и холодную поверхность стойки бара и думал о детективе Томе Торне. Этот наглец достал его, даром что был старшим по званию среди присутствующих, да к тому же обаятельным. Тони был благодарен Джезмонду, что тот выделил еще людей, но за Торном нужен глаз да глаз. Полицейский такого типа — «слон в посудной лавке» — с подобными делами не справится. Сам он будет вести себя разумно, чтобы освободить сына, и не станет возражать против требований полиции, но и не будет ломать голову над именами в этом чертовом списке.

Маллен допил бокал и подумал о том имени, которое он не упомянул в списке. Он убеждал себя, что это не имеет значения; что это не противоречит логике вещей; что он сделал это по понятным причинам. Может быть, по довольно глупым причинам, но они оправдывали эту малюсенькую невинную ложь.

— Знаю.

Он хотел вычеркнуть из памяти человека, которому это имя принадлежало, но тот не выходил у него из ума. В конце концов, это имя стало ему ненавистно. Но этот человек, как ему было прекрасно известно, не имел ни малейшего отношения к исчезновению его сына — а только это имело значение при составлении списка. Он не имел отношения ни к тем, кто удерживал Люка, ни к месту его пребывания, ни к тому, чего они хотели. Тогда кому повредит, если он опустит одно имя?

Маллен еще минуту-другую прислушивался, потом вернулся к холодильнику.

— Вас не удивило, что он не пожелал освободиться под залог?

Кому это может навредить?

Аманда

— Я не знаю, в чем его обвиняли. Если его арестовали как свидетеля…

Пакет. Всему виной — обыкновенный пластиковый пакет, и он продолжал свое черное дело, если не врут всякие психиатры и социальные работники.

— Вам не кажется, что при желании он мог бы изменить обвинение на другое, при котором можно освободиться под залог?

Наверное, один из тех дешевеньких полосатых пакетов, какие всегда можно купить в открытых до поздней ночи супермаркетах и дерьмовых лавчонках. Шофер второй машины не заходил так далеко, чтобы описывать этот пакет в суде под присягой. Но именно так она все себе и представляла: пакет перепорхнул через улицу прямо на лобовое стекло, там ветер задержал его на секунду — и все! Этого хватило, чтобы ослепить водителя и заставить его свернуть в сторону. Бесформенный клочок полиэтилена — из-за него потерявшая управление машина въехала в серебристый «мерседес», двигавшийся по встречной полосе. Этот клочок при столкновении взмыл вверх, как дым, а ее отец вылетел через лобовое стекло на асфальт.

Такой кошмар — из-за такой ерунды. Из-за легковесной дешевки…

— Я не задумывался над этим, — солгал я. — Я незнаком с этим человеком.

Парня накачали снотворным, сняли пакет с головы, и Конрад задремал в соседней комнате. День был в разгаре, но у них обоих биологические часы уже давно сбились. Шторы были постоянно опущены; за окном могло быть утро, день, вечер. Да ладно, не больно важно. Разве что скучно. Они должны были сидеть на месте и не высовываться до поры до времени — пока не увидят, куда ветер дует.

— Вы никогда не встречались с ним? — небрежно спросила она, слишком небрежно.

Когда она возвращалась мыслями к тому, что произошло с ее отцом, — а такое случалось нередко — она никогда не думала о водителе той, другой машины: неприметном и кричащем за рулем автомобиля; дающем показания под стражей; ковыляющем по ступенькам здания суда под проклятья ее матери. Вместо этого она думала — понимая, насколько это неразумно, — о человеке, который продал тот пластиковый пакет. О человеке, который положил в него фрукты, или рыбу, или еще какую хрень, и слова-то доброго не стоящую; а также обо всех руках, через которые прошел пакет, прежде чем его в конце концов не выбросили в сточную канаву. Она думала о тех людях, которые никогда не узнают, какую роль сыграли в смерти ее отца. Она представляла себе их лица. Она каждому придумывала жизнь, семью, чтобы эту жизнь наполнить. А в безрадостные моменты, каких было немало, она забирала жизнь одного из членов этой семьи и наблюдала, как чья-то ею придуманная жизнь разлетается на куски.

Она прошла в другой конец комнаты, в угол спальни, где лежал портативный проигрыватель компакт-дисков, сделала музыку немного погромче, чтобы заглушить дыхание мальчишки. Достала из сумочки то, что хотела, и опустилась на пол.

Я не ответил. Она коротко рассмеялась.

Они снова поругались — Конрад, как обычно, говорил тем тихим раздраженным голосом, который приберегал для нотаций о наркотиках. Он сказал, что ей нужна ясная голова. Она возразила, что ей просто необходимо немного взбодриться — из-за чрезмерного нервного напряжения, в котором они находились. Тогда он разозлился, напомнил, что ей вечно требуется взбодриться. А она ответила, что меньше всего ей нужно, чтобы он был таким ханжой, что позже, когда у них будут деньги, она сама решит эту проблему.

Кивая головой в такт музыке, она высыпала порошок, разделила на порции, проведя дорожки. Скрутила банкноту и посмотрела на разлетевшиеся крупицы, которыми была усеяна поверхность стола по краям. Легковесная ерунда.

— Вчера вечером, амиго. У подъезда дома Мэвис Уэльд. Я сидела в машине на другой стороне улицы и все видела.

Ерунда, из которой рождается чудо.

— Это тот самый парень? Я случайно натолкнулся на него.

Глава пятая

— Вам меня не провести.

— Ладно. Мисс Уэльд разговаривала со мной крайне резко. Я вышел в раздраженном состоянии и наскочил на этого парня с ее ключом в руке. Я выхватил у него ключ и швырнул в кусты. Потом, извинившись, я нашел ключ и вернул ему. Он произвел на меня очень приятное впечатление.

— О-о-очень, — протянула Долорес. — Он был моим любовником.

В пятнадцати минутах езды от дома Малленов, в роскошном пригороде Стэнмор, на пятидесяти гектарах плодородной земли раскинулся парк, окружающий основанную почти сто лет назад школу Батлерс-Холл.

— Может быть, вам покажется странным, — проворчал я, — но меня нисколько не интересуют ваши любовные дела, мисс Гонзалес. Полагаю, вам есть что рассказать о ваших друзьях — от Стейна до Стилгрейва.

Они остановились в конце подъездной дорожки, протянувшейся на полтора километра. Холланд остался ждать в машине и познакомился с краткой историей школы, бегло просмотрев хвалебные проспекты. Из двухсот пятидесяти с лишним учеников — большинство из них перешли сюда из расположенной неподалеку начальной школы, которая входила в комплекс Батлерс-Холл, — почти треть жила при школе. Из общего числа школьников около 40 процентов составляли девочки, которых впервые допустили в средние классы в начале 1980-х и лишь десятилетие спустя стали принимать в старшие классы.

Кенни Парсонс, который уже минут пятнадцать как ушел искать туалет, постучал в окошко машины. Холланд оторвался от проспектов и опустил стекло.

— Стейна? — спросила она. — Кто такой этот Стейн?

— Если ты можешь позволить себе отправить детей учиться сюда, могу поспорить, что ты можешь себе позволить и заплатить приличный выкуп, — сказал Парсонс. — Эти дети могут с таким же успехом носить на своих спинах мишени.

— Один кливлендский гангстер, которого в феврале застрелили недалеко от вашего дома. Он тоже жил там. Я подумал, что вы могли быть знакомы.