Мы спускались довольно долго, но наконец увидели отсвет на далекой стене. Мы вышли в огромный зал, открытый небесам; над нами виднелись серебристые брызги звезд. Фонарик не способен был осветить все, однако пол пещеры, простиравшийся на многие сотни футов, укутывал светящийся зеленый туман. Из него вырастали ряды прозрачных кристаллических структур разной высоты, мерцавших, как кинопроекция, исходивших паром, как органы, извлеченные из забитой свиньи. Они были одновременно органическими и минеральными, одновременно осязаемыми и призрачными. Между ними, точно фермер, ухаживающий за безумным урожаем, лавировала сгорбленная фигура астронавта, который махал нам с обрыва. Его скафандр заржавел, прогнил и кое-где прорвался. Из-под помятой металлической пластины на груди периодически сыпались искры, а на одной руке, там, где ткань полностью расплавилась, светилась сеть обогревательных спиралей.

Чисто семейное дело

Сбоку от этого сада стоял космический корабль. Он был намного меньше «Эвридики» – большая сфера с иллюминатором спереди и короткой рампой, спускавшейся от нижней части к земле. Корабль был стар, помят и исцарапан; он выглядел так, словно был выкопан из-под земли, а не спустился из чистых коридоров космоса. Я знала его по урокам в классе мисс Хэддершем: «Фонарщик», судно, на котором почти семьдесят лет назад прилетел сюда Чонси Пибоди, первый человек на Марсе.

1

Астронавт выпрямился и, судя по всему, наблюдал за нашим приближением. Свет был слишком тускл, чтобы различить его черты за щитком, но я заметила там движение: нечто вроде трепетания темных крыльев, как будто это был не человек, а дух, целиком состоявший из перьев. Внутри, с одной стороны щитка, росли грибы. У меня по коже пробежал холодок.

Я был последним свидетелем защиты. Адвокат кончил мучить меня расспросами, помощник окружного прокурора взмахом руки отказался от перекрестного допроса, и судья отпустил меня с миром.

Сайлас вел нас между странными структурами. От некоторых исходили рыдание, смех, намеки на далекие голоса. И звуки другого рода: протяжный, почти неслышный скрежет; шум такой частоты, что он вибрировал у меня в черепе, подобный дрожи континентов, размышлениям земли и камня.

Со своего свидетельского места я заметил в первом ряду публики молодого человек, непохожего на завсегдатая судебных заседаний - из тех, что коротают свободное утро, подпитываясь чужими бедами и горестями. Судя по всему, у этого юноши хватало и своих. Более того, я был почти уверен, что он не прочь поделиться ими со мной.

В основании каждой из этих странных, призрачных структур был цилиндр, привязанный к вбитому в землю металлическому стержню. Я опустилась на колени и пригляделась. Все цилиндры были расколоты с одной стороны; резервуары, в которых хранились гранулы Странности, обнажились, стали уязвимыми для влияния стелившегося по земле тумана. Сломанные и открытые, эти цилиндры служили своего рода семенами для выраставших из них фантомов.

Так и вышло. Он вскочил со стула и перехватил меня в дверях.

Сад призраков, выращенный из резервуаров со Странностью, скрытых внутри цилиндров.

- Мистер Арчер, можно вас на два слова?

Мама была здесь.

- Ну, разве что на два... - устало ответил я.

Салли коснулась моего плеча.

Мы вышли в коридор, и молодой человек со страдальческой миной на лице посмотрел на закрывшиеся за нами массивные двери.

– Вставай, Анабель.

- Меня только что вытолкали из кабинета шерифа, - пожаловался он. Взяли и выперли взашей. Я не очень-то привык к такому обращению.

Я не могла. Мышцы мне не подчинялись. У меня кружилась голова, меня тошнило.

- Это все, что вы хотели мне сказать?

– Мама? – Сначала это был шепот, потом крик: – Мама?

- Разумеется, нет. У меня к вам чрезвычайно важное дело. Видите ли, мистер Арчер, меня бросила жена...

Она должна была быть среди этих призраков.

- Я почти никогда не занимаюсь семейными дрязгами и разводами.

– Уймите ребенка, – велел незнакомый голос: пожилой, с благородным акцентом, подобные которому редко можно было услышать в Нью-Галвестоне.

- Развод? О каком разводе может идти речь, когда я и женат-то был всего сутки, если не меньше! Отец и остальные родственники советуют мне аннулировать брак, но я их и слушать не желаю. И развода не хочу. Мне нужно только одно: вернуть жену, и дело с концом. - - А где она сейчас?

Салли встала на колени рядом со мной.

- Почем мне знать? - Он непослушными ругами зажег сигарету. - Долли ушла в самом начале медового месяца, на второй день после регистрации брака. Мне кажется, с ней стряслась беда.

– Прекрати вопить. Мы еще ничего не знаем. Давай сначала во всем разберемся, а потом уже будем тут шороху наводить.

- Или она поняла, что ваш союз - ошибка. Такое случается сплошь и рядом.

- То же самое твердят и в полиции. \"Сплошь и рядом\"! Как будто от этого легче! Да и не верю я, что она могла просто взять и сбежать: мы любим друг друга.

Слишком ошеломленная, чтобы спорить, я позволила ей себя поднять.

- Вы забыли представиться, - напомнил я.

– Благодарю вас, миссис Милквуд. Я перед вами в долгу. – Голос принадлежал астронавту, наклонившемуся, чтобы продолжить свою работу. Он снимал цилиндры со стержней и осторожно вставлял их в круглые разъемы на металлическом подносе, так что они напоминали ряды пробирок.

- Да, простите. Меня зовут Алекс Кинкайд.

Теперь я видела, что не так с его головой. За щитком скафандра был череп, уткнувшийся лбом в растрескавшееся стекло, абсолютно неподвижный. Несколько взрослых черных мотыльков ползали по нему, бились крыльями о щиток. Потом я заметила, что еще пара таких же время от времени выползает из прорехи в скафандре, а еще несколько цепляются за него снаружи. Он был полон ими.

- Чем вы зарабатываете на жизнь?

Я словно смотрела на детский хеллоуинский рисунок. Когда астронавт говорил, череп не двигал челюстью. Голос, доносившийся из внешнего динамика, казался не вполне человеческим, словно за ним никогда не было ни тепла, ни дыхания.

- Вообще-то служу в \"Ченнел ойл корпорейшн\". Мой отец - начальник филиала в Лонг-Бич. Фредерик Кинкайд, не слыхали?

Джо неуверенно улыбался, но в глазах его проглядывал страх. Судя по его виду, ему хотелось сбежать.

– Что, черт возьми, это такое?

Я не слыхал.

– Следи за языком, – резко приказал ему Сайлас. – Мистер Пибоди не терпит ругательств.

– Особенно в присутствии дамы, – добавила тварь. Потом посмотрела на меня и исправилась: – Двух дам. Как поживаете, мисс? Меня зовут Чонси Пибоди. Прошу простить меня за то, что не подаю вам руки. Время не предоставляет мне роскоши формальностей, как, я уверен, вы и сами понимаете.

Открылись двери, и из зала суда гуськом потянулись присяжные.

– Ничего страшного, – еле слышно выдавила я. – Меня зовут Анабель Крисп.

– Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный!.. Над темной толпой колыхались темные мертвые силуэты убитых людей, поднятых сотнями рук, и в их медленном, тоскливом покачивании, в беспомощно свесившихся головах и руках было молчание смерти. Толпа медленно расплывалась по улицам, сливаясь с синими сумерками, и в чистом вечернем воздухе, через минуту уже далеко, замирая и отдаляясь, слышалось таинственно-печальное пение.

– А вас, сэр?

- Здесь нам не дадут поговорить, - сказал Алекс Кинкайд. - Может, я угощу вас обедом?

– …Джо Райли.

Кто-то крикнул пронзительным голосом:

Тварь повернулась к Сайласу.

– Солдаты!

- Обед так обед, - согласился я. - только в складчину.

– Пилот. Мне не нужен пилот. Зачем ты привел сюда этих людей?

И все опустело, только отдельные кучки и тени быстро и беззвучно, как мыши, зашмыгали в воротах.

– Я их не приводил. Они сами пришли. Девочка хочет забрать домой один из этих цилиндров. Я подумал, что раз уж она проделала такой путь, то почему бы и нет.

И тогда откуда-то появились как будто никому не известные люди и, перекликаясь одинокими возбужденными голосами, стали строить баррикаду.

Мне не хотелось чувствовать себя обязанным. По крайней мере, до тех пор, пока я не выслушаю его историю целиком. Мы вошли в бар на противоположной стороне улицы и отыскали две табуретки в укромном уголке. Мой спутник заказал двойное виски со льдом, выпил его как микстуру и хотел было тут же сделать второй заход.

Тварь снова посмотрела на меня. Когда она повернулась, череп покачнулся, издав пыльный стук. Я заметила, что к скафандру прикреплен фал, спадающий на землю и уходящий в туман, к «Фонарщику». Он служил пуповиной, которая снабжала скафандр кислородом и связывала его с корабельной системой. Скафандр был примитивным Автоматом с трупом, запертым внутри.

Когда проходила процессия с телами убитых, Сливин стоял на углу большой улицы и тупика и, сняв шапку, весь бледный и растерянный, что-то беззвучно бормотал пересохшими губами.

Трупом Чонси Пибоди, первого человека на Марсе. Это говорящее чудовище когда-то было человеком со сложным прошлым; наши учебники его прославляли, но мама отзывалась о нем неприязненно.

Да самой последней минуты, тысячи раз упрекая себя, издеваясь над собой, обливаясь холодным потом от презрения и от жалости к себе, он все надеялся, что ничего не будет.

- Сбавьте обороты, - посоветовал я.

«Надо, чтобы было… Если не будет ничего, то, значит, все наше дело только пуф, и больше ничего!..»

Чонси Пибоди – живой – был профессором астрономии в Университете Северной Каролины, где с честью проработал десять лет, пока Джефферсон Дэвис не призвал его в ряды армии Конфедеративных Штатов Америки в начале Гражданской войны. Пибоди отказался. Учебники истории говорят, что он объяснил это своей верой в равенство всех людей перед Богом и, как следствие, своим неприятием института рабства. Если верить маме, это неправда. В реальности ему не было дела до положения рабов в Америке. Его заботили только собственные исследования Марса, который, по его представлениям, был не просто пригоден для жизни людей, но и достижим в ходе относительно короткого перелета. Надеясь избежать воинской повинности, он написал президенту письмо, в котором подчеркнул важность своих изысканий и даже намекнул на то, что Красная планета может стать новым домом для Конфедерации.

И при этой мысли его тоже обдавало холодом. Что-то сидящее внутри его овладело им и играло, как кошка с мышью, бросая то туда, то сюда, то отпуская, то притискивая когтями к земле, в то же самое мгновение, когда ему начинало казаться, что он вырвался.

- Вы что, собрались мне указывать?

Джефферсон Дэвис был возмущен мыслью о том, чтобы уступить Союзу хоть какие-то территории – не говоря уже обо всей Земле, – и неблагожелательно отнесся к аргументам профессора. Пибоди сняли с должности, и – хотя об этом учебники тоже молчат – он был вынужден поспешно бежать под покровом ночи, чтобы поутру его не повесили как предателя. Пибоди решил, что его шансы пересечь Виргинию невелики, и подался на запад, где, как он считал, более нейтральное население доставит ему меньше неприятностей. В конце концов это привело его в техасский город Галвестон, откуда он впоследствии и улетел на «Фонарщике». Он приземлился на Марсе, отправил домой единственное сообщение, и после этого о нем больше никто ничего не слышал.

Для того, чтобы он остался в живых, надо было, чтобы миг, которого он с восторгом ждал всю жизнь, не осуществился. Лучше было бы умереть. Для того же, чтобы он осуществился, надо было умереть сейчас, тут, страшно и мучительно. Лучше не было бы ничего, но тогда опять лучше смерть.

- Я собрался вас выслушать и хочу, чтобы вы были в состоянии предложить мне связный рассказ.

По крайней мере, так я думала.

Это был заколдованный круг мышеловки, и там, где трусливая мышь находила выход, где приходила в голову мысль: «пусть всех убьют и все будет достигнуто, а я останусь жив…», там острые когти самопрезрения обдирали душу до крови, и казалось, что его сердце висит окровавленными клочьями.

- Может, вы подумали, что я алкоголик?

– Не тебе их раздавать, и не ей их забирать, – заявил Пибоди. – Они мои.

Когда начали строить баррикаду и она, жиденькая и нелепая, кривыми рогатками примостилась на мостовой, Сливин весь побледнел и подумал:

- У вас нервы на пределе, а от этого никакое виски не спасет, только хуже будет.

– Черта с два, – сказала я. – Вы их все украли. И можете оставить себе, мне наплевать. Я пришла только за своей матерью.

«Что же я стою… Помогать… сейчас…»

Сайлас положил руку мне на плечо. Я стряхнула ее.

- Да, вы правы, я малость на взводе, но это и не удивительно. Надо же было такому случиться!

И вдруг, сорвавшись с места, он побежал через улицу и не своим голосом, отлично слыша это и обмирая от стыда, закричал:

– Мистер Пибоди, – сказал он. – Мы все равно не сможем их все с собой забрать. Вы это знаете.

- Пора бы вам поведать мне, что именно случилось. Начинайте с самого начала.

– Товарищи, вперед!..

В астронавте произошла какая-то перемена. Я не видела ее, но ощущала; она была сродни внезапному падению температуры или электризации воздуха перед песчаной бурей. Она была подобна излучению темной звезды – ужасная, злая энергия, жестокий разум. Мотыльки в шлеме возбужденно запорхали, распластывая по стеклу хрупкие крылья, лихорадочно влетая и вылетая изо рта и глазниц черепа, из трещины в нем.

- С того дня, когда она убежала из гостиницы?

Остальные тоже это почувствовали. Даже Сайлас побледнел.

- Давайте хоть с гостиницы.

– Идемте, – сказал он и быстро направился к «Фонарщику», даже не оглянувшись, чтобы увидеть, следуем ли мы за ним.

Никто не обратил на него внимания, и, перекликаясь растерянными голосами, неясно видимые в сумраке люди продолжали бестолково суетиться посреди улицы.

- Мы остановились в \"Прибое\", - начал он. - Это здесь, в Пэсифик-Пойнт. Накладно, конечно, но мы решили пожить тут всего трое суток, так что я бы не разорился...

Мы следовали за ним.

У калитки одного дома Сливин увидел лестницу и сейчас же схватился за нее. Лестница была длинная и тяжелая, и он не мог ее поднять. Тогда он схватил ее за концы и, нелепо пятясь задом, поволок ее к баррикаде. Лестница грохотала по камням, и этот грохот тоже казался Сливину невыносимо нелепым и кричащим о его трусости.

– Что происходит? – спросила я.

Почему-то ему никто не помог. Он попытался сам взвалить лестницу вдоль баррикады, но она дважды сорвалась и, наконец, застряла поперек. Сливин дернул ее несколько раз, бросил и, обливаясь потом, побежал искать еще чего-нибудь.

- Где вы поженились?

– В нем поселился Марс – то, что вы называете Странностью. «Фонарщик» разбился, врезавшись в одну из ее жил. Она пропитала собой весь корабль, все его цепи. То, что происходит с цилиндрами, которые делают на Земле, случилось и здесь. Он ожил. «Фонарщик» – живой. А поскольку скафандр к нему подключен, он пользуется им, чтобы передвигаться и общаться с нами. Как говорит Салли, иногда он считает себя Пибоди, а иногда понимает, что это не так. И в таких случаях нужно быть осторожнее.

– В каком смысле «он ожил»? – спросила я. – Цилиндры ведь не живые!

- В Лонг-Бич, у судьи.

Навстречу два человека катили бочку. Сливин хотел помочь и ухватился за край. Но втроем было неудобно, и один из кативших сказал с досадой:

– Живые. Это я и пытаюсь тебе втолковать. Они живые. Как, по-твоему, они наделяют Автоматы такими убедительными характерами? В основе всего этого лежит жизнь. Все они – маленькие осколки одной и той же сущности. Просто в цилиндрах Странности слишком мало, чтобы она была на что-то способна. В этом саду мистер Пибоди подкармливает их. Как растения. Подвергает их дополнительному воздействию Странности, позволяет им расти. – Сайлас говорил с пылом, который мне не нравился. – Он – существо нового рода, и он помогает возникнуть новому виду. Настоящим марсианам.

– Мы сами… оставьте!..

Эта идея заставила меня пошатнуться. Вот почему Ватсон начинал видеть сны. Он оказался в кратере, и насыщенный Странностью песок начал проникать в его тело. Вскармливать то, что в нем уже было. В кого он превращался?

- Вам не кажется, что брак был несколько скоропалительным?

Сливин растерянно остановился, снял шапку и стал вытирать пот, неопределенно улыбаясь в пространство. «Что же я стою!..» – испугался он.

– И что нам в таком случае делать? – спросил Джо. – Здесь у нас огромный сумасшедший Автомат, а снаружи – обезумевшие боевые Автоматы. – Я слышала в его голосе едва сдерживаемую панику.

– Товарищи! Там, во дворе, ящики есть с опилками. Тащите сюда, – закричал кто-то с другой стороны улицы.

Сайлас лучезарно улыбнулся ему. Вопреки всему, эта улыбка меня успокоила. От него исходила уверенность.

- Не без этого. Но Долли не могла тянуть. Мои родители просили повременить до покупки дома и обстановки, да и венчание было бы им больше по нраву, но Долли настояла на том, чтобы расписаться у судьи.

Сливин озабоченно надел картуз и побежал туда, но ящики уже были разобраны, и делать было нечего. Сливин оглянулся, отыскивая что-нибудь, и ему пришло в голову снять калитку. Он подбежал, схватился за низ и не снял. Перехватил обеими руками и опять не снял. Сливин обмер от позора и, тихо, нелепо ухмыляясь, вышел опять на улицу.

– Он не сумасшедший. Помните, как я говорил вам, что Марс видит нас через призму сосуда, в котором оказывается? В этом случае он воспринимает нас через Пибоди и его корабль. Он исследователь. Он лидер. Он хочет вернуться на Землю. Он хочет узнать, что там есть. – Махнув рукой в сторону сада призраков, Сайлас добавил: – И он хочет захватить с собой столько Марса, сколько сумеет.

Баррикада была уже построена, и на ней даже болтался маленький красный флажок. Далеко за нею, в конце уходящей улицы, слабо догорала зеленоватая весенняя заря. Было пусто, и черные фигурки защитников баррикады чернели одиноко и слабо.

«Возвращение на Землю покончит с Тишиной», – подумала я. Это откровение ошеломило меня.

- А как к этому отнеслись её родители?

– У кого есть револьверы? – негромко, но властно спрашивал какой-то чернобородый человек, почему-то оказавшийся начальником баррикады.

– Единственное, в чем он теперь нуждается, – топливо с «Эвридики», Джо. Он отвезет тебя обратно, чтобы заполучить его.

– У меня… у меня… у меня ружье!.. – послышались голоса.

– И Салли с Анабель тоже, – сказал Джо.

- У Долли нет никаких родственников. По крайней мере, так она утверждает.

Сливин вспомнил о револьвере, и ему показалось, что он забыл его дома. Похолодев от испуга, он нащупал в кармане холодный ствол и дрожащим голосом крикнул:

– Разумеется. И меня, чтобы все было сделано как надо. А до тех пор давайте не будем его гневить, хорошо? – Сайлас взглянул на меня. – Ты сможешь забрать то, за чем пришла. Его планы это никак не изменит, и все остальное тоже. Впрочем, и тебе это, скорее всего, никак не поможет. Этот цилиндр уже не тот, каким был прежде.

- Вы ей не верите?

– У меня есть!..

Я знала это, но не хотела слышать. От одной мысли о том, что могло сделать с мамой воздействие Странности, мне становилось дурно. И все же мне было трудно злиться на Сайласа. Я проникалась к нему симпатией вопреки ярости, которую лелеяла с самого ограбления. Он, в конце концов, собирался отдать мне то, чего я хотела. И был единственным на Марсе человеком, делавшим хоть что-то для возвращения домой.

- Конечно, верю, только упоминание о родных наводило на неё хандру. Как-то она сказала мне, что её отец и мать погибли в автомобильной катастрофе.

– Значит, раз, два, три, четыре!.. да ружье!.. – считал чернобородый человек. – Эх!.. жидко!.. Как же так, ей-богу?.. – прищелкнул он языком, – Ну, ничего!

– Я понимаю, почему ты помогаешь ему с починкой корабля, – сказала я. – Но этот сад? Почему ты помогаешь с ним?

- Как девичья фамилия вашей супруги?

Нельзя было понять, как это «ничего», когда явно было, что надо или уходить или нелепо погибнуть, а баррикады защитить никак нельзя; но тем не менее это «ничего» подействовало ободряюще. Послышались шутки и смех.

Сайлас улыбнулся, его взгляд затуманился.

- Долли Макги. Вообще-то её зовут Дороти. Она работала в университетской библиотеке, а я проходил курс управления...

Чернобородый расставил пять человек по местам и того, у которого было ружье, поставил посредине, под флагом. На него посматривали с завистью.

– Потому что он прекрасен. А мы – нет.

- Этим летом?

Воцарилось молчание, и только изредка позади слышались торопливые одинокие шаги, да где-то взбудораженно лаяла собака. Заря все гасла и гасла, и ночь бесшумно входила в улицу. Дома стали черными, а мостовая как будто побелела.

Корпус «Фонарщика» был выкрашен кремово-белой краской, а узоры на заклепках подтверждали, что этот корабль построен в девятнадцатом веке. Трепещущий брезент – когда-то часть яркой палатки – был превращен в навес над входным люком. Мне представился Пибоди, который сидит под ним в кресле, наблюдая, как порабощенные им живые трудятся в его диковинном саду.

- Совершенно верно. Мы и знакомы-то были всего шесть с половиной недель. Зато встречались каждый день.

Прошел час и другой. Защитники сошли с мест и тихонько разговаривали, собравшись в кучки. Кое-где, в черных массах домов, зажглись слабые огоньки. Кто-то закурил папиросу, и желтенькое пламя спички на мгновение окрасило опять в красный цвет казавшийся уже черным флажок.

- И чем же вы занимались во время встреч?

Внутри, вправо и влево от люка, тянулся коридор. Одна его сторона упиралась в груду искореженных металлических балок и пластин; другая, хоть и деформированная, поворачивала в темные глубины корабля.

– Черт его знает! – тихо говорил чернобородый, – надо бы патруль выслать, а то как бы врасплох не напали… Ни лысого беса не видно…

- Какое это имеет значение?

– Куда ж тут идти?.. Наткнешься прямо на казаков… – возразил кто-то в темноте. – Будем уж тут сидеть.

Коридор резко уходил вниз. За те долгие годы, что корабль простоял в этом месте, внутрь просочился или налетел с ветром песок. В нем была протоптана узкая тропа, но я не раз поскользнулась, спускаясь следом за Сайласом. Вскоре нас окружила абсолютная темнота. Сайлас зажег фонарик и отыскал на стене выключатель. Ряд желтых потолочных ламп, заморгав, пробудился к жизни. Одна вспыхнула и перегорела. Остальные гудели и плевались искрами, но продолжали работать.

- Пока и сам не знаю. Просто стараюсь составить представление о ней.

– Какого черта?

Коридор огибал центральную часть корабля, в которой, как я подозревала, располагались двигатели. В маленьких кладовых, встречавшихся нам по пути, хранились кислородные установки и консервные банки, по большей части взорвавшиеся. Коридор выровнялся и закончился проходом в кабину – помещение размером с половину нашего нью-галвестонского модуля. Когда-то ее заполнил песок, и, хотя люди Сайласа выгребли большую его часть, по углам и под приборными панелями все еще сохранились небольшие горки. На дальней стене висела перекошенная откидная койка; одна опора у нее переломилась, одеяла окаменели из-за песка. То, что я сперва приняла за непрозрачную стену, странно поблескивавшую в тусклом свете, оказалось пузырем из закаленного стекла, способного выдержать столкновения с мелкими метеоритами и случайным космическим мусором. Оно достойно исполнило свой долг, пережив падение корабля на Марс. Сквозь него нам был виден сад и Чонси Пибоди, тщательно собиравший свои цилиндры.

- Ну, большую часть времени мы болтали. Гуляли и разговаривали.

– Кто пойдет? А?.. Кто хочет идти? – спрашивал чернобородый, чуть-чуть повышая голос.

- О чем?

– Я! – выкрикнул Сливин, точно его подтолкнули, и вскочил.

Внутренние стены были сделаны из дерева, теперь высохшего и растрескавшегося. По окружности кабины тянулись медные перила. На карнизе над иллюминатором когда-то висели занавески, задернув которые можно было насладиться иллюзией того, что находишься дома. Они давно уже сгнили, и их черные лохмотья болтались по обе стороны от иллюминатора. У стены покоился сломанный книжный шкаф, его содержимое – работы по астронавигации, геологии, сельскому хозяйству, биографии и дневники знаменитых первопроходцев, а также множество популярных романов – в основном было погребено под песком. Осколки фарфора, должно быть, остались от чайного или обеденного сервиза. На одной из стен висела звездная карта, а рядом с ней – портрет красивой дамы. По всей кабине валялись бумаги и карты, в основном разорванные и истоптанные тяжелыми ногами астронавта. Пока Джо и Салли осматривались, я наклонилась и подобрала один листок. Похоже, это была часть грузового манифеста: столько-то фунтов соленой свинины, столько-то банок консервированных помидоров, столько-то галлонов воды.

- О смысле бытия. - В его устах это прозвучало как нечто само собой разумеющееся.

Усталость грозила одолеть меня. За день произошло слишком многое: я не могла со всем этим совладать. Мама была где-то рядом: обещанная, но пока что не отданная мне. Ватсон остался снаружи: предположительно в безопасности, но окруженный врагами и одинокий. Вход в пещеру охраняли боевые Автоматы, стремившиеся проникнуть внутрь; некоторые из них чудовищным образом срастили себя с человеческими телами. Труп Пибоди обходил свой зловещий сад. Сам Марс оказался живым.

- Как, по вашему мнению, она была до конца откровенна с вами?

– Ну и ладно!.. Двоих достаточно!.. Идем, товарищ! Револьвер есть?

А еще был Сайлас: человек, которого я шла убивать, добровольно стал моим союзником.

– Есть, – дрожа от внутренней лихорадки, ответил Сливин.

Мне нужен был сон.

- Конечно!

– Ну, айда!..

Но перед этим пришлось потрудиться, приготовиться к отбытию. Мы постарались сделать кабину пригодной для короткого перелета до Дигтауна, в первую очередь сосредоточившись на том, чтобы вернуть систему теплоснабжения в рабочее состояние. Пибоди (не настоящий Пибоди, напомнила я себе: это был оживший «Фонарщик»; подобно тем боевым Автоматам снаружи, он использовал труп Пибоди как своего рода марионетку), судя по всему, посвящал значительную часть своих трудов самосохранению; он снял с корабля все пробитые или сломанные детали и приспособил их для поддержания целостности кабины, в которой, как утверждал Сайлас, обитало его истинное сознание. Я с опасливым интересом поглядывала на панель с цилиндрами, похожую на ту, что я видела на «Эвридике», и управлявшую энергосистемой корабля. Там жило сознание Пибоди: разум как чудо или же как болезнь.

Они перелезли впотьмах через ящики и лестницу и очутились за баррикадой.

- И ваше бракосочетание не было вынужденным?

В какой-то момент Сайлас оставил нас одних и вернулся минут через двадцать. С собой у него была маленькая холщовая сумка, которую он раскрыл передо мной.

– Я не знал, который из них тебе нужен, – сказал он. – Поэтому принес их все.

Он смерил меня холодным взглядом.

В сумке лежало четыре цилиндра; я узнала в них те, которые Сайлас забрал из нашей закусочной. С громко бьющимся сердцем я осторожно достала тот, на котором была мамина запись. Как и все остальные, он был расколот. Тусклый металл, измазанный маслом, перепачканный песком. Уродливый, неизящный, совершенно обыденный. Непохожий на Грааль или сокровище Опара.

Хотя и по ту и по другую сторону была одна и та же улица, но почему-то здесь казалось светлее, пустее и жутко, как на кладбище. Шаги раздавались невыносимо гулко, и сердце замирало.

Но это был ее цилиндр, и он вернулся ко мне.

«Ладно, ладно, иди, трус!» – сказал сам себе Сливин и с невыразимым отчаянием подумал, что сказала бы Зиночка, если бы увидела его бледное, мокрое от холодного пота лицо, с выпученными глазами и обвисшими мокрыми волосами на лбу.

- Между нами вообще ничего такого не было, даже в первую ночь после свадьбы.

После всего, что случилось, мне оказалось достаточно попросить, чтобы получить его.

– Где ты их нашел?

- Так почему же она вас бросила, Алекс?

Они стали красться вдоль забора, завернули за угол и потеряли из виду баррикаду, казавшуюся им теперь уютной, теплой, как свой дом.

– Они были посажены в саду. Я вытащил их, пока Пибоди загружал в трюм другие. Он об этом не знает. И узнавать ему не обязательно.

Было темно, и только чуть-чуть белела мостовая. Пустота и тишина неподвижно замерли над улицами. Но когда они вышли на край площади, за темным силуэтом церкви увидели слабое, то падающее, то поднимающееся зарево и услышали отдаленные выстрелы.

Это был тихий и значимый момент. Джо и Салли смотрели на меня, и Джо казался довольным. Сайлас присел рядом со мной, сильный и уверенный. Он спокойно, без колебаний и жалоб, исполнил мою просьбу, вручил мне то, в чем я нуждалась, укрепил фундамент жизни, которая казалась мне рухнувшей. Я крепко сжала цилиндр, представляя себе, какое лицо будет у папы, когда я его ему верну. Я помнила, что причиной всех моих бед тоже был Сайлас – я не настолько утратила способность мыслить здраво, – но с тех пор случилось так много плохого, что эта победа казалась мне абсолютной.

В его глазах появилось страдальческое выражение.

В это время штурмовали баррикады в порту. Там все горело и рушилось, грохотало и кричало, умирали люди, озлобленные до ужаса, но отсюда все казалось очень маленьким и почти безмолвным. Только было жутко.

– Спасибо, – сказала я.

Сливин и чернобородый остановились и долго чутко прислушивались.

– Не за что, малышка. – Он дружески пихнул меня в плечо. – Ну ладно. Вернемся к делу.

- Не знаю. Но причина не во мне и не в Долли. Наверное, все из-за того бородача.

– Это в порту стреляют! – прошептал чернобородый. Сливин вспомнил Кончаева, и сердце его заныло тоскливо и тревожно.

Пока мы работали, Пибоди время от времени входил в кабину и каждый раз приносил с собой накрытый поднос с цилиндрами. Он молча миновал нас и убирал их в шкаф с несколькими полками. Этот шкаф был слишком мал, чтобы вместить весь его сад. Я поинтересовалась, что будет с остальными цилиндрами.

– Ну, идем!

- Что ещё за бородач?

Они опять тронулись, вытянув шеи и прислушиваясь ко всякому звуку, каждую минуту инстинктивно готовые опрометью кинуться назад.

– Из-за этих боевых Автоматов нам придется улететь чуть раньше, чем мы планировали, – ответил Сайлас. – Мы собирались вставить те цилиндры, которые не сможем взять, в Автоматы наподобие твоего Ватсона. А раз у нас не выйдет это сделать, мы просто оставим их здесь. Мы соединяем их проводами в надежде, что растущие сущности смогут общаться друг с другом. А может быть, сольются воедино. Кто знает? В любом случае, мы им просто помогаем. Они сделают то, что захотят сделать. Это ведь они – настоящие марсиане. Не мы.

- Он явился в гостиницу в тот самый день, когда ушла Долли. Я купался, а потом дремал на пляже. Спустя два часа я вернулся и застал номер пустым. Долли забрала с собой сумочку и багаж. Портье сказал, что незадолго до отъезда к ней приходил какой-то тип с короткой седой бородкой и проторчал в номере около часа.

Страх пустоты, тишины и мрака все больше и больше рос вокруг Сливина. Нервное напряжение его достигало высочайшего давления, и казалось ему самому, что если кто крикнет, кинется, он сойдет с ума.

– А почему не мы? – спросила я. В Нью-Галвестоне все так старались поскорее начать считать себя марсианами – особенно после наступления Тишины, – что иной взгляд казался почти ересью.

- Известно, как его звали?

«Боже мой, какой я трус! Боже мой, какой я трус! Боже мой!..» – вертелось у него в мозгу огненное колесо. «Пора назад!» – еле выдавливая слова ссохшимися губами, прошептал он.

– Потому что мы – болезнь. Мы не должны были сюда прилетать.

- Нет.

– Немного еще пройдем!.. Надо же разузнать, – возразил чернобородый.

Джо фыркнул.

- Он уехал вместе с вашей супругой?

Они прошли еще один поворот.

– Что, ты думаешь, это неправда? Куда бы мы ни пришли, мы только губим. Мы забираем, забираем и забираем, и не оставляем после себя ничего. Только посмотри на эти боевые Автоматы снаружи; вот какими нас знает Марс. Убийцами. Разрушителями.

- Портье говорит, что сначала ушел бородатый, а потом Долли взяла такси и поехала на автовокзал. Но мне удалось выяснить, что они не покупали билетов ни на автобус, ни на поезд, ни на самолет. Машины у неё нет, стало быть, она ещё здесь.

Вдруг из-за угла показались прыгающие по мостовой полосы света, послышались веселые голоса и стук подков по камню, точно там стоял целый ряд лошадей.

Я вспомнила, как назвал нас тот боевой Автомат. «Дрянь».

- Могла проголосовать на шоссе.

– Они, – шепнул чернобородый, останавливаясь. – Надо посмотреть!.

– Здесь есть и хорошее, – сказала Салли.

- Долли? Никогда.

«Зачем? – хотел было сказать Сливин, но мысленно ударил себя по лицу и со злобным презрением подумал: – Да, зачем – подумаешь, какое благоразумие… о-о, трус проклятый!.. иди смотри, а то!..»

– Например?

- Где она жила до замужества?

Было похоже, точно у него в душе ссорились два человека, и один смертельно презирал другого и не жалел его, а другой плакал от тоски и страха.

– Племена.

- В меблированной комнате в Вествуде. Утром в субботу она перевезла свои пожитки ко мне. Они и посейчас там.

Это застало меня врасплох.

Они продвинулись еще несколько шагов и остановились опять. Тут сейчас за самым углом горел на мостовой бойкий светлый костер, и веселые тени прыгали по розовым стенам домов. Солдаты стояли и сидели вокруг огня. Дальше в тени смутно виднелись черные лошади, и их умные морды с блестящими глазами то появлялись, то исчезали во мраке.

- Может быть, она вышла за вас замуж только для того, чтобы потом исчезнуть?

– В смысле индейские племена?

Два солдата боролись посреди улицы, забавно перетянув на шею свои неуклюжие шинели, и их огромные угловатые тени тоже боролись на стене. Остальные следили за борьбой и смеялись.

- А какой в этом смысл?

– Да. За Броулис-Кроссингом, который ты, должно быть, считала самым дальним человеческим аванпостом, живут народы чероки и лакота.

– Трофимов, не поддайсь!.. – кричал один.

- Вы застрахованы?

– Что?

- Да, и на кругленькую сумму.

– Не слышала о них, верно? Хоть Нью-Галвестон и стал первой официальной колонией, люди летали с Земли на Марс и обратно больше шестидесяти лет. Ты правда думаешь, что вы – это все, что здесь есть?

– Куда ему, ослаб! – смеясь, отвечали другие.

- Ваша семья хорошо обеспечена?

То же самое говорила в школе Бренда. Я и на секунду не могла предположить, что она права. Неужели здесь действительно так много людей?

– Эх-эх!.. – крякал один из борцов. Чернобородый, притаившийся в темноте, вдруг со страшной силой, судорожно сжал руку Сливина.

– Сколько их?

- Более-менее. Отец получает немало, но ему приходится вкалывать за эти деньги. В любом случае ваши подозрения беспочвенны: Долли - честнейшее существо, и деньги её не интересуют. Просто с ней что-то стряслось. Возможно, помутился рассудок.

Салли пожала плечами.

– Ишь, подлецы! – чуть слышно прошипел он, – там людей убивают, а они… а, мать их!.. Вот бы пальнуть! Больно ловко!.. – оживленно прибавил он.

– Понятия не имею.

- У неё была предрасположенность к этому?

– Я тебе не верю. Я их ни разу не видела.

И вдруг произошло что-то такое ужасное, что весь мир заблестел перед Сливиным, как закрутившееся в вихре огненное кольцо.

– А ты думаешь, они сюда прилетели, чтобы с белыми ручкаться? Ты их не видела, потому что они так хотят. – Салли внимательно следила за тем, как я пытаюсь уместить эту новость у себя в голове, и поэтому я точно знаю, что продолжила она с огромным удовольствием: – И это только те, о ком мне известно.

Он призадумался.

– Что ж, – проговорил Сайлас, желая перехватить инициативу, – пусть живут здесь, если хотят. Они долго не протянут. Никто из оставшихся не протянет, слава богу. Мы должны вернуться домой, и мы должны там остаться. Пибоди нам с этим поможет.

Чернобородый вытянул руку, и три поразительно резких ярких выстрела прогремели по направлению к солдатам. Кто-то там пронзительно закричал, кто-то как будто упал, как будто сотни лиц с широко выпученными глазами заглянули в самую душу Сливина, и в следующее мгновение перед ним был только мрак, пустота улицы и быстрый ветер, бивший в лицо.

Они рядом неслись по улице, сжав в руках револьверы, и улица неслась им навстречу, мелькая в темноте черными окнами, впадинами ворот и призраками фонарей, смотревших на них, как живые.

После этого разговор затих. Свет ламп приглушили. Пока мы устраивались в тесной кабине – Джо и Салли лежали на своих палатках, вместо того чтобы забираться внутрь; Сайлас откинулся в кресле пилота, закинув ногу на ногу, с дымящейся в руке сигарой, – я ощущала, как внутри меня слабеет какое-то сопротивление. Сопротивление чему – я тогда сказать не могла, хотя теперь понимаю, что всему. Моим спутникам, обстоятельствам, в которых я оказалась, распаду порядка вокруг меня. Я позволила этому тепло освещенному пузырьку безопасности убаюкать меня. Вместе с этим ощущением пришла нарастающая грусть, поскольку то, что я игнорировала или жестоко подавляла, увидело возможность со мной поквитаться.

- Едва ли. Хотя кто нынче без заскоков?

Сливин хрипел и задыхался от бега, в груди его неудержимо колотилось сердце, и ужас, ни с чем не сравнимый, уносил его, как ураган.

Я стискивала в руке мамин цилиндр, не в силах поверить, что наконец-то его заполучила, без споров и драк. Остальной Нью-Галвестон мог продолжать мариноваться в своей трусости, в своей мелочности и жадности. Тишина сломила его жителей, и в тот момент я поняла, что они останутся такими навсегда. Но в нашем доме Тишины не будет. Как не будет ее в разбитом сердце моего отца.

- Вы, конечно, пытались напасть на след?

– Что вы… сделали!.. – прохрипел он, задыхаясь.

Я спасла мамин голос и верну его домой.

– Ладно… по крайности!.. – прокричал чернобородый срывающимся от бега и волнения торжествующим голосом.

И, быть может, принесу вместе с ним спасение от самой Тишины.

- Искал как мог. Но что я сделаю один, без полиции? А они там смотрят на меня как на бедного родственника и палец о палец ударить не хотят. А когда я спросил, за что им деньги платят, шериф приказал двум своим подручным вытолкать меня вон.

Сзади уже слышался звонкий дробный стук копыт нескольких лошадей, скачущих во весь опор, слышались озлобленные крики, и две яркие молнии с сухим треском пронизали тьму. Казалось, вся улица, весь мир ожили и бешено несутся в погоне за Сливиным.

«Все равно, – мелькало у него в голове, как бред. – Сейчас схватят!.. убьют!.. убьют!.. сейчас!..»

20

- Кто посоветовал вам обратиться ко мне?

Он задыхался, весь рот переполнился липкой горячей слюной, и хотелось ткнуться в мостовую и тупо, покорно ждать.

Когда боевые Автоматы прорвались в пещеру, было еще темно. Я успела задремать, и мне снился сон: ярящееся море, бессчетные тонны воды, перекатывающиеся, точно мышцы, – зрелище, которого я не видела ни разу в жизни. Волны разбивались об утес, сотрясая землю, грохоча, как охватившая весь мир гроза. Кто-то закричал. Я открыла глаза, и грохот оказался реальным.

Он сделал страшное усилие, чтобы подавить это смертельное желание.

Другие, должно быть, тоже спали. Мы все садились, привыкая к неяркому свету, и пытались понять, что это такое мы слышим.

- Никто. Я хотел жаловаться помощнику прокурора и пришел в суд, а там вы.

– Все равно!.. пропали!.. – крикнул чернобородый и вдруг остановился. – Стой!..

С нами был Пибоди. Он стоял среди нас, молчаливый и неподвижный. На его накренившемся, пробитом черепе сидел один-единственный черный мотылек, и взмахи его крыльев были подобны медленному биению пульса.

Но Сливин всхрипнул всей грудью, свернул за угол и, сам не зная как, ткнулся под забор, залез в какую-то глухую черную дыру и замер с хрипом и мучительным усилием, захлебываясь слюной и видя перед собой только огненные круги.

Сайлас соскочил с кресла и бросился в коридор.

- А как ваш отец относится к тому, что произошло?