— Я хотел бы поговорить с Фредом.

— Не знаю, дома ли он… Возможно, вздремнул… — медленно ответил пожилой Джонсон, находясь сам почти в полудреме. Он наклонился ко мне, обдав меня сильным запахом вина. — Что вы хотите от Фреда?

— Хочу просто с ним поговорить.

Он снова смерил меня взглядом с ног до головы своими заплывшими маленькими красноватыми глазками.

— О чем же вы собираетесь говорить?

— Предпочитаю обсудить этот вопрос с ним лично.

— Лучше передайте через меня! Мой сын всегда занят. Его время дорого. Он является экспертом в городском музее, а это много значит! — серьезно пояснил он, подчеркнув слово «эксперт».

Я решил, что у этого старого, любящего выпить толстяка уже кончились запасы вина. Теперь он хочет что-нибудь у меня выманить.

В эту минуту из-за лестницы вышла пожилая женщина в костюме медсестры. Она шла с каким-то непонятным достоинством, а когда заговорила, ее голос показался мне писклявым, как у девочки.

— Я сама поговорю с этим господином, Герард! Не забивай себе голову делами Фреда.

Дотронувшись пальцами до его заросших щетиной щек, она строго посмотрела ему в глаза — так знающий и уверенный в своем диагнозе доктор поступает обычно с больным. Ее легкий толчок-шлепок сразу же отправил его в помещение дома. Покорно кивнув головой, даже не пытаясь сопротивляться, он направился по лестничным ступенькам наверх.

— Меня зовут Сара Джонсон, — представилась женщина все еще из-за сетки двери. — Я мать Фреда.

Ее гладко зачесанные назад рыжеватые волосы открывали лицо, выражение которого, как и у мужа, начисто терялось под толстым слоем жира. Белый халат, плотно облегавший ее крупную фигуру, был чист и опрятен, но общее впечатление от этой женщины складывалось не слишком опрятное.

— Фред дома? — вежливо спросил я.

— Пожалуй, нет… — она неуверенно покачала головой, посмотрев зачем-то через мое плечо на улицу, где стояла неподалеку моя машина.

— Когда он вернется?

— Трудно сказать. Ведь Фред учится в университете, — пояснила она таким тоном, будто этот факт составлял гордость всей ее жизни. — У него постоянно меняется расписание лекций… К тому же он еще подрабатывает в городском музее. Его частенько вызывают туда на консультации. Может быть, я смогу сделать для вас что-то вместо Фреда?

— Нельзя ли мне войти? — уклончиво спросил я.

— Лучше я сама выйду к вам, — решительно проговорила она. — Наша квартира выглядит внутри ужасно… С того времени, как я пошла работать медсестрой, у меня совсем не оказывается времени, чтобы заботиться о порядке в доме…

Она вынула большой ключ из скважины замка, открыла заградительную сетку и быстро вышла, крепко заперев дверь снаружи. Затем спустилась вместе со мною по ступенькам крыльца. Ее дом казался неприступной крепостью старого замка, хоть был старым и ветхим.

Когда мы спустились с крыльца, пришлось все объяснять заново.

— Чем же я могу вам служить? — спросила она строгим и непреклонным тоном, привыкшим к командованию.

— Я хотел бы поговорить с Фредом, — повторил я все сначала.

— О чем же? — последовал тот же вопрос.

— Об одной картине.

— Разумеется, это специальность Фреда… Он может рассказать о многих полотнах все, что вы только захотите знать.

Круто оставив эту специфическую тему, она неожиданно спросила меня уже другим тоном, тихим и несколько неуверенным:

— У Фреда сейчас появились какие-то неприятности?

— Надеюсь, что нет.

— Я тоже… Наш Фред — порядочный парень, и всегда был таким. Я хорошо знаю это лучше других, не только как мать, хотя и беспокоюсь о сыне, что вполне естественно… — она бросила на меня испытывающий взгляд. — Вы из полиции?

Полицейским я, действительно, когда-то был, но в молодости. Человек, чувствующий за милю представителей власти и закона, видимо, мог бы меня «расшифровать» по каким-то мелким признакам. Но для этой встречи я приготовил себе иную легенду, в соответствии с которой ответил:

— Я импрессионист, и решил написать статью о картинах художника Рихарда Хантри.

Ее лицо мгновенно передернулось, потом окаменело, будто она почувствовала в моих словах какую-то скрытую угрозу.

— Понимаю… — тихо проговорила женщина, стараясь скрыть свое замешательство, в то время как я продолжал пояснять.

— Ваш сын, мне сказали, специалист как раз по творчеству этого талантливого художника, — добавил я спокойным тоном, внимательно глядя ей в глаза.

— В этом я не разбираюсь, — ответила она решительно и строго, овладев собой, — Фред интересуется многими художниками, посвятив этому всю жизнь…

— Он хочет стать собственником картинной галереи? — осторожно спросил я.

— Наверное, так. Но для этого необходимы немалые деньги. Даже дом, в котором мы живем, не наша собственность… — и она перевела печальный взгляд на старое, изрядно одряхлевшее строение, напоминавшее своих обитателей. Казалось, ее взгляд выражает какую-то укоризну, будто именно этот дом является источником бед ее семьи.

— Вы не подскажете, где можно сейчас найти Фреда?

— Не имею понятия, — покачала она головой. — Может быть, в университете, а может, и в самом музее… или еще где-либо в городе. Он очень подвижен, постоянно куда-то мчится, спешит…

Будто в ответ на ее слова показался старый голубой «форд». Приблизившись к нам, он притормозил у бровки тротуара, чтобы припарковаться за моей машиной.

Сидевший за рулем «форда» молодой человек был рыжим, с длинными усами того же оттенка.

Краем глаза я заметил, как миссис Джонсон делает какие-то отрицательные движения головой. Сидящий за рулем, видимо, понял, что означает этот знак, и резким движением руля быстро развернул еще движущийся «форд». Чуть не ударившись при этом мгновенном маневре в бампер моей машины, он стремительно удалился, оставив за собой лишь струйки бензиновых испарений.

— Это был Фред, не так ли, миссис Джонсон?

— Да, это он… — тихо ответила она с некоторым колебанием. — Интересно, куда же он так поспешил?

— Это вы дали ему знак уезжать и не останавливаться здесь, — твердо и строго заявил я.

— Я… знак?.. Вам, видимо, показалось…

Кивнув миссис Джонсон и оставив ее у бровки тротуара, я сам быстро сел за руль своей машины и устремился за голубым «фордом». Въехав на автостраду, я резко свернул вправо, к университету. Пришлось, однако, около минуты прождать у светофора с красным огоньком, наблюдая, как «форд» Фреда Джонсона быстро удалялся в густой дымке смога, повисшей над всем ближайшим районом Санта-Тереза.

Спешить уже не имело смысла. Я направился к подружке Фреда, Дорис Бемейер, с которой решил познакомиться и поговорить.

Глава 5

В довольно новом доме, в который я вошел, уже чувствовался аромат запахов, создающий особую неприятную атмосферу, характерную для старых помещений. Это был, видимо, результат частой смены многочисленных жильцов, не располагающих средствами. Здесь преобладали запахи дешевой косметики, пота, застоявшейся пищи, дыма табака и даже наркотиков.

Когда я проходил по коридору четвертого этажа, до моего слуха доносились разнородные звуки музыки, заглушавшие человеческие голоса. Это наложение разных тонов и тембров, казалось, отражало разномастную картину привычек и характеров жильцов дома. Пришлось постучать несколько раз в дверь комнаты 304, чтобы меня услышали.

Девушка, отворившая дверь, была несколько уменьшенной копией миссис Бемейер. Только более молодой и красивой, но менее уверенной в себе, даже нерешительной по характеру, как мне показалось.

— Мисс Бемейер? — спросил я вежливым тоном.

— Да, — кивнула она и почему-то сразу уткнулась взглядом в какую-то точку на стене над моим плечом. Я невольно напрягся, подсознательно ожидая какого-либо подвоха, но его не последовало. Усмехнувшись, я вновь повернулся к молодой девушке. Она тихо проговорила:

— Мне жаль, но я сейчас занята: размышляю…

— О чем же, если не секрет?

— Просто так, вообще… Я не знаю… — и она нервно коснулась пальцами виска, потом потеребила прядь своих светлых, мягких как шелк волос. — Пока еще ничего не пришло мне в голову… не материализовалось… Вы мне помешали…

Эта молодая красивая девушка производила странное впечатление. Ее светлые волосы казались почти прозрачными, воздушными. Слегка покачиваясь, как ветка на легком ветерке, она вдруг потеряла равновесие и тяжело осела у стенки.

Я осторожно взял ее за руки и медленно поставил вертикально на ноги. Ее ладони были нежны, но холодны. Я подумал, что, возможно, она что-то пьет или вдыхает наркотики. Обняв за талию, я слегка подтолкнул ее вглубь скромно обставленной комнаты, где виднелись вторые двери, выходящие на балкон. Убранство сводилось к нескольким твердым стульям, маленькой железной кровати, небольшому столику и паре ковриков. Единственным украшением этой комнаты был большой мотылек из бумаги, натянутый на проволочный каркас. По размеру он был очень велик и висел на шнуре, закрепленном на крючке посередине потолка, что давало ему возможность свободно вращаться вокруг своей оси.

Дорис уселась на один из лежащих на полу ковриков и задумчиво посмотрела на мотылька. Потом застенчиво прикрыла ноги куском хлопкового покрывала, который был здесь чуть ли не единственной частью ее гардероба. Она пыталась принять позу лотоса, все еще не спуская глаз с мотылька.

— Это ты сама сделала такого красивого мотылька? — спросил я Дорис, чтобы начать с ней разговор.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет… Я не умею делать такие вещи. Это украшение осталось еще от моего выпускного школьного бала… Маме захотелось повесить его здесь, но я его совсем не люблю…

Мне почему-то казалось, что ее тихий голос не совпадает с движением ее рук и губ. Создавалось впечатление, будто эти слова за нее произносит кто-то другой.

— Я неважно себя чувствую… — тихо добавила она.

Я стал на колено и наклонился поближе к ней.

— Что ты принимала недавно?

— Несколько таблеток от нервов… Они иногда помогают… думать…

— Какие это таблетки?

— Красные такие… Только лишь две… Но моя слабость, наверное, оттого, что у меня со вчерашнего дня не было во рту ни крошки… Фред пообещал принести из дому что-нибудь поесть. Скорее всего, ему это не удалось, видимо, не разрешила его мать. Она не любит меня… Хочет лишь одного: чтобы Фред оставался всегда лишь ее собственностью…

Помолчав с минуту, девушка добавила все тем же тихим, пассивным тоном:

— Ну и пусть он идет ко всем чертям и знается только со своими пауками…

— Но ведь и у тебя есть своя мать! — возразил я.

Она поудобнее вытянула ноги, тщательно прикрыв их полами своей длинной кофты и накидкой, а потом задумчиво ответила:

— Да, есть… Так что же из этого?

— Если тебе нужна помощь или еда, почему ты не обратишься к родной матери?

Молодая девушка решительно замотала головой, сильно и резко, словно эти слова были ей очень неприятны. При этом ее волосы рассыпались во все стороны, закрыв лицо и глаза. Она отбросила их назад все тем же резким гневным движением, как бы избавляясь от давящей ее мысли.

— Я не хочу просить у нее никакой помощи! — решительно воскликнула Дорис, несколько повысив голос. — Она хочет отнять у меня свободу! Закрыть навсегда в каком-то помещении и забросить ключ от выхода.

Девушка взволнованно приподнялась на коленях. Теперь ее голубые глаза находились на уровне моих. Она внимательно посмотрела на меня и с подозрением спросила:

— Может, вы подосланы ко мне именно ею?

— Но позвольте, Дорис!..

— Точно! Она ведь грозилась меня наказать… Говорила, что напустит на меня агентов или полицию… Жалела о том, что не предприняла этого раньше. Но ведь и я могла рассказать им немало неприятного… того-сего… — Дорис укоризненно покачала своей светловолосой головкой, выпятила вперед подбородок, как бы решившись на наступление.

— Что же именно? — спросил я.

— Например, хотя бы то, что оба они всю свою жизнь непрерывно ссорились и пускались в различные авантюры… Построили себе этот мрачный, огромный, отвратительный домище, где поедом едят друг друга… И так в этом преуспели, что растеряли где-то всю доброту…

— О чем же они спорят так часто?

— О многом! О какой-то Милдред, например… В действительности же все дело в том, что они давно уже не любят друг друга. Оба жалеют только себя и свою жизнь. Даже ко мне имели какие-то претензии. Я помню только, как они кричали друг на друга над моей головой, когда я была совсем ребенком. А я стояла между ними и дрожала… Мать взяла меня на руки, отнесла в ванную и заперла там на ключ. Отец выломал тогда дверь плечом, но после этого долго носил правую руку на привязи… С тех самых пор я часто думаю о привязи, путах, которыми меня связали…

— Но ведь таблетки совсем не помогут тебе в этом, Дорис, — проговорил я сочувственно, немного расстроенный ее сбивчивым, но печальным рассказом о невеселом детстве в мрачном и громоздком доме Бемейеров.

Выпятив нижнюю губу, как непослушный ребенок, который в любую минуту может разразиться плачем, Дорис резко ответила:

— Не нуждаюсь в советах! Вы действительно шпионите за мной, да? Вас прислала моя мать, не так ли?

— Не совсем так, Дорис, — покачал я головой. — Но я действительно разговаривал с ней недавно.

— Допустим, она проинформировала вас обо всех моих «ужасных поступках»… О том, какая я противная, непослушная и взбалмошная девчонка… О том, какой у меня гадкий характер…

— Ты ошибаешься, Дорис! — серьезно возразил я. — Твоя мать действительно беспокоится о тебе.

— Ее беспокоит моя дружба с Фредом? — Дорис печально опустила голову и не подняла ее даже тогда, когда снова заговорила: — Меня это тоже беспокоит, но совсем по другому поводу. Она думает, что мы любовники… или что-то в этом роде… Однако я, кажется, не способна к сожительству с людьми… Чем больше с ними сближаюсь, тем явственнее ощущаю холодок…

— Почему же? — полюбопытствовал я.

— Я просто боюсь людей…

— И в отношении с Фредом то же самое?

— Нет, его я не боюсь, — покачала она головой. — Просто временами он доводит меня до бешенства, тогда я хочу… — она не докончила фразу, замолкнув на полуслове.

— Какое же возникает у тебя желание?

Девушка заколебалась с минуту, потом почти твердо ответила:

— Я намеревалась сказать «…убить его», но на самом деле я совсем так не думаю. В конце концов, что бы это дало? Фред и так уже по существу мертв, так же как и я…

Я рассердился и хотел ей резко возразить, напомнив о ее молодости и красоте, но тут же подумал о том, что Дорис является для меня в определенном смысле свидетельницей. Не имело смысла с нею спорить, доказывать свою правоту…

— Что же случилась с Фредом? — спросил я. — Почему ты так о нем говоришь?

— Много причин к этому… — задумчиво ответила она. — Он ведь из бедной семьи. Ему было трудно пробиться, занять хотя бы то место, где он сейчас находится. А по существу это ничто! Его мать что-то вроде санитарки, но помешалась на муже, который остался после войны калекой. Фред должен бы стать художником или кем-то в этом роде, но, боюсь, этого никогда не будет.

— У Фреда какие-то неприятности?

Лицо у Дорис стало вдруг непроницаемо холодным, когда она резко ответила:

— Я этого не говорила!

— Но мне показалось, что именно это ты подразумевала, когда говорила о том, что будущее у Фреда безнадежно.

— Что же, может быть… У каждого из нас есть свои неприятности.

— А в чем заключаются неприятности Фреда? — не отставал я.

Дорис лишь потрясла головой:

— Этого я вам не скажу! А то вы все донесете матери.

— Нет же, Дорис! — возразил я.

— Я вам не верю! — воскликнула она, теперь уже твердо и непреклонно.

— Ты любишь Фреда, не так ли?

— Я имею право любить кого угодно на свете! Ну, а Фред — хороший парень, добрый, отзывчивый человек.

— Это несомненно! Мне тоже так показалось, — признался я. — И все же, Дорис, не этот ли «добрый и отзывчивый человек» украл картину из дома твоих родителей? — спросил я напрямую девушку, внимательно глядя ей в лицо.

— Не нужно так грубо шутить!

— Извини, у меня так бывает… Видимо, из-за того, что все вокруг такие «хорошие и добрые люди»… Ты так и не ответила на мой вопрос о картине, Дорис! Это Фред ее украл?

Дорис резко замотала головой:

— Ее вовсе не украли!

— Ты хочешь сказать, что картина как-то сама сошла со стены и отправилась прогуляться? — неудачно пошутил я.

— Нет, конечно, я не это хочу сказать! — серьезно возразила девушка. У нее на глазах выступили слезы, которые начали скатываться по щекам. — Это я ее взяла!

— Ты взяла? Но зачем же?

— Меня попросил об этом Фред!

— Он как-то обосновал свою просьбу?

— Да… У него были на это свои причины.

— Какие же?

— Я дала ему слово никому о них не говорить…

— Картина и сейчас у него?

— Наверное… Он ведь еще не возвратил ее мне.

— Но обещал возвратить?

— Конечно! И он обязательно сделает это! Он сказал, что хочет лишь тщательно изучить портрет…

— Что же там изучать, исследовать?

— Проверить, оригинал ли это, прежде всего.

— Следовательно, он подозревал, что это могла быть фальшивка?

— Хотел наверняка убедиться…

— И с этой целью пришлось пойти на кражу картины?

— Он совсем не крал ее! Я же сказала вам это! Просто я позволила ему взять картину, вот и все. А вы вдруг так внезапно вмешиваетесь в это…

Глава 6

По существу, я поверил в правдивость слов Дорис относительно исчезнувшей картины. Поэтому и не стал больше надоедать девушке своими расспросами. Оставив ее в покое, я медленно спустился по крыльцу к своей машине.

Я решил дождаться Фреда именно здесь! Пришлось просидеть в машине целый час, внимательно следя за входящими и выходящими в дом людьми.

Наконец наступила минута, когда с другой стороны улицы подъехал голубой «форд». Фред Джонсон прошел быстрыми шагами в подъезд дома и поспешил к лифту.

Через минуту я тоже вышел из машины, быстро вошел в холл и почти бегом устремился наверх по ступенькам. Мы встретились с ним в начале коридора. На нем был зеленоватый костюм, украшенный желтым галстуком. Я заступил ему дорогу к двери комнаты Дорис. Внезапно увидев меня, Фред сделал попытку отступить назад, к лифту, но дверцы кабины уже закрылись: лифт устремился вниз…

Раздосадованный Фред Джонсон резко повернулся ко мне. Он напоминал загнанного зверька.

— Что вам надо? — хрипло спросил он.

— Картину, которую вы взяли из дома Бемейеров, только и всего, — спокойно ответил я.

— Какую картину?

— Отлично знаешь, какую! Картину Хантри.

— Я не брал ее…

— Может быть, и так. Но она все же попала в твои руки.

Фред Джонсон посмотрел поверх моих плеч в дальнюю часть коридора, ведущего к комнате Дорис.

— Значит, это Дорис вам сказала…

— Давай действовать по-мужски и не станем вмешивать девушку в это дело, — предложил я. — У нее и так хватает своих хлопот с родителями. Да и с самой собой тоже…

Он кивнул головой, одобрив мои слова, но его глаза говорили о другом, они свидетельствовали о том, что он лихорадочно ищет выход из того сложного положения, в которое попал.

Сейчас Фред показался мне одним из тех парней, которые, прожив затянувшуюся юность, становятся пожилыми людьми, не успев вкусить мужской зрелости.

— Кто вы такой, в конце концов?

— Я частный детектив, — с готовностью представился я, желая сразу же отрезвить парня, не дать ему времени на сопротивление или опрометчивые поступки. — Бемейеры наняли меня для того, чтобы я отыскал украденную картину из их дома, — подчеркнул я. — Так где же картина, Фред?

— Не знаю… — ответил он обреченным голосом и покачал печально головой. На его лбу выступили капельки пота. Он еще больше побледнел и весь поник.

— Что же случилось с картиной? — настаивая я.

— Признаюсь, я взял ее к себе домой… У меня не было намерения ее украсть. Я хотел только ее исследовать, внимательно оценить краски…

— Что же все-таки случилось с картиной?

— Я вчера отнес картину к себе. А где она сейчас действительно не знаю. Говорю вам правду: кто-то украл картину из моей комнаты…

— В доме на Олив-стрит? — уточнил я.

— Да, сэр. Кто-то, видимо, проник в дом ночью и украл картину, когда я спал. Она находилась там, когда я ложился спать, но, проснувшись, я уже не смог ее нигде найти…

— Ты, должно быть, большой соня, если абсолютно ничего не слышал!

— Наверное, так… — мрачно кивнул он.

— Или же большой ленивец.

Щуплая фигура Фреда затряслась в пароксизме стыда или гнева. Я подумал о том, что он попытается на меня напасть, чтобы удрать, и соответственно к этому приготовился. Но Фред стремительно кинулся по ступенькам лестницы вниз. Догнать его мне так и не удалось. В тот момент, когда я успел выскочить из подъезда на улицу, Фред уже быстро отъезжал от тротуара на своем голубом «форде». Впрочем, я и не слишком-то старался сейчас его задержать.

На улице я огляделся, купил в одной лавчонке диетический гамбургер, попросил положить его в бумажный пакет и вновь вернулся в дом, поднявшись лифтом наверх.

Дорис быстро открыла на мой стук, но казалась явно разочарованной, увидев меня снова. Она наверняка ожидала увидеть Фреда… Войдя в комнату, я вручил ей пакет, коротко бросив:

— Поешь немного, Дорис.

— Да я не очень-то и голодна… — тихо ответила девушка. — К тому же, скоро должен появиться Фред, и он что-нибудь принесет…

— Лучше возьми это. Фред может сегодня вообще не показаться у тебя.

— Нет, он обещал заскочить! — уверенно возразила девушка.

— У него могут появиться неприятности из-за картины, — сказал я осторожно.

Дорис резко сжала пакет с едой в своей руке, услышав мои слова.

— Да, мои родители могут затаскать Фреда за это… Вы тоже так считаете?

— Я бы не ставил вопрос так резко, — все так же осторожно ответил я девушке.

Она кивнула головой:

— Он лишь пытался проверить картину, надеялся по краскам «датировать» портрет. Если бы ее краски оказались свежими, легко можно было заключить, что это подделка под Хантри.

— Он пришел к заключению, что эту картину рисовал не Рихард Хантри? — уточнил я.

— Да, именно так. Когда Фред увидел впервые картину у нас дома, Фред уже тогда допускал мысль, что это фальшивка, но не был окончательно в этом уверен. Кроме того, он не доверяет человеку, у которого мои родители купили картину.

— Почему?

— Фред как-то говорил, что в кругу художников у него плохая репутация.

У меня мелькнула мысль о том, какую репутацию приобретет теперь сам Фред, когда станет широко известно о краже картины. Но беспокоить этим молодую девушку было, по-моему, незачем.

Лицо Дорис оставалось по-прежнему непроницаемым, словно прикрытое облаками небо.

Я оставил ее наедине с пакетом еды, а сам вернулся в нижнюю часть города, направившись в картинную галерею. Дверь магазина Поля Гримеса оказалась крепко запертой. Я постучал в нее несколько раз, но ответа так и не получил. Оставалось зайти в бистро и спросить чернокожего продавца, видел ли он Гримеса или его секретаршу после моего ухода.

— Паола находилась в магазине и была там еще час назад. Она складывала в машину какие-то картины. Я даже вышел и помог ей немного.

— Это были особые картины?

— Какие-то рисунки в рамках. По-моему, просто бессмысленная мазня кистью, а не хорошие картины, на которые хочется полюбоваться. Понятно, почему они так и не смогли их продать.

— Вы так думаете?

— Это было ясно. Да и Паола так сказала. Они ликвидируют свой магазин.

— А присутствовал при этом сам Поль Гримес? Тот тип с короткой бородкой, как вы его описывали?

— Нет, он больше не показывался. Я так и не видел его с момента нашей встречи с вами.

— Паола не говорила, куда они собираются ехать?

— Я не спрашивал об этом. Она поехала машиной в сторону Монтевиста.

— А какой у них фургон?

— Старый «фольксваген». А что, с ними что-то приключилось? — полюбопытствовал негр.

— Нет, я просто хотел поговорить с Гримесом по поводу одной картины, но так и не смог его застать.

— Чтобы приобрести картину?

— Возможно…

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Неужели вы любите такие… рисунки?

— Иногда…

— Жаль. Если бы они знали, что появился клиент, то, думаю, не торопились бы так ликвидировать свою картинную фирму, а заключили бы с вами еще одну сделку.

— Возможно. Не продадите ли мне две четвертинки виски «Из Тенесси»?

— А не лучше ли вам взять сразу полкварты? Получится тогда дешевле.

— Нет, — покачал я головой, — мне нужны две порции, а не одна большая.

Кивнув головой, он сразу же протянул мне две бутылочки. Я поблагодарил и распрощался.

Глава 7

Проезжая в центр города, я на минуту задержался, чтобы спросить в музее о Фреде Джонсоне. Однако помещение музея уже было на замке. После этого я направился к дому Джонсонов. Темнота уже окутала все вокруг. Во многих домах уже горел свет. Расположенное чуть в стороне здание больницы издали казалось большой блестящей глыбой света среди густой зелени, ее окутавшей.

Я припарковался рядом с домом семьи Джонсонов. Подошел к входу и поднялся по потертым ступенькам крыльца ко входной двери.

Похоже, что отец Фреда находился неподалеку, прислушиваясь к чему-то снаружи, так как он сразу же отозвался, как только я начал стучать в дверь.

— Кто там? — хрипло спросил он.

— Лу Арчер. Помните, я был уже здесь днем и расспрашивал о Фреде.

— Верно, помню… — ответил он с оттенком гордости за свою память, фиксировавшую такие незначительные события.

— Могу ли я зайти к вам, мистер Джонсон, и немного поговорить? — вежливо спросил я.

— Жаль, но ничего из этого не получится… Жена накрепко заперла дверь снаружи.

— А где же находится ключ от этой двери?

— Она взяла его с собой в больницу. Побаивается, что я выйду на улицу и попаду под транспорт. Хотя, по правде говоря, я сейчас совершенно трезвый… такой трезвый, что мне даже плохо… Она наверняка знает это как медсестра, но ей нет до этого дела… Держит, как заключенного…

В его голосе звучала жалость к самому себе, к своему беспомощному положению в доме.

— И все же не могли бы вы как-нибудь впустить меня к себе? Ну через окно, что ли…

— Она потом замучила бы меня за это… — с сомнением в голосе ответил он.

— Так ведь она ничего не узнает! — настаивал я. — А у меня есть с собой немного виски. Хотели бы вы немного хлебнуть?

— Выпил бы с удовольствием… — подтвердил он с явным оживлением. — Но как же вы сможете попасть ко мне вовнутрь? Это просто невозможно, к сожалению…

— У меня есть с собой несколько разных ключей. Я их попробую сейчас… — тихо пояснил я.

Во входной двери этого старого дома был такой же простой старый замок, как и он сам. Мне удалось открыть его уже со второй попытки. Затем я так же осторожно запер за собой дверь и прошел по плотно заставленному холлу. Старик Джонсон нетерпеливо подталкивал меня своим толстым животом и руками. В свете висящей под самым потолком слабой лампочки было заметно радостное оживление на его лице. Его радовала возможность выпить и то обстоятельство, что мы с ним сумели «обойти бдительность» его строгой жены.

— Вы сказали, что у вас есть для меня глоток виски… — нетерпеливо напомнил он.

— Потерпите еще пару минут, — успокоил его я, осматриваясь вокруг с явным интересом.

— Я же почти совсем больной… — настаивал он, переминаясь с ноги на ногу. — Разве вы не видите, как мне плохо…

Я кивнул головой и открыл одну из моих бутылочек с виски, передавая ее в дрожащие от нетерпения руки.

Старый Джонсон сразу же приник к горлышку. Через каких-нибудь пять-семь минут бутылочка была уже пуста. Он удовлетворенно крякнул, жадно облизал языком свои губы, а потом и горлышко бутылочки.

Признаться, я чувствовал себя здесь как-то неловко, ощущал себя вором, проникшим в чужой дом с нехорошими целями.

На старого Джонсона выпитое виски почти не подействовало. Оно лишь несколько поправило дикцию его хриплого голоса и помогло лучше формулировать свои мысли и фразы.

— Когда-то я частенько пил виски «Из Теннеси»… и катался оттуда на рысаках… Это ведь виски «Из Теннеси», разве в е так?

— Да, вы правы, мистер Джонсон.

— Говорите мне просто «Джери», ведь вы мне друг! Я отлично могу распознать хорошего человека.

Джери Джонсон поставил пустую бутылочку на нижнюю ступеньку лестницы, дружелюбно положил руку мне на плечо и с чувством сказал:

— Яне забуду вашей услуги! Как вас зовут, дружище?

— Арчер.

— Чем вы занимаетесь, мистер Арчер?

— Я частный детектив, — откровенно ответил я, показав ему фотокопию моей лицензии, выданной властями штата. — Меня наняли найти пропавшую картину. Это портрет молодой женщины, написанный известным художником, который жил ранее здесь, в Санта-Тереза. Это Рихард Хантри. Вы, наверное, слышали это имя.

Он нахмурил брови, пытаясь собраться с мыслями. Виски теперь в большей мере давало о себе знать.

— Я не уверен, что слышал это имя… Вы должны поговорить с моим сыном. Он смыслит в этом отлично.

— С ним я уже недавно говорил. Оказывается, Фред взял эту картину для исследования и принес сюда, домой…

— Сюда?

— Да, так он сам сказал мне при встрече сегодня днем.

— Не могу поверить в это! Фред не взял бы чужую картину! Он очень порядочный человек, и всегда был таким. Ничего и никогда в жизни не крал… Да и в музее ему всегда доверяют.

Прервав его горячую речь о сыне, я пояснил:

— Фред тоже утверждает, что не крал эту картину, а просто взял ее на время домой, чтобы провести некоторые исследования.

— Какие же это могут быть исследования?

— Я не вполне уверен в том, какие именно исследования, но если верить словам Фреда, он хотел установить по краскам дату ее написания. Ведь автор давно исчез из города. Лично у него уже не спросишь. Следовательно, нужны некоторые исследования.

— И кто это был?

— Рихард Хантри.

— Пожалуй, я о нем что-то слышал… В нашем музее есть, кажется, его картины…

Говоря это, старый Джонсон усиленно тер свою седую голову, словно стараясь этим освежить свои воспоминания. Через пару минут он добавил:

— Но он, помнится, умер…

— Да, умер или погиб, — подтвердил я. — Но так или иначе, его теперь нет здесь в городе уже больше двадцати пяти лет. Поэтому, если бы краски на картине оказались свежими, а не старыми, это означало бы тот факт, что ее рисовал не Хантри, — терпеливо пояснил я ему.

— Извините, я это все плохо понимаю… — признался Джонсон.

— Главное то, что Фред принес эту пропавшую картину сюда, а ночью она была кем-то украдена, когда он крепко спал. Так он утверждает. Известно ли вам что-нибудь по этому поводу?

— Конечно же, нет! — воскликнул Джонсон. Все его лицо покрылось сетью морщин, когда он выражал свой протест. Да и выглядеть он стал вдруг еще старше. — Вы думаете, что это я взял картину…

— Я совсем так не думаю! — заверил я расстроенного Джонсона.

— Надеюсь, что так. Фред побил бы меня, если бы я лишь коснулся «его святынь»… Мне нельзя даже входить в его комнату…

— Упоминал ли Фред о том, что из его комнаты прошлой ночью исчезла картина?

— Ничего такого я от него не слышал.

— А вы видели Фреда утром?

— Конечно!

— Он ничего не говорил о пропаже картины?

— Нет!