Крис Хит
Robbie Williams: Откровение
Chris Heath
Reveal: Robbie Williams
© 2017 by Robbie Williams and Chris Heath
© ООО «Издательство АСТ», 2019
* * *
Введение
Это книга о Робби Уильямсе. Это подробный и откровенный рассказ о его жизни, свершениях и мыслях. Герой книги хорошо известен, и также известна его природная открытость и честность, поэтому данная биография приводит такую информацию и описывает такие моменты, которые не очень-то ожидаешь от книги с фотографией современной «звезды» на обложке. Моменты эти очень разные: душераздирающие, нелепые, забавные, неприятные. Они — шокирующе откровенные или совершенно бестолковые, нежные и духоподъемные, смехотворно самовлюбленные и трогательно щедрые, приводящие в уныние и жизнеутверждающие, а также — раздражающие и радостные.
И прежде всего расскажем историю о песне, которую Робби недавно пытался сочинить. Поначалу история эта может показаться мрачной, потому что эта песня — одна из тех, в которой он выставляет свою жизнь в самом неприглядном виде, беспощадно перечисляя все свои промахи, недостатки и разочарования. Но в то же время это хороший проводник к одной стороне его души, к кипящему котлу сомнений, что варится в его голове. И это история в которой, глядя страхам в лицо, он каким-то образом обретет некую магию. Не будет «спойлером», если я в самом начале скажу, что такое в той или иной степени будет повторяться снова и снова. У жизни нет хэппи-энда, пока она продолжается, ибо все мы уязвимы перед капризной фортуной и собственными слабостями. Но если на одном уровне эта книга есть продолжающаяся хроника беспокойного мужчины в поисках богатой жизни, которая, как весь мир считает, у него давно есть, то даже это повествование затрагивает как триумфы, так и борьбу, что не должно омрачать новости о том, что ныне эти поиски по большей части проходят крайне успешно.
Глава 1
Июнь 2016 года
Он рассказывает свою жизнь в микрофон. Ну или одну из ее версий:
«В общем, я не собирался жениться, не собирался заводить детей, моя жизнь — могу ее просрать. Очень хорошо у меня это получалось, старался. Я не продавался, потому что сам не скупал по дешевке, и никогда не чувствовал себя уютно в своей шкуре. И не собирался избавляться от беспокойств. Беспокойства у меня до хера, блин».
Сегодня Роб — в лондонской студии RAK, вместе с автором песен Джонни Макдейдом. Писать песни — процесс подчас очень личный: соавторы больше обмениваются мыслями и делятся опытом, чем собственно прорабатывают тексты и мелодии. Джонни предложил такое: а что если Роб поговорит что-нибудь под музыку, что-то, чем он с беспощадной откровенностью делился. Этого никто никогда не услышит. Роб согласился.
«Знаю, когда ты молод, ты думаешь, что все изменится к лучшему, потому что в молодости мы все бессмертны, и все окружающее дерьмо только кажется вечным, так? Но я провел на этой планете немного времени, и оно не исчезло. Я прошел сквозь горизонт, но я все еще здесь».
Отчасти нарастающая нервозность Роба вызвана грядущим альбомом. Он написал очень много новых песен, сам даже не знает, — сколько — 60, 70 или 80, но все еще ищет чего-то, что никак не может найти. Не просто хорошее-особенное-честное, а неотразимое. Чтоб сразу было понятно: вот это — хит!
«Я завистник, ограниченный, неуверенный, слишком чувствительный, малообразованный. А мой успех — это какой-то сбой в матрице. И да, ну да, от этого больнее, чем если б вы меня обозвали жирным… бездарным… противным».
Как-то не очень похоже, что именно эта песня будет именно тем, что он ищет. Но он продолжает с ней работать.
Как он позже скажет — «я пытался быть честным».
«Потому что, может быть, вы говорите то, что я сам о себе думаю. Я не стану обращаться с другими людьми так, как обращаюсь с собой. Легко перечислю свои недостатки. Быть на позитиве очень трудно. Выхода нет».
За все эти годы он написал несколько песен, которые совершенно жестко и безжалостно рассказывали о мужчине, который их поет. «Он бросает себя под автобус, — замечает Джонни, — пока никто другой не успел этого сделать». Но хотя самоистязания — одна из самых продуктивных тем у Роба, она обычно несколько более завуалирована, чем сейчас — метафорами, юмором или такой сардонической напыщенностью, при которой самокритика звучит как похвала.
А то, что сейчас произносится — неприкрашенная расшифровка самых мрачных мыслей.
«Я себя лечил наркотиками, алкоголем, женщинами, телевидением, интернетом, сигаретами. Это у меня в ДНК, или я праотец своих праотцов?»
Лишь в самом финале данного монолога есть небольшой момент подъема, легкий поворот в стиле триумф-через-поражение, моя-сила-в-моей-слабости:
«Ну, на самом деле моя уязвимость всегда была моей же силой. Благодаря ей я достиг того, чего достиг. А все я это делал потому, что думал: не смогу».
Не слишком-то щедро, после столь долгого самобичевания.
Тем не менее сегодня достигнут определенный результат: сжатая трехминутная автобиография, ярко поданная через сомнения и страхи. Песню они назвали «Я это я» («I Am Me») — по той части, где повторяется: «Где бы я ни был, там я буду… я это я» (‘Wherever I Am, that’s where I’ll be… I am me’). Конечно, песня эта даже отдаленно не напоминает планетарный хит-сингл, который хочет Роб, но иногда творческий процесс просто сопротивляется, если его куда-то направляют.
Поиск будет продолжаться.
* * *
Роб сочиняет песни всегда.
Он в курсе, что некоторые люди считают его эдакой поп-звездой, которая вечно бегает-прыгает и делает что поп-звезде положено, а новые песни ему подбирают и в альбомы собирают, причем он в этом участвует минимально, или вообще не участвует. У многих современных поп-звезд именно так все это дело и происходит, причем для некоторых эта схема дает отличный результат.
Но Роб-то в принципе другой. И таковым был с самого начала, еще когда начал писать песни в середине 90-х. Он из тех музыкантов, кто постоянно сочиняет просто потому, что это его дело. Он из тех, кто выставляет напоказ каждый триумф, каждый провал, каждый подъем и падение, любую фантазию и умную мысль, амбицию и мечту, сильное воспоминание, похвалу, шутку, острую фразочку и скверную рифму, каждую надежду и разочарование… все это, все о величии и неразберихе в своей жизни — песня за песней, без конца. И песен гораздо больше, чем кто-либо когда-либо услышит.
Например, он никому об этом не рассказывал, но к концу 2006 года он отошел от дел, отправился на покой. Завязал быть поп-звездой. И даже если сейчас он призна́ет, что та единственная причина, по которой он ничего не говорил почти никому — это потому, что где-то глубоко в душе он должен был понимать, что в конце-то концов вернется, ибо почти три года говорил себе, что его звездные дни позади. Но даже тогда он не переставал сочинять песни. Ему просто в голову не приходило, что можно взять и не писать больше. В то время, если б вы посетили его в этом новом качестве бывшей-поп-звезды-ныне-отшельника и хотя бы намекнули на то, что странно — вот есть новые песни, и вам он их показывает, и в доме периодически живут соавторы, — он бы отнесся к вам как к какому-то зануде. Неужели вы не понимаете, что отдалился он от совершенно другого? От того, что он бы описал словами — если б пришлось — «Поп-звезда Робби Уильямс» со всеми сопутствующими. Он ушел от всего, что где-то там. И почему, Господи, нужно при этом перестать писать песни? Это ж как раз то, чем можно заниматься дома, спокойно и с друзьями. И никому об этом знать не надо. Просто это то, что он делает.
Так что он пишет, потому что пишется. Но даже в этом случае, как он обнаружил, когда все-таки вернулся, если ты поп-звезда на протяжении довольно долгого времени, то напряжение принимает разные формы, но растет неизменно. Есть в карьере успешных поп-звезд такое золотое время, когда можешь все и никаких препятствий нет. Все, что ни делаешь, происходит как бы вообще без усилий, а любое твое тихо сказанное простое слово слышит весь мир. Все песни бьют прямо в цель — так точно, что через какое-то время ты как бы вообще не в состоянии промазать.
И вот в один прекрасный день как будто в небесном механизме какую-то шестеренку заклинило, и все остановилось. Со всеми так бывает, какими бы талантливыми и знаменитыми они ни были. Без исключений. С этой поры успех, признание и богатство могут продолжать прирастать, но уже не так легко, как раньше. А как раньше — так уже никогда не будет.
* * *
В общем, сейчас июнь 2016 года, и менее чем через пять месяцев Робби Уильямс планирует выпустить альбом новых поп-песен — первый за четыре года. Первый альбом такого жанра после того, как ему перевалило за сорок. А напряжение нарастает. Писать песни ради самореализации и удовольствия может быть занятием сколь угодно приятным, но писать песни, зная, что их будут судить на предмет соответствия неким стандартам, которые особо никак не определишь и не опишешь, — это, конечно, стресс.
Песни, которые он писал время от времени последние четыре года, Роб носит с собой — они на ноутбуке, который всегда с ним. (Ну, если быть точным, на последней версии этого ноутбука. Чаще, чем можно себе представить, на этот портативный компьютер обрушиваются всякие несчастья — то уронят, то водой обольют, и тут приходит на помощь специалист, который перекидывает данные на новенький ноутбук.) Роб все время проверяет на людях ту песню, которая у него сейчас в голове — чаще всего самую новую, но иногда какую-то старенькую, что выскочила из памяти. Некоторые написаны с его прежним соавтором Гаем Чемберсом, другие — с музыкантами его нынешнего концертного коллектива, часть — со старыми друзьями из Stoke, с продюсером Стюартом Прайсом и другими, с кем познакомился по рекомендациям. (Вот, кстати, красноречивый факт, много говорящий о Робе: с малознакомым человеком ему гораздо комфортнее сочинить песню, чем, скажем, поужинать в ресторане.) Даже если менее половины этих песен всерьез претендуют на место в новом альбоме Робби Уильямса, все равно пишется очень много.
Он не перестает задавать себе и окружающим такой вопрос, даже если он не так сформулирован: что-то из этого — хит? Многие песни ему нравятся, за многие ему не стыдно, многие очень хороши с любой стороны, как ни посмотри. Но в поп-музыке не дают призы ни за количество материала, ни за тяжкие труды, ни даже за стабильность мастерства, поэтому надо искать песню, которая пробьется к широкой аудитории и надолго западет в народную память. Может быть, такие песни у него уже есть. Это очень трудно понять.
Время поджимает уже очень сильно, но он все ищет. Вы можете подумать, что в такой ситуации он совершает обычную ошибку: пытается силой выжать что-то коммерческое, тупое или плоское. Но нет — песни развиваются своим путем. Иной день начинаешь с поиска хита, а заканчиваешь бесконечными разговорами, матом и душераздирающим резюме всех плохих мыслей, осаждающих твою голову. Всегда же есть завтра.
* * *
На следующий же день они с Джонни Мак Дейдом возвращаются в студию RAK, чтобы еще поработать над «I Am Me». Странное совпадение: ранее Роб кинул на почту Джонни цитату писательницы Марианны Уильямсон, но Джонни сам, совершенно независимо, где-то прочитал ее на той же неделе. Цитата, собственно, о страхе: «Самая глубокая наша боязнь — не оказаться неадекватным. Самая глубокая наша боязнь — что мы сильны вне всякой меры. Именно свет наш, а не тьма, пугают нас всего более».
Вот такое вот они обсуждают, и примерно в такой атмосфере находятся. В определенный момент Роб уходит в ванную, а по возвращении слышит, что Джонни наигрывает на фортепиано некие аккорды. Он тут же начинает подпевать.
Я люблю свою жизнь.
Я силен,
Я красив,
Я свободен.
«Это такая песня, с которой я самому себе придаю сил, потому что на самом деле это совсем не то, что я чувствовал», разъясняет Роб. «Я депрессивный тип, боровшийся со счастьем. Я это преодолел, поэтому могу теперь спеть „я люблю свою жизнь“. Интуитивно я знаю, что очень многие такое чувствуют».
В любом случае таково сейчас его разумное объяснение. Такой набор слов он вообще-то поет совсем нечасто. В поп-музыке, конечно, в избытке песен, которые самому себе придают сил, зачастую тщетно, но в каталог Робби Уильямса они не входят. Он, возможно, почувствовал, что может сделать такую песню — вот прямо здесь, прямо сейчас, потому что понимает, что это уравновешивает те слова о собственном несовершенстве, которые он вчера наговорил в микрофон.
Я люблю свою жизнь.
Я прекрасен,
Я чудесен,
Я это я.
Это явный припев. Они на него потратили минут пять. Теперь есть песня.
Но это просто еще одна песня, еще одна в компьютере. Она, конечно, с изюминкой, но опять не то, что требуется. Весь тот мрачный диалог — не то, что можно использовать в потенциальном хите. Но есть еще проблема — тот припев. Роб понимает, что в нем есть некая мощь. Когда он его пел, он именно это и имел в виду. Но при этом он не может представить, что эти слова он поет о себе — во всяком случае, не публично, не как Робби Уильямс, который сообщает миру, что любит свою жизнь.
«Мысль, которая постоянно ко мне возвращалась — я не могу этого сделать, потому что звучит самовлюбленно».
Тому, что он делает, неотъемлемо присуще хвастовство в разных формах, но вот в такой — никогда. Это просто не его.
* * *
Во всей этой истории есть одно, что его не беспокоит, хотя кого угодно именно это бы и беспокоило: мысль, что в этих стихах он слишком уж откровенничает. Что сказал слишком многое. Что раскрыл то, что лучше бы прятать.
Похоже, это единственное, что его никогда не беспокоило и не беспокоит. Возможно, тут правды больше, чем разумный человек осмелился бы раскрыть. Но это то, что Роб делал на протяжении всей своей карьеры. Можно даже сказать, что это одна из алогичных основ, на которой он ее построил.
Большинство людей пытаются защитить себя, скрывая секреты. Но есть и другой способ. Если ты раскрываешь секреты, делишься историями до того, как их кто-нибудь узнает, то их уже гораздо сложнее использовать против тебя.
Ну и при таком способе все равно они остаются твоими.
* * *
Сентябрь 2016 года
Сейчас 7.30 утра. Утро бывает тихим, бывает не очень. Этот понедельник будет для отца и дочери днем воспоминаний рэп-хитов. Они завтракают в лос-анджелесском доме семьи Уильямса. Тедди — Теодора Роуз Уильямс, которой на следующей неделе исполняется 4 года — ест вафли и малину, глядя в экран телевизора, который показывает «I’m Bad» рэпера Эл Эл Кул Джея. После этого клипа начинается «Don’t Believe The Hype» группы Public Enemy, затем — «Jump» дуэта Kriss Cross.
«Вот эта папе нравилась, — объясняет ей ее личный виджей, мужчина 42-х с половиной лет. — Нравится тебе, Тед? Они все задом наперед надевали».
«Зачем?» — спрашивает Тедди.
«Интересный вопрос».
После «Getting’ Jiggy With It» Уилла Смита идет финальный клип подборки. «Сейчас будет класс», — обещает папа и включает «Hey Ya!» группы OutKast.
«Хотел бы папочка сам такую сочинить», — замечает он.
* * *
Сегодня у ее отца первый день общественной кампании по раскрутке грядущего альбома The Heavy Entertainment Show. Он как приглашенная звезда выступает на британском «Голосе» (X Factor), для чего ему необходимо почти целый день сниматься в доме Шэрон Осборн. В качестве подготовки к съемкам, после завтрака он отправляется обратно в постель.
Заснув во второй раз, он видит такой сон. Его жена Айда купила дом в Лас-Вегасе, и он — даже во сне — с удивлением отметил: там есть сцена. И странности на этом не заканчиваются. «На новоселье за столом — множество футболистов, — вспоминает он. — Там еще множество столов, но я кроме футболистов никого не знаю». Крайне некомфортная обстановка. «Я попытался попасть внутрь, но сюрпризы не люблю. Хотя Уэйн Руни был очень приятен». И хотя фасад дома не сильно отличался от его лос-анджелесской резиденции, то с другой стороны происходили куда более странные вещи.
«Сзади дом примыкал к Тунстоллскому рынку». Тунстолл — это район в Сток-он-Тренте, где он рос.
Роб все это рассказывает совершенно обыденным тоном в машине, спускаясь с Голливудских холмов и направляясь к дому Шэрон Осборн. Даже если он сам, по-видимому, не находит ничего необычного в том, что во сне ходит по какому-то нереальному дому с концертной площадкой и порталом в детство на заднем дворе, то, наверное, это потому, что он привык к еще более странным вещам, которые постоянно с ним происходят и во сне, и наяву.
Майкл Лони, один из менеджеров, который старается во время рабочих дней находиться рядом с Робом постоянно, говорит, что тоже видел тревожный сон. И тоже с участием Роба. Майклу приснилось, что Роб с группой должны сегодня лететь на вертолете на частный концерт где-то во Франции, но он совершенно забыл сказать об этом Робу. Когда он проснулся, то на самом деле полез в ежедневник — проверить, что ничего такого у них сегодня не запланировано.
Далее следует длительное обсуждение страшных снов.
«Ага, — говорит Роб. — Мне то и дело снится, что Айда меня бросила. Она такая холодная, ноль эмоций…»
«То есть у тебя повторяющиеся сны, так, что ли?» — спрашивает Майкл.
«Ну, я их не считаю повторяющимися, — отвечает Роб. — Это просто я и медикаменты».
Пару дней он проболел — простудился, жаловался на плохое самочувствие. Майкл спрашивает, получше ли ему сегодня.
«Наверное, получше, — осторожно предполагает Роб. — Но, понимаешь, когда ты не хочешь, чтоб люди от тебя слишком много ожидали, ты говоришь „похуже“».
* * *
Дом Шэрон Осборн — один из тех, на которые вешают табличку «Осторожно, злой хозяин. На собаку не обращайте внимания». Когда Роба гримируют в одной из комнат наверху, Шэрон заходит поздороваться.
«Я простужен, — предупреждает он. — Целоваться не будем, просто пожмем руки».
Поприветствовав друг друга, заводят разговор о недвижимости и дизайне помещений. (Шэрон и Оззи только что переехали в этот дом, впрочем Оззи все равно постоянно на гастролях.)
«Я в этом плане решений никаких не принимаю, — говорит Роб. — У меня жена есть, я десять лет назад отдал ей свои яйца, она их держит в баночке у кровати».
Он сообщает Шэрон, которая здесь, в Америке, ведет женское ТВ-шоу, что Айда недавно побывала одной из ведущих программы Loose Women.
«Ей понравилось?» — спрашивает Шэрон.
«Да, очень, — говорит Роб. — Понравилось. Мне тоже понравилось, как она там. В смысле — она говорит много, но мне нормально. Ничего такого не сказала, о чем мы не говорили бы при людях».
Они болтают о друзьях и врагах, Роб рассказывает, что недавно где-то пересекся с Пирсом Морганом, с которым у него давно напряженные отношения. «Я думал, что ты должен орать, беситься и говорить всякие гнусности, — говорит он. — Я думал, что ты должен донести до властей свою правду… но я теперь отец. А они все равно ничего не станут слушать, ничего не изменится в любом случае, только сам себе проблем наживешь. С таким же успехом можно с ними быть и приветливым».
«Милым быть — за это не надо ничем платить», — говорит один из продюсеров «X Factor», который тоже находится в этой комнате.
«Ничем, кроме чувства собственного достоинства, — парирует Роб. — Я, правда, своего лишился еще в 1991. Так что все нормально».
Немного погодя после того, как Шэрон и деятели с «X Factor» вышли из комнаты, Роб вдруг говорит: «Да, в клипе „Do What U Like“». Это был клип на первый сингл Take That. В финале клипа все пятеро певцов группы голыми лежат на полу, а некая молодая женщина шваброй намазывает им ягодицы желе.
Пауза.
«Там я потерял свое достоинство», — добавляет он, чтоб уж всем все до конца стало ясно.
* * *
Начало цепи событий, благодаря которой Роб мило повел себя с Пирсом Морганом, положено было в некоем игровом детском спортзале под названием Dan The Man Gym. Туда Роб с Айдой водили сына Чарли (Чарлтон Валентайн Уильямс, в следующем месяце — два года.) Там они встретились с девушкой Саймона Коуэлла, Лорен Сильверман, которая пригласила их на свой день рождения — завтра вечером в отеле Chateau Marmont. Именно туда Роб частенько захаживал, когда был холост и свободен, и снова посещать это место не горел желанием. Но он подумал, что там сто́ит хотя бы засветиться ненадолго. Не особо размышлял над тем, кого еще туда занесет.
«А тут вдруг из толпы Пирс Морган», — рассказывает он. Тут пришлось быстро принимать решение. Дело в том, что Пирс Морган годами говорил всякие язвительно-назидательные вещи в адрес Роба, да и Роб с резкими ответами не медлил. Иногда даже первым мог нанести ответный удар. И теперь вот они здесь оба. «Конечно, я в затруднительном положении — я на вечеринке, куда и он приглашен, и я не могу грубить и предпринимать какие-то жесткие действия», — объясняет Роб. Поэтому он решил поступить прямо противоположно. «Я подошел и обнял его. И он такой: Робби, мы сейчас враги или как, я ничего не понимаю! Я говорю: смотри, ну вот когда весь этот негатив в прессе насчет меня был, ты явился прямо олицетворением всего плохого. Он ответил: да, я это осознаю. А я говорю ему: Я немножко старше стал. Он: …и мудрее. И я такой: ага, мудрее. Ну вот так все мило и прошло».
Когда подали праздничный ужин, они сели рядом, и с ними — Саймон Коуэлл и Лорен, Айда и Николь Шерзингер. Они болтали, Роб сказал Моргану, что читал то, что тот говорил о терроризме, и нашел это все очень смелым. Ничего плохого не случилось.
«Интересное дело — у меня как будто гора с плеч, что не надо кого-то ненавидеть», размышляет Роб. «Одним меньше. Удивительно приятное ощущение — мило обращаться с ним».
После этого произошло то, чего Роб вполне мог бы ожидать — об их встрече Морган написал колонку в Mail on Sunday.
Вот так он увидел эту ситуацию:
«У нас с Робби в прошлом было много разного, не всегда приятного. Я был официальным биографом группы Take That, но наши с ним отношения испортились, когда слава и успех вскружили ему голову и он зазнался. Хотя, возможно, это был я…!
Из-за этого могло бы возникнуть напряжение, но, к счастью, наши жены первыми пообщались, и выяснилось, что в Лондоне они занимаются с одним и тем же инструктором по пилатесу… а от такого между всеми тает лед»/
Робби протянул мне руку.
«Как дела, приятель?»
«Нормально, приятель. Уж сколько времени…»
«Да уж, давно! Но я сейчас немного успокоился».
«Да и я».
Тут мы оба усмехнулись, а потом долго разговаривали о жизни, о мире и моих авторских колонках. «Я восхищен тем, как ты поднял голову против ИГИЛ и оружия, — сказал он мне, — но не боишься, что тебе самому однажды башку оторвут?»
Я ответил: «Да меня 30 лет убить хотят».
«Верно», — кивнул он. «Ну, если кому-то удастся это сделать, я на твоих похоронах спою свою Angels».
«Спасибо, приятель, это так мило с твоей стороны».
М. Стайн, Г. Уильям Стайн
Тайна пропавшей звезды
1. Тихий ужас
Пит Креншоу направил машину к обочине. Его миниатюрная оранжевая «Вега-77» запрыгала по рытвинам и остановилась недалеко от кладбища. Притормозив, Пит посмотрелся в зеркальце заднего обзора, пригладил свои темные с рыжиной волосы и выкарабкался из-за руля. «Неплохо — при росте шесть футов один дюйм и ста девяноста фунтах веса!
[1]» — усмехнулся он.
Обойдя машину, Пит быстро открыл багажник, потянулся и достал руку — длинную, покрытую шерстью, мускулистую, как у культуриста. Только вместо кисти была лапа, болтавшаяся в такт его шагам, пока он переходил улицу.
Пит замер на ходу и посмотрел на часы. Девять часов. Ничего себе! Час назад он должен был встретиться с Юпом.
Может, он еще успеет позвонить? Только где тут телефон? Ах да, был один — на заброшенной бензоколонке, чуть дальше.
Пит подошел к телефонной будке, держа руку под мышкой. Он опустил четвертак, набрал номер, и после двух гудков знакомый голос сказал:
— «Три Сыщика». Юпитер Джонс слушает. Юп, это я, Пит. Я тебе дозванивался все утро!
— Знаю, — сказал Юпитер.
«Знаю!» Любимый ответ Юпитера Джонса.
— Откуда ты можешь знать? — спросил Пит. — Ты забыл включить автоответчик, и я все утро не мог пробиться.
— Я не забыл. Автоответчик не работает, полетели все пробки в мастерской. Определенно пора переходить на автоматические предохранители, — важно объяснил Юп. — А знаю я об этом потому, что у меня все в порядке с логикой. Ты опоздал — значит, произошло что-то важное.
Пит мысленно видел Юпа за старым железным столом в передвижном вагончике, который три сыщика переоборудовали под свой офис. Он стоял в глубине захламленного двора, который принадлежал дяде Юпа в городке Роки-Бич, в Калифорнии, совсем рядом с Лос-Анджелесом. Наверное, Юп сейчас сидит, откинувшись на вращающемся стуле, и работает на компьютере, а может быть, читает книгу для похудания.
— Ну ладно, ты, как всегда, прав. Кое-что произошло. И не просто важное — грандиозное. Угадай, где я нахожусь? — спросил Пит и, не дав сообразительному Юпу ответить, выпалил: — Я у Далтонского кладбища, это рядом с Хантингтон-Бич, и у меня есть трюковая рука, которую отец сделал для новой серии «Душителей» — «Душители-2».
— Хм… — отозвался Юп.
— Я несу ее режиссеру, Джону Травису. Но это еще не все. Отец думает, я могу получить у Трависа работу. Ну как, круто?
— Круто, но будь осторожен, — ответил Юп.
— О чем ты?
— О том, что много странного произошло на съемках первых «Душителей».
— То есть?
Юп не успел ответить — четвертак провалился в аппарат.
— Поговорим потом, — сказал он, вешая трубку, — я знаю, у тебя больше нет монеты.
«Ладно. Умный какой! — думал Пит по дороге на кладбище. — Недаром командир сыщиков. Но все-таки интересно, откуда он мог знать, что у меня больше нет денег? И какие такие странности он имел я виду, говоря о первых «Душителях»?»
Пит перешел дорогу и стал спускаться по зеленому склону на кладбище. В детстве, оказываясь среди могил, он испытывал ужас. Другое дело — сейчас. Тут кипела жизнь.
У подножия первого холма из-за скопления могил ступить было некуда. Дальше спуск продолжался, а с ним тянулось и кладбище до самого низа расстилающейся долины. Там и расположилась съемочная группа. Кучки зевак рассыпались по холмам, наблюдая за ходом съемок.
Пробираясь через толпу зрителей, Пит отметил двух девушек, с виду старшеклассниц лет семнадцати — вроде бы ровесницы. Одна наблюдала за съемочной площадкой в бинокль.
— Что они там делают? — спросила вторая.
— Копают могилу и болтают, — отвечала та.
— А его ты видишь? Диллер Рурк там? — волновалась вторая. — Я умру, если не увижу его. Ты у кого-нибудь еще видела такие глаза?
— Успокойся, Кэсси. Возьми себя в руки.
Пит рассмеялся про себя. Они когда-нибудь были на съемках? Наверное, нет. И уж, конечно, не были на съемках с участием Диллера Рурка, новейшей секс-звезды голливудского небосклона. Не у всякого отец работает в кинобизнесе и может подсказать, где что снимается.
Пит миновал еще два холма и попал на съемочную площадку. Лавируя среди осветительной аппаратуры, в толпе актеров и между разверстых могил, он думал, что «Душители-2» будет еще та заморочка. Речь шла там о парне, которого случайно хоронят заживо, а ему удается выбраться у могилы, и он обнаруживает, что стал зомби. Первоклассный ужастик.
На съемочной площадке Пит увидел Джона Трависа, тридцативосьмилетнего режиссера «Душителей-2». Развалясь на раскладном стуле, закинув ноги на внушительных размеров надгробие, он разговаривал по переносному телефону. Черный свитер с высоким воротом и темные брюки были в тон его сальной гриве; ростом он был на добрых пять дюймов ниже Пита.
— Ну-с, ангелочек, и где же наш Диллер Рурк? — визжал он в трубку. — Где, я спрашиваю, наш красавчик суперзвезда? Который, ты обещал, явится вовремя и будет знать текст назубок? — Он помолчал, слушая ответ, и презрительно скривил губы. — Ты же его агент, будь любезен знать! Из-за него работа стоит уже два часа! Ты что, хочешь, чтобы я разорвал его на части голыми руками? Чтоб немедленно был здесь! — С этими словами он швырнул телефон стоявшей рядом девушке с длинными рыжими волосами, собранными в хвост.
«Травис точь-в-точь такой, каким описал его отец», — подумал Пит. Вспыльчивый, самолюбивый и требовательный. Может, поэтому из него получился первоклассный режиссер ужастиков; а может, он стал таким после жутких фильмов. Его последняя картина «Жестокий мир» имела огромный успех.
— Марго, продолжай звонить ему в бунгало, — обратился Джон к рыжеволосой и тут замены Пита. — А это еще что? Чесалка для спины? — спросил он его.
Пит вручил ему принесенную руку.
— Я Пит Креншоу. Вот рука, которую сделал мой отец для сцены с гробом. Он просил сказать, что если руку поджечь, то кожа облупится в три слоя: сначала сойдет обычная, потом зеленая, с бородавками, и обнажится красный слой, со всеми венами и артериями.
Джон глянул на руку и впервые улыбнулся:
— Просто блеск. Шикарно! Твой отец — лучший мастер по спецэффектам! Мы с ним думаем в одном направлении. Зачем делать штуку, которая будет просто истекать кровью, если можно сделать так, что она еще и покроется волдырями? — И он передал руку ассистенту. — Слушай, а почему ты не в школе?
— Мы сегодня не учимся. Там какой-то педсовет.
— Ну, конечно… Не надо подробностей. Отец сказал, ты разбираешься в машинах, так? — Пит кивнул. — Прекрасно. Пару дней назад мне пришла в голову одна идея насчет сцены с машиной, и мне требуется человек, который сделает из нее конфетку. Улавливаешь?
Пит кивнул снова.
— У меня есть друг, Тай Кэсси, на пару мы можем заставить машину говорить.
— Мне не нужно, чтобы она говорила. Из нее должна идти кровь. Справишься? — Пит опять закивал. — Кровь должна течь с дворников, но если это будет похоже на каплю-другую кетчупа, значит, у тебя соображение, как у сосиски, — продолжал Джон. — Кровь должна хлестать потоками, словно вскрыли вот эту артерию. — И он ткнул пальцем ему в шею. По спине Пита пробежал холодок. — Какое-то время твое сердце еще качает кровь, — сказал Джон, — сначала сильно, потом слабее. Так это и должно выглядеть. Если не сможешь это сделать, скажи сразу и иди на все четыре стороны.
— Какой марки машина? — спокойно спросил Пит.
— Разумеется, «ягуар», — ответил Джон. — Ты когда-нибудь выкладывал за машину целых сорок Пять тысяч долларов?
Пит постарался сохранить спокойствие. Ему не хотелось признаться в том, что он никогда не платил за машину больше 750 долларов.
— Я справлюсь, — сказал он.
— Значит, решено. У меня договор с «Лучшими машинами» в Голливуде, — сказал Джон. — Ты скажи, что тебе нужно, а уж они вручат тебе ключи. Жду тебя в понедельник. — И он повернулся к рыжей Марго, которая тут же сообщила:
— У Рурка по-прежнему занято, мистер Травис.
Травис выхватил у нее телефон и швырнул его наземь, затем он обратился к ассистенту:
— Кевин, возьми мою машину и поезжай с Марго к Диллеру. Вот адрес: Малибу-Корт. При необходимости используйте силу. Какая-то паршивая звезда заставляет меня ждать, болтая по телефону.
— Уже едем, Джон, — ответил Кевин, поправляя очки в тонкой золотой оправе. — А Малибу-Корт это на юг или на север по береговому шоссе?
Травис тяжело посмотрел на ассистента. Он был готов его загрызть.
— Я знаю, где это, — сказал Пит, — я живу как раз на шоссе, недалеко от Малибу — в Роки-Бич.
Да за то, чтобы встретиться с Диллером Рурком, он готов был даже купить дурацкий путеводитель по «звездным домам».
— Ну что ж, механик, может, тебе удастся поторопить нашу звезду, — произнес Травис и черкнул адрес на каком-то клочке. — Поезжай с ними к Рурку и доставь его сюда. Если заблудишься, ищи снова. Больше я вас не знаю. — Легким взмахом руки он отослал их.
Они сели в его «Мерседес-560», и Питу в нос ударил запах мягкой дорогой кожи. Усевшись впереди, Марго и Кевин принялись болтать о всякой ерунде, но Пит не слушал. Утонув в мягком кожаном сиденье, он ощущал себя частью этой шикарной мошной машины, а там было на что посмотреть: трехканальный телефон, телевизор, видеоплейер, двухсотваттовый усилитель системы Долби, мини-холодильник — в общем, «мерседес» был до отказа набитый всякой всячиной. Жаль, что они ехали всего час с небольшим: Малибу под боком, а не в Индиану например.
Когда показался берег, Кевин убавил скорость.
— Я бы не отказалась здесь жить, — объявила Марго, провожая взглядом виллы богатых знаменитостей.
— Куда теперь? — спросил Кевин.
— Налево, — сказал Пит.
Примерно через милю они подъехали к дому Рурка, одноэтажному строению из кедра и стекла. На переднем дворе, поросшем травой, были свалены дорожные знаки, указатели поворотов (явно краденые).
Марго с Кевином первыми подошли к двери и позвонили. Пит поотстал. Теперь, когда он был так близко к цели, его охватил мистический трепет. Вот сейчас он увидит великую звезду первой величины, а что он, собственно, может сказать? «Привет, дружище. Почему вы стали сниматься в ужастиках, ведь ваше призвание — боевики?» Нет, не пойдет. Лучше поговорить о машинах на обратном пути.
Кевин все жал на кнопку, но в доме было тихо. Марго громко постучала в дверь, и тоже впустую. Они тревожно переглянулись.
Наконец Кевин надавил на дверную ручку, и она на удивление легко поддалась. Поколебавшись, он широко распахнул дверь и, шагнув внутрь, крикнул:
— Эй, Диллер!
По-прежнему ни звука.
Кевин и Марго исчезли за дверью, подошел и Пит. Что происходит? Он снова услышал оклик Кевина — и мертвую тишину в ответ. Пит напрягся: что-то случилось. Он быстро вошел в дом — и замер.
Все было перевернуто вверх дном. Мебель опрокинута, на полу катились торшеры и горшки с цветами, затейливая скульптура — нога на четырех ступнях — тоже лежала на боку. Все, что можно сломать, было сломано, и обломки раскиданы по комнате. Как будто здесь произошла жестокая драка, похоже на сцену из какого-нибудь триллера. Но так оно было на самом деле.
Марти и Кевин застыли посреди комнаты. Ясно, они не представляют, что делать дальше. Они были поражены и напуганы.
— Что произошло? — наконец произнесла Марго.
— Лучше давайте посмотрим в других комнатах, — сказал Пит.
— Зачем? — спросил Кевин.
— Что ты ищешь? — заторможенно спросила Марго.
Пит еще раз оглядел разгромленную комнату и помрачнел.
— Тело, — был ответ.
2. Голливудское проклятие
— Ты вправду собираешься искать тело или дурака валяешь? — спросила Марго.
Пит не ответил. Он единственно знал: что-то не так. Сердце билось как сумасшедшее, было трудно дышать, кружилась голова. Он решительно тряхнул головой и произнес;:
— Давайте все осмотрим.
Под каблуками хрустело стекло. Невозможно было сделать шагу, не наступив на это крошево. Пит прошел через все комнаты, стараясь не задеть какой-нибудь опрокинутый стул, лампу или другое свидетельство учиненного насилия.
«Что же тут произошло?» — думал Пит, входя в комнату Диллера. Так, трубка снята с рычага, этим и объясняются постоянные короткие гудки.
— Диллера нигде нет. Думаешь, это кража? — спросила Марго за его спиной. — Диллер мог войти, когда вор был в доме.
— Вряд ли, — ответил Пит. — Обычно вор перетряхивает все тумбочки и ящики, а не опрокидывает мебель. Посмотрите: что-нибудь украдено?
Марго проверила несколько ящиков высокого комода и сказала:
— Здесь ничего не тронули.
— Откуда ты столько знаешь о ворах? — спросил Кевин.
— «Я сыщик», — хотел сказать Пит, но прикусил язык. А назвал бы его сыщиком Юп? Нет, его дело — влезть в окно или врезать кому-нибудь, не более того.
— Нам надо возвращаться, — сказала Марго.
— Еще минуту, ладно? — сказал Пит, идя через комнату. Хрум-хрум.
«Ну же», — подгонял себя Пит. Разбитое стекло Вот же зацепка. Откуда взялось все это стекло?
И тут Пит вспомнил слова, много раз повторение Юпом в его рассуждениях на тему «Ключ к разгадке», если не можешь понять, что разбито, посмотри, что не разбито.
Звучит дико, как и большинство из того, что говорит Юп, пока на поверку не оказывается правдой в девяноста восьми случаях из ста. И Пит отправился на кухню, выдвинул ящики и уставился на целехонькие стаканы.
— Эй, — сказал Кевин, схватив Пита за плечо, — если ты вздумал прихватить что-нибудь на память, забудь про это.
— Я просто хочу выяснить, откуда взялось столько стекла.
Кевин с виноватым видом отошел.
— Извини. Нервы.
Потом Пит осмотрел окна. Тоже целы. И вазы.
Никаких цветов и разлитой воды на полу.
«Ключ» не находился. Пройдись он по дому еще сто раз, все равно ничего бы не нашел. Вот если бы Юп был на его месте, у того уже возникло бы теории пять. Да что, он — единственный сыщик на свете?! Вот бы удивился, расследуй Пит это дело сам! И Боб Эндрюс тоже, хотя тот давно уже не появляется на горизонте, подрабатывая помощником менеджера в каких-то рок-группах.
На обратном пути Пит в основном молчал, слушая догадки Кевина и Марго о том, куда подевался Диллер. Версий было три: Диллер ушел до того, как дом разгромили, или выбрался живым из переделки, или напился, разнес дом и пошел ночевать в гостиницу.
Скоро Пит бросил прислушиваться. Если он решил справиться с делом самостоятельно, то у него должны появиться собственные гипотезы. Пока было ни одной.
— Слушай, я правильно еду? — спросил Кевин, глядя на Пита в переднее зеркальце.
— Хоть на этот вопрос я могу ответить, — рассмеялся Пит. — Неправильно. Надо свернуть вправо на шоссе и дальше — прямо на юг.
Приехав на кладбище, они застали такую сцену: стоя в свежевыкопанной могиле, Травис объяснял актеру, как его надо засыпать. Неподалеку стоял поджарый и очень загорелый пожилой человек, видимо проводивший часы на теннисном корте. Белые брюки и персикового цвета тенниска только подчеркивали его загар и седину.
— Вернусь ни с чем? Где Диллер? — поинтересовался Травис.
— Мы можем поговорить с глазу на глаз? — сказал Пит, склонившись над могилой.
Травис выбрался наверх и увел Пита, Марго и Кевина в сторону. За ними шел и загорелый седой незнакомец. Он неожиданно обнял Пита за плечи и с родственной доверительностью сообщил:
— Я — Марти Морнингбаум, продюсер «Душителей-2». Занимаюсь тем, что подписываю чеки и слежу, чтобы Травис не ухлопал все деньги сразу. И если у тебя что-то серьезное, я тоже хочу это узнать.
— Диллера дома нет, — сказал Пит.
Марти тяжело посмотрел на него. Пит дернулся, но Марти держал его за плечо мертвой хваткой. Что-то запищало у него в ухе, и Пит понял, что это часы-будильник Марти.
— Ты берешь меня на испуг, да? — сказал продюсер. — Зачем? Мне дальше седеть некуда. И вообще, ты кто?
— Это сынишка Креншоу, — вмешался Травис. — В доме Диллера полнейший разгром. Похоже, там была драка.
Травис рассмеялся:
— Драка, говоришь? Какой из Диллера боец?! Он и муху на пикнике не прихлопнет. Баба! Он только в фильмах такой крутой.
— Ну, может, кто-то еще устроил у него погром, когда его не было, — сказал Марти. — Он мог пойти куда угодно — в магазин или заняться серфингом.
— Совершенно верно, мистер Морнингбаум, — встрял Кевин. — Что мы имеем? Диллера нет дома, телефонная трубка сбита, и домой он не заявлялся.
— Он отсутствовал всю ночь, — сказал Пит.
Все удивленно воззрились на него.
— Откуда ты знаешь? — спросила Марго.
— Мы же заходили в его спальню. Помните постель? Она не смята.
— Умница — весь в отца, — сказал Морнингбаум. — Действительно, творится что-то непонятное.
«Э, да я и без Юпа неплохо справлюсь», — подумал Пит и решился.
— Мистер Морнингбаум, я могу помочь найти Диллера. Мы с друзьями — сыщики. Мы разгадали уже немало запутанных дел. — С этими словами он вручил продюсеру визитку.
ТРИ СЫЩИКА
Расследуем любые дела
Юпитер Джонс, основатель,
Питер Креншоу, компаньон,
Боб Эндрюс, компаньон
— «Три Сыщика»? — улыбаясь, произнес Марти. — Нет, не думаю, что в этом есть необходимость. Пусть Диллер пропал, но он будет пропавшим по истечении двадцати четырех часов. Так тебе скажут в полиции — и будут правы.
— Двадцать четыре часа? — взвыл Травис — Марти, это что же, ничтожный белозубый красавчик пустит мне насмарку целый съемочный день? Слушайте, у меня отличная идея! Давайте снимем сцену, где зомби вырывает у своей жертвы сердце.
— Джон, этого нет в сценарии, — терпеливо объяснил Марти.
— Ну и что? Ты посмотри: освещение — что надо, все в сборе, у меня приготовлены целые бочки крови, а что еще нужно публике? — возразил Джон.
— Нет в сценарии, значит, нет и в смете, — ровным голосом отвечал тот.
— Марти, в контракте сказано, что режиссер — я! Не лишай меня художественного руководства.
Марти не успел и рта раскрыть, а Травис уже летел к съемочной площадке. Уже издали он, обернувшись, крикнул:
— Не забудь о моей кровоточащей машине, Креншоу! Мне нужен темно-зеленый «ягуар» — слышишь? Те-мно-зе-ле-ный!
Когда Травис исчез из виду, Морнингбаум повернулся к Питу, Марго и Кевину, и улыбнулся.
— Нам есть о чем поговорить, — произнес он почти шепотом. — Мы единственные, кто знает, что Диллера Рурка нет дома, и больше никто не должен ничего знать. Фильму не нужна плохая репутация. Никаких журналистов, никаких скандальных новостей. Так что не будите во мне зверя. А вот если завтра не будет никаких известий, тогда все это действительно серьезно, и мы сделаем все, что в наших силах. Договорились?
— Само собой. — ответила Марго.
— Согласен, сказал Кевин.
— Ладно, — нехотя ответил Пит.
Ему ужасно не хотелось упускать хорошее дельце — да еще поработать в одиночку. А чутье подсказывало, что тут настоящая головоломка.
— Договорились, — сказал продюсер, пожав руку Питу. — Ты только что заключил сделку с самим Марти Морнингбаумом, а это дорогого стоит в Голливуде.
Понятно, теперь надо помалкивать о пропавшем Рурке. Но это не означает, что он, Пит, должен немедленно возвращаться к себе, в Роки-Бич. Пит решил поболтаться здесь немного, послушать, что говорят люди: может, отыщется и ключ к разгадке.
Вскоре Пит набрел на компанию завтракавших рабочих. Он пристроился в сторонке, скрытый от их глаз за могильным камнем.
— Похоже, сегодня не светит увидеть этого мужика, — сказал рабочий в комбинезоне. — Я слыхал никто не знает, где он. Похоже, напрасно сюда ехали.
— Да, видно и на этих съемках не обойдется без штучек, — произнес мужчина, жуя лакричный корень.
— Ты о чем, Бен?