— Приятное местечко здесь, верно?

— Еще бы…

Боюсь, что мой ответ прозвучал без особого энтузиазма, но она все же улыбнулась, когда свет начал медленно гаснуть. Оркестр рявкнул медными голосами фанфар, и слева из-за кулис на сцену выбежал конферансье в черном смокинге и с такой ослепительной улыбкой, что казалось, будто вместо положенных ему тридцати зубов, во рту у него их было по меньшей мере полсотни. Он ухватился обеими руками за микрофон, установленный в центре, и начал кланяться вместе с ним публике с таким видом, будто собирался расцеловать всех, сидевших за первыми столиками мужчин и женщин попеременно.

Я не слушал ни тягучего и сладкого, как патока, приветствия, ни представления артистов, выступающих в первом акте, но зато с любопытством осматривал зал. Это было довольно уютное местечко, выдержанное в спокойных розовых и бежевых тонах, с низким потолком; создававшим в зале ощущение теплой интимности. Я был немного сердит на себя за то, что поддался на уговоры Эллен взять ее сюда. Но я не мог не согласиться, что даже при существующих обстоятельствах было чертовски приятно сидеть здесь, в «Красном петухе», за высоким бокалом, разделяя столик с очаровательной мисс Эмерсон.

Какая-то девица пела о давно ушедшем возлюбленном и, суда по голосу, она должна была быть довольно хорошенькой. Я посмотрел на сцену. Так оно и есть. Ее милый «ушел… ушел… уше-ел!» — стонала она, словно надеясь, что он услышит ее, куда бы он ни сбежал, и всем нам стало ясно, что именно заставило бедного парня с такой поспешностью покинуть насиженное место. Певица раскланялась, уступая место эстрадным комикам, которых сменил довольно неплохой жонглер-чечеточник и вокальная группа.

Затем зубастый конферансье снова выпорхнул на сцену и с неестественным восторгом объявил, что мы достигли кульминационного пункта в нашей программе, и сейчас Уэйд и Наварро исполнят знаменитый, непревзойденный «Танец Красного петуха». Сверкнув напоследок еще раз своей рекламой зубных протезов и взмахнув коротенькими ручками, он провозгласил: «Бернайс и Наварро!», затем убежал, прихватив с собой микрофон, под медленно гаснущий свет в зале.

Столик, за которым сидели мы с Эллен, находился справа от центра эстрады, в третьем или в четвертом ряду от края сцены, но нам отсюда было отлично видно все до мельчайших подробностей. Красный свет софитов залил сцену, и на площадке появились Банни и Наварро, выйдя одновременно одна слева, другой справа из-за кулис. Они оба подбежали к противоположным концам рампы и остановились, ожидая, пока смолкнут мгновенно вспыхнувшие и погасшие аплодисменты.

Костюмы были потрясающие! На каждом из танцоров было надето так мало, как только допускал закон, но достаточно, чтобы различить, какой пол они представляли. Красным петухом был Джо Наварро, и хотя петушиные бои происходят между двумя петухами, а не между петухом и курицей, Банни явно была женской противоположностью петуха. Никакой грим или костюм не могли сделать Банни похожей на петуха, особенно при том количестве существенных деталей, которые в данный момент были лишены всякого прикрытия и выставлены для всеобщего обозрения.

На голове у Наварро был прямой ярко-красный петушиный гребень, прикрепленный к тесной шапочке, скрывающей его черные волосы; на руках — рукавички с длинной бахромой из желтых, красных и синих перьев, и такие же перья, только короче, были привязаны к его коленям. На Банни были те же перья, но на голове у нее была шапочка из белых перышек, и шапочки такого же фасона, но значительно меньшего размера, прикрывали самые кончики ее упругих грудей. У обоих сзади был прикреплен большой петушиный хвост из разноцветных перьев, длинный и пестрый, развевающийся при каждом движении танцоров. На ногах у них были короткие красные сапожки с длинными изогнутыми шпорами, сверкавшими серебром.

В общем, они были больше похожи на больших попугаев, чем на петухов, но никто из зрителей, казалось, не собирался выражать протест по этому поводу.

Несмотря на обильное количество перьев, еще больше было обнаженного тела, поблескивавшего под красным светом лампионов. Постояв некоторое время на противоположных концах сцены, они подождали, пока аплодисменты уступят место напряженной тишине, и только тогда, казалось, заметили друг друга. Они принялись медленно кружить по сцене, пригнувшись и приподняв «крылья», все более сужавшимися кругами, пока не остановились в центре сцены, почти касаясь друг друга носами.



Оркестр, безмолвствовавший до сих пор, внезапно взорвался целым каскадом пронзительных звуков, и оба танцора взлетели в воздух, размахивая «крыльями» и сверкая серебряными шпорами на ногах. Пока оркестр исполнял эту дикую мелодию, оба они продолжали наскакивать друг на друга, разлетаться в стороны, кружиться друг возле друга и снова наскакивать.

Они были просто великолепны! Даже Наварро. Он был похож на текучую сталь, гибкий и грациозный, но сильный и уверенный в каждом движении своего тела. Оба танцора взлетали в воздух, едва не сталкиваясь друг с другом, с развевающимися хвостами, образующими позади них пеструю разноцветную радугу. Они могли бы уже прекратить танец, и все равно их номер был бы превосходным, но это было еще не все.

Звучание и темп музыки изменились, стали более чувственными, и танец тоже. Оба танцора остановились после очередного прыжка и замерли в неподвижности, глядя друг на друга. Через довольно продолжительный промежуток времени танец возобновился. Он был таким же, как и прежде, и в то же время другим. Движения оставались почти прежними, но в этом «почти» и заключалось отличие. Оно было очень тонкое, почти незаметное, оно скорее угадывалось, подсказанное музыкой, чем явно выступало в движениях танцующих.

Они подпрыгивали друг перед другом, сталкиваясь в воздухе, скользя обнаженными телами, словно лаская друг друга, как рука мужчины ласкает женское бедро — нежно, мягко, настойчиво. Перья трепетали, влажно поблескивала розовая кожа. Движения замедлились, стали более осторожными, более эротическими. И тут темп музыки снова изменился, провозглашая кульминацию спектакля.

Танцоры отпрянули друг от друга и закружились по сцене, словно все эти перья впились в их тела, словно их символические костюмы мешали им дышать, и они в мучительных конвульсиях старались от них избавиться. На какой-то момент мне показалось, что эти две гигантские птицы собираются перепрыгнуть через зрителей и свалиться на нас, разрывая все вокруг своими серебряными шпорами.

Затем Банни и Наварро снова повернулись друг к другу. Он подался к ней всем телом, что могло быть воспринято только как угрюмое предложение. Все тело Банни задрожало и заколебалось, словно она собиралась снести яичко. Она взлетела в воздух, трепеща крыльями, и превратилась в сплошной взрыв ярких и пестрых красок; другой такой же взрыв метнулся ей навстречу, и в течение нескольких секунд на сцене не было видно ничего, кроме неистовства цветов и оттенков. Наконец победил Красный петух, и когда музыка смолкла, Банни лежала, откинувшись навзничь, а Красный петух склонился над ней…



Когда в зале вспыхнул свет, на сцене не было ничего, кроме нескольких разноцветных перьев. Разразилась неистовая буря аплодисментов. Банни и Наварро выбежали к рампе, держась за руки, сдернув с головы тесные шапочки.

— Впечатляющее зрелище, правда? — сказала Эллен.

— Угу. Они допрыгаются до того, что им придется жениться.

— О, Шелл! Как ты можешь говорить такие вещи!

Я хотел ей что-то ответить, но передумал.

Теперь, когда представление окончилось, я собирался отправиться за кулисы и побеседовать с Наварро.

Может быть, даже больше чем побеседовать — в зависимости от его поведения. Но мне помешало одно обстоятельство.

Танцоры продолжали кланяться рукоплещущей публике. Наварро, потный и довольный, улыбался широкой улыбкой, повернувшись влево… и увидел меня. Он не мог знать, что я здесь, за столиком, на который случайно упал его взгляд, но он посмотрел прямо на меня. И если бы я заподозрил, что кто-то информировал его о моем присутствии в зале, то теперь я отбросил бы эту мысль.

Зал был теперь полностью освещен, и хотя меня с Эллен не так-то легко было разглядеть среди других столиков, сочетание случайного взгляда Наварро и тот факт, что я не умею полностью растворяться в толпе благодаря некоторым моим характерным чертам, очевидно, выделило меня из всего окружения. Он окаменел, он даже не выпрямился до конца, а так и замер, все еще слегка наклонившись вперед. Полсекунды лицо его еще сохраняло счастливое выражение, улыбку и радостное возбуждение, а затем исказилось гримасой неожиданности и смятения, недоверия и крайнего удивления. Он медленно выпрямился и все с тем же перекошенным лицом сделал два коротких шага по направлению к моему столику, прежде чем вспомнил, где он находится.

И это сказало мне все, что я хотел узнать о Джо Наварро.

Такая бурная реакция при виде меня не могла быть вызвана нашей вчерашней стычкой, ничем, что происходило когда-либо между нами. Причиной такого неожиданного и жестокого потрясения могло быть только одно: он был абсолютно уверен в том, что я мертв.

Он, несомненно, думал, что в данный момент я лежу, изрешеченный пулями, где-нибудь в Россмор-стрит или в морге и поэтому, естественно, не могу присутствовать вот здесь, в «Красном петухе». Это означало, что в свою очередь он заранее знал о готовящемся покушении на мою жизнь, о пулях, которые должны были вылететь из винтовки в той машине. Если бы он увидел и узнал об этом после случившегося, он должен был бы знать также о том, что покушение не удалось.

Он неуклюже повернулся, автоматически кивнул толпе, схватил Банни за руку и скрылся за кулисами в дальней от меня стороне сцены. Через мгновение Банни снова вышла на сцену, уже одна. Она выглядела несколько озадаченной, но продолжала кланяться и улыбаться в ответ на несмолкающие аплодисменты.

Я быстро поднялся и начал торопливо пробираться между столиками к задрапированному проходу на сцену. Эллен что-то кричала мне вслед, но я не оборачивался. Пройдя через арку в короткий боковой коридорчик, я увидел Банни, которая стояла у кулис и оглянулась через плечо при моем появлении. Увидев меня, она удивилась, но не в такой степени, как Наварро. Это было приятное удивление.

— О, Шелл! — воскликнула она. — Как здорово! Ты успел захватить наш номер?

— Да, это было потрясающе! Но я тороплюсь, Банни. Куда делся Наварро?

— Он тоже спешил. Это было самое странное.

— Где он, Банни? Я должен видеть его немедленно!

— Он… он вел себя как-то странно! Схватил меня за руку, притащил сюда и бросил. Он даже не вышел со мной на поклон! Я думаю, он пошел в свою уборную.

— Где она? Которая из них его?

Она указала:

— Направо за углом, номер три.

— Еще одно. Как он вел себя, когда вы встретились с ним вечером? Или когда ты с ним впервые увиделась после того, как ушла со мной со «Сринагара»?

— Это было, когда я пришла вечером в клуб. Он был уже здесь, и казался таким же, как обычно. Он даже не намекнул на то, что я уехала с яхты без него, и я, конечно, не напомнила ему об этом после того, что ты мне сказал.

— Правильно сделала!

— Он даже казался… ну, вроде бы еще в лучшем расположении духа, чем обычно. Словно он был чем-то очень доволен.

— Да! Я знаю чем!

Я бросился за угол, подбежал по коридору к комнате номер три, схватился за дверную ручку и рванул на себя. Дверь распахнулась, ударившись с размаху о стену коридора, и я влетел в комнату. Она была пуста. Длинные пестрые перья петушиного хвоста кучей лежали на полу, шапочка с петушиным гребнем валялась рядом.

Я прыгнул обратно в коридор. В его конце справа была дверь, слегка приоткрытая. Я бросился к ней, распахнул ее и услышал, как взревел заведенный мотор автомобиля. Снаружи была клубная автомобильная стоянка, граничащая с Вестмоунт Драйв, и когда я ступил на ее асфальт, бежевый «С-Бэрд» выехал на улицу и свернул налево.

В центре площади стоял служитель, провожая взглядом уехавшую машину.

— Эй! — окликнул я его. — Это был Джо Наварро?

Он обернулся.

— Ага. Ну и торопился же он, скажу я тебе, парень! Выскочил отсюда полуодетый, натягивая на ходу рубашку, с ботинками в руке, можете мне поверить! Несся, как…

Но конца я уже не дослушал. Стоянку окаймляла проволочная ограда, и быстрейший путь к моему «кадиллаку» лежал обратно через клуб. Я промчался по коридору, пересек площадку для танцев и бросился к выходным дверям.

Уголком глаза я заметил Эллен, стоявшую у столика и затем бросившуюся навстречу. Я, не останавливаясь, подбежал к выходу из клуба и выскочил на Ла-Сьенга. Эллен неотступно следовала за мной.

Я помчался к «кадиллаку», вскочил в него и вставил ключ в замок зажигания. Эллен распахнула правую дверцу и забралась внутрь.

— Убирайся отсюда! — рявкнул я на нее.

— Нет!

Я выругался сквозь зубы, но у меня не было времени вступать с ней в пререкания. Я покрепче уцепился за баранку и изо всех сил нажал на педаль газа. «Кадиллак» прыгнул вперед, задев крылом задний бампер стоявшей впереди машины, и через мгновение мы уже мчались по улице. Прижав тормоза, я свернул направо на Виварин Плейс, снова направо на Вестмоунт Драйв и опять выжал газ до отказа. Я выскочил на Роузвуд-авеню, пролетел по периметру круглого скверика и вильнул в узкую Вест Полл Драйв так, что завизжали покрышки. Я не был уверен, что Наварро не свернул где-нибудь в сторону, но если он продолжал двигаться по Вестмоунт Драйв в том же направлении, в котором поехал, покинув станцию, он должен был проехать здесь всего несколько секунд назад.



Это была узенькая улочка, параллельная Ла-Сьенга, и впереди меня виднелась только одна машина. Там, вдалеке, где улица кончалась бульваром Санта Моника, машина коротко мигнула стоп-сигналом и свернула на бульвар. Фонари стоп-сигнала были большие, красные и круглые, по одному с каждой стороны. Такие, как у «сандерберда». Это почти наверняка был Наварро. Во всяком случае, кто бы там ни сидел за рулем, он очень торопился.

Я снова прижал акселератор. Эллен молчала, но я краем глаза видел, как ее нога инстинктивно нажала на пол, когда нужно было притормозить. Я так и сделал: притормозил у бульвара Санта Моника и свернул направо. У следующего угла я снова увидел его. Он пересекал Ла-Сьенга, двигаясь на Санта Моника вдоль железнодорожной линии. И это был бежевый «сандерберд». Это был Джо.

Движение здесь было немного поспокойнее, и я проскочил Ла-Сьенга на красный свет, сразу сократив расстояние между собой и «сандербердом». Сейчас можно было немного и отдохнуть: теперь он уже не сбросит меня с хвоста.

— Эллен, — сказал я. — Какого черта ты не сидишь дома и не вяжешь чулки или что-нибудь в этом роде, как любая порядочная…

— Не смей так ругаться при мне!

Я повернулся и посмотрел на нее с выражением, которым не принято пользоваться при женщинах.

— Именно сейчас я чувствую необходимость…

— Шелл, перестань!

— Слушай меня! — рявкнул я, выведенный из терпения. — Всякий раз, когда я открываю рот, ты начинаешь меня перебивать! Не даешь мне даже слова сказать! Сиди спокойно и помолчи хотя бы для разнообразия! — я сделал глубокий вдох и выпустил воздух через ноздри. — И еще одно. Я не могу таскать тебя за собой.

Она, кажется, обиделась, но замолчала. С минуту она сидела спокойно, затем придвинулась поближе ко мне и осторожно положила мне руку на бедро.

— Я только хотела… — проговорила она. — Я просто хотела остаться с тобой.

Я возразил ей более спокойно:

— Послушай, глупышка, разреши мне ввести тебя в курс дела. Этот парень там, впереди, задал тягу потому, что увидел меня в клубе. Увидел и был неприятно поражен тем, что я жив. Он знал, что те парни у Спартанского отеля собирались наделать во мне дырок, и полагал, что это им удалось. И он был очень доволен всей этой затеей. Так что зная, что я все еще жив, он тем более обрадуется, если кому-нибудь удастся меня прикончить. Я не знаю, куда мы едем и что нас ожидает, я просто не могу действовать, чувствуя постоянную тревогу за тебя.



«Сандерберд» был вторым от меня в потоке автомобилей, и я заметил, как он свернул вправо, двигаясь уже с нормальной скоростью. Я немного поотстал и последовал за ним по улице, на которую он свернул. Потом я сказал Эллен:

— Мне дьявольски хочется, чтобы ты перестала следовать за мной по пятам… по крайней мере до тех пор, пока все это не кончится.

Я помолчал.

— И вообще, что с тобой происходит? Чего тебе-то путаться в эти дела?

— Просто я хотела быть вместе с тобой, ты… обезьяна! — сердито ответила она.

И с чего бы ей было сердиться? Уж если у кого и были основания для этого, то только у меня!

— Это была дурацкая идея! — продолжала она. И ее обычно мягкий голос приобрел необычную резкость. Она скрестила руки на груди и отодвинулась от меня. — Я полагаю, ты думаешь, что каждую ночь я укладываюсь в постель к очередному мужчине? Так ты ошибаешься! Не чаще двух-трех раз в неделю!

Она замолчала. Я тоже. Я следил за машиной Наварро, думая о словах Эллен, и мысленно схватился руками за голову. Не хватало мне забот о парнях, жаждущих застрелить меня, проломить мне голову, утопить в заливе, зарезать, может быть, скормить крокодилам, пока все это не кончится! Теперь еще и женские фокусы вдобавок ко всему! Впрочем, я, кажется, сам на это напросился…

В конце концов я достал пачку сигарет, сунул одну в рот и протянул пачку Эллен.

— Закуришь?

Она молча взяла сигарету. Также молча она прикурила ее от электрической зажигалки на приборном щитке, заменила ею ту, которую я держал в губах, и закурила ее сама.

На Файерфак-авеню Наварро завернул на стоянку возле маленького ночного клуба из тех, что называются «табачными ящиками». Я проехал мимо, вовремя обернувшись, чтобы убедиться в том, что он действительно ставит здесь машину на стоянку. Я отъехал за угол, развернулся и остановил «кадиллак» у обочины тротуара.

— Послушай, дорогая, — обернулся я к Эллен. — Прости меня, если я тебя обидел и все такое, но я действительно свое внимание не могу позволить… э… рассеивать свое внимание в такое время, как сейчас.

— Я знаю. Все в порядке. Я только… — она запнулась.

— И как раз сейчас парень, за которым я слежу, юркнул в «табачный ящик». Так что я намерен последовать туда за ним.

— Шелл, возьми меня с собой, прошу!

— Зачем? Сиди здесь и…

— Вот, вот! Именно поэтому! — она испуганно заморгала. — О! Я, кажется, опять тебя перебила! Но я знаю, если дать тебе возможность говорить, ты придумаешь тысячу веских причин, почему мне нельзя идти с тобой! Я не могу просто так сидеть и ждать! Не зная, что происходит! Если я буду с тобой, я буду, по крайней мере, знать! Я не из трусливых, если это тебя беспокоит. И, может быть, я смогла бы даже как-нибудь помочь. Откуда ты знаешь? И я не хочу, чтобы ты шел туда без меня. Я не могу все время ждать и ждать, ждать и сходить с ума от ожидания! Пожалуйста, возьми меня с собой.

— Ты выбрала чертовски удачное время для…

— Пожалуйста! Ну я прошу тебя!

Мы снова вернулись к исходному пункту, когда я не имел возможности закончить предложение. И тут у меня в голове мелькнула мысль: нет ли здесь другой причины, почему она старается все время быть возле меня? Почему она лезет за мной в любое чертово пекло? Почему она оказалась рядом с машиной, из которой в меня стреляли?..



У меня стало тошно в животе от этой мысли, но в свое время я уже имел дело с двумя-тремя красотками, которые, к моему огорчению и разочарованию, оказались красотками только снаружи. Внутри это были уроды-шантажистки, обманщицы и даже убийцы.

Поэтому я спросил:

— Эллен, скажи мне откровенно: есть ли у тебя другие причины, о которых ты мне не говоришь, чтобы всюду следовать за мной? Чтобы лезть вместе со мной в «табачный ящик»? Что-нибудь связанное со смертью твоего брата или с тем, чем он занимался… или с чем-нибудь еще?

Она посмотрела мне прямо в лицо своими огромными, милыми, черными глазами, и на самом дне их я увидел глубокую боль и обиду. В тусклом свете, падавшем от приборного щитка, я заметил, как она быстро заморгала ресницами, силясь остановить нахлынувшую лавину слез. Сперва я подумал, что она вообще ничего мне не ответит, но она превозмогла себя и, слегка отвернувшись, чтобы я не заметил слез в ее глазах, тихо проговорила:

— Нет…

И это было все. Но ее голос звучал так тихо, сдавленно и печально, совсем как голос глубоко обиженной маленькой девочки. Внезапно я почувствовал отвращение к себе за этот вопрос.

Она отвернулась еще больше, словно заинтересовавшись чем-то за окном машины, затем снова повернулась ко мне. Это опять была совершенно нормальная, выдержанная и спокойная Эллен.

Это было выше моих сил. Меня били по голове, в меня стреляли, и я выходил сухим из воды. Я бил людей по зубам и иногда выскакивал прямо из львиной пасти, кусаясь и огрызаясь. В случае необходимости я пробивал дорогу зубами и кулаками, не очень-то раздумывая о средствах. Тридцать лет такой жизни свернули меня в жгут, в тугой жгут мускулов и нервов, выбив из моей головы всякую мораль и сантименты. Но перед некоторыми вещами я бессилен.

— Ладно, пошли, — сказал я. — Говорят, что этот «табачный ящик» довольно любопытное местечко!

Мы вышли из машины, но прежде, чем идти в клуб, я открыл багажник и принялся копаться в нем.

— Что ты там делаешь? — спросила Эллен.



Я нашел то, что искал: коробку, в которой я хранил три или четыре шляпы, темные очки, сигары, трубки и прочие атрибуты такого рода. Иногда, выслеживая человека на улице, вы можете, меняя сигару на трубку и надевая очки или шляпу, при помощи подобных мелочей, уменьшить возможность того, что ваш преследуемый вас заметит.

Выпрямившись и захлопнув багажник, я сказал Эллен:

— Главным образом, я хочу прикрыть свою седину. Но это также должно сделать меня похожим на обычного завсегдатая.

Говоря это, я нацепил на голову синий берет, заломил его залихватским манером и сунул в рот длинный, дюймов в восемь, мундштук.

— Это должно сделать тебя похожим на завсегдатая? — удивилась Эллен. — Что же это за место такое?

— Увидишь. Неплохо будет, если ты расчешешь волосы на прямой пробор так, чтобы они свисали по обе стороны лица, как уши у спаниеля…

Она не стала противоречить и занялась своей прической. Когда она закончила, вид у нее был шикарный!

— Теперь пошли! — сказал я, и мы направились в клуб.

Перед самым входом я сказал:

— Все это против моих правил — а иногда даже лучше, самые лучшие мои правила бывают бессильны. Так что обещай мне одну вещь.

— Ладно.

— Если все сойдет гладко, я об этом не заикнусь. Но если я скажу тебе «убирайся!» — сматывайся немедленно. И быстро.

— Ладно.

— Если мы… э… разойдемся, я найду тебя в твоем новом отеле, куда ты перебралась сегодня.

Договор был заключен. Я открыл дверь, и мы вошли в клуб.

Глава 11

За дверью сырая мрачноватая лестница вела куда-то вниз, под землю — это было то, что обычно именуется «погребок».

Мне много приходилось слышать о «табачных ящиках» и видеть с полдюжины подобных местечек. Это был один из притонов, носящих громкое название «артистического кафе», где анемичные поэты бормочут анемичные стихи перед анемичной аудиторией, где под жуткую какофонию оркестров в стиле модерн произносятся высокопарные речи и сентенции. Здесь собираются художники, артисты и поэты, непризнанные веками и не признающие никого, кроме самих себя. Богема, вывернутая наизнанку, разношерстная публика, где сутенера невозможно отличить от графомана, а поэтессу от проститутки. В общем-то, не очень веселое местечко.

Мы с Эллен спустились вниз по бетонным ступеням и очутились на дне. Здесь царил полумрак, в котором я с трудом разглядел длинную стойку бара, протянувшуюся футов на сорок влево от того места, где мы стояли. Стена напротив бара, стена, у которой мы стояли, и стена в дальнем левом конце помещения были сплошь покрыты рисунками, дополнявшими общую картину дантова чистилища.

Справа была небольшая комнатка, где пары и группки сидели за столиками, покрытыми скатертями в белую и черную клетку. Свечи торчали в пустых винных бутылках, излучая колеблющийся тусклый свет. Прямо перед нами, за ближайшим концом стойки, был открытый проход, сквозь который виднелась часть большой темной комнаты с рядами деревянных стульев, установленных перед небольшой эстрадой, залитой ярким светом прожекторов и софитов. Там что-то происходило. Над входом висел транспарант, провозглашавший эту комнату «зрительным залом» и — мелким шрифтом, конечно, — перечислявший имена гениев, которые принимали участие в сегодняшнем представлении.

Наварро нигде не было видно.

— Здесь немного жутковато, да? — тихо сказала Эллен.

— Угу.

Было что-то неприятное и липкое в этом подвале, нечто, вызывающее брезгливость и чувство, которое я не умел выразить словами: словно все здесь было слегка не в фокусе, краски не совсем естественные, формы и очертания предметов не вполне реальные. Словно что-то разлагалось здесь, и только запах не достигал моих ноздрей. Это помещение, казалось, было специально создано для шабаша, где посетители дышат чистейшей двуокисью углерода и пьют кровь летучих мышей из ликерных рюмочек.

Двое людей сидели за ближайшим к нам столиком в маленькой комнатке, но пили они, по-моему, коньяк и из нормальных стаканов. Они были достаточно близко, чтобы я мог расслышать их беседу. Парень читал что-то по бумажке, которую держал в руке, и, без всякого сомнения, они были завсегдатаями этого заведения.

Девица выглядела светской дамой, только с того света. Она, казалось, нарочно вытянула свое лицо внизу и укоротила сверху. Тугое платье обтягивало ее костлявое тело так, как будто она боялась рассыпаться на составные части своего скелета. Она поморгала чем-то, напоминавшем веки, в сторону своего визави и провозгласила:

— Это было прелестно, Томми! Прелестно!

— Да! Да! — вскричал тот, сверкая глазами. — Да! Теперь я это чувствую сам!

Сам он был далеко не красавец. Он носил усы такой длины, что они свисали на концах. К несчастью, слева они свисали на два дюйма ниже, так что казалось, будто один ус прилип к высокому стакану. Это несколько портило его потрясающий вид.

Девица продолжала:

— Это великолепная поэма! Все умирает и все такое. Прелестно! Это настоящая… настоящая…

— Я чувствую это! — восклицал он.

Мне внезапно захотелось, чтобы он поскорее перестал чувствовать.

— Я чувствую это! — вопил он, словно в трансе. — И достигну бессмертия, пусть даже на мгновение!

Мы с Эллен посмотрели друг на друга, но не сказали ни слова. Мне было здесь как-то не по себе. В подобных местах я почти физически ощущаю, как меня покидает присутствие духа.

И тут я увидел Наварро.

До сих пор он стоял в проходе в «зрительный зал» вне поля моего зрения. Но теперь он передвинулся ближе к выходу, стоя спиной ко мне, и я заметил, что он беседует с широкоплечим приземистым мужчиной с черными усами и короткой бородкой. Усы были густые и лохматые и изгибались вниз, сливаясь в одно целое с бородой. Он пристально глядел на Наварро, сдвинув на переносице густые брови, похожие на два черных скрученных обрывка веревки.

Я зажег сигарету в своем длинном мундштуке, убедился, что берет полностью прикрывает мои белые волосы, и взял Эллен за руку. Мы пошли налево, будто разглядывая рисунки.

Спина Наварро все еще была видна мне, когда Эллен внезапно дернула меня за руку.

— Что это может быть? — спросила она.

— А? — я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла, уставившись на картину на стене. По всей вероятности, здесь было самое почетное место. Вокруг картины было много свободного места, тогда как другие рисунки почти налезали друг на друга. Картина изображала сваренное всмятку яйцо, столкнувшееся с осьминогом. Конечно, я могу и ошибаться. Все, что я знаю об искусстве, это то, что мне нравятся календари, которые висят в гаражах.

— По-моему, я знаю, что это такое, — сказала Эллен.

— Это собирательный образ: он изображает все, что ты захочешь, чтобы он изображал. Красота, видишь ли, должна ощущаться самим глазом зрителя. Как заноза, ты понимаешь меня?

— Нет, серьезно, мне кажется, что это солнце восходит над чем-то зеленым и липучим.

Я быстро взглянул на Наварро, который продолжал стоять в проходе, и обернулся к Эллен.

— Моя дорогая, ты должна пройти курс истинного восприятия искусства. Это, несомненно, портрет яичницы, которую снесла курица. Но только в четвертом измерении. Ты не замечаешь этого только потому, что твои глаза не находятся в четвертом измерении.

Она улыбнулась.

— Понятно! Теперь я чувствую это!



Неизвестно, в какие дебри искусства мы бы забрались, к каким головокружительным вершинам понимания истинной красоты воспарили бы, если бы я не заметил, что Наварро направляется прямо к нам. Бородач следовал за ним по пятам.

На секунду я подумал, что он нас обнаружил. Джо смотрел прямо на меня. Я стряхнул пепел с сигареты. Джо бросил на меня безразличный взгляд… Но в это мгновение бородач поравнялся с ним, и Джо повернулся к нему, что-то ему энергично втолковывая. Я наклонился к Эллен, когда они подошли ближе.

Они миновали нас, пройдя всего в одном-двух футах за нашими спинами, и уголком глаза я увидел, как они приблизились к левому концу стойки бара и исчезли из поля моего зрения.

Я последовал за ними. Эллен ни на шаг не отставала от меня. Оба мужчины скрылись за ярко размалеванной дверью, заляпанной черными и красными пятнами, посреди которых красовался огромный багровый глаз. Дверь как раз закрывалась, когда мы подошли к ней. Я оглянулся. Рядом с «глазастой дверью» в боковой стене был еще один вход в «зрительный зал». Отсюда я мог бы наблюдать за Наварро и другими интересующими меня субъектами, не опасаясь, что мы с Эллен попадемся им на глаза. Я не хотел совать нос в эту комнату, пока не разузнаю побольше о том, что здесь происходит.

Мы вошли в «зрительный зал», вручив женщине-билетерше три доллара за вход. Заняв места в задних рядах, я продолжал наблюдать за комнатой, которую мы только что покинули, изредка бросая взгляд на ярко освещенную сцену, где высокая, тощая, угловатая девица болтала что-то об уничтожении этих ужасных, ужасных машин, способствующих, по ее мнению, разжиганию войн между людьми. Человек пятьдесят сидели на стульях, переваривая эту галиматью.

«Глазастая дверь» в комнате с баром открылась, и из нее вышел человек. Я никогда не видел его прежде. Он был около шести футов ростом, фунтов на тридцать тяжелее нормального веса, аккуратно одетый и несший в руке небольшой чемоданчик, какие обычно носят врачи. Медицинский чемоданчик.

Роговые очки не очень уверенно сидели на его маленьком, но мясистом носу. Очевидно это был доктор, и я задумался над тем, что понадобилось доктору в той комнате за «глазастой дверью».

Когда дверь отворилась, пропуская доктора, я получил возможность бросить мимолетный взгляд внутрь комнаты, но это мне ничего нового не дало. Я заметил бородатого парня, который смотрел на что-то или на кого-то, скрытого от меня стеной. Пока нового ничего не произошло.

Долговязая девица на сцене закончила лекцию или что это там было, и некто в сером объявил, что Майк Кент прочтет свою новую поэму, только что сочиненную им во время исчерпывающего и глубокого доклада мисс Гилденвилл. Поэма была озаглавлена «Конец света в Атомном аду в результате мировой ядерной войны, взрывов водородных бомб и выпадения радиоактивных осадков». Название было длинное, и я не сумел полностью его запомнить, но уверяю, оно было примерно такое.

Здоровенный детина с козлиным лицом и волосами, свисавшими на уши, взобрался на сцену. Оркестр на заднем плане произвел ужасный шум, слившийся с аплодисментами в зале. Слушая его, можно было вообразить, что на сцене разбился грузовик с бутылками.

Затем музыка смолкла. Козломордый поэт затрясся всем телом и выбросил руки над головой, потрясая кистями, словно их только что ошпарили кипятком. В полном молчании он откинул голову назад и изо всех сил рявкнул:

— Пу!

Раздался взрыв аплодисментов.

Я шепнул на ухо Эллен:

— Отлично сработано! Начало почти напоминает Шелли, а?

— Я больше склоняюсь к Эдне Сент-Винсент Миллой, — возразила она.

— Все равно, начало хорошее. Сколько экспрессии! Интересно, как он ее закончит?

Но он не собирался ее заканчивать. Собственно, это и была вся поэма. А я был уверен, что он намерен ее продолжить, и даже не захлопал.

Эллен посмотрела на меня и сказала немного растерянно:

— Не кажется ли тебе, что это… немного глупо?

Я усмехнулся ей в ответ.

— Это, милая, не следует называть глупым! Это показывает скудость твоих восприятий!

Она состроила мне гримасу.

Кто-то еще забрался на сцену, но я больше не обращал на них внимания. Прошло несколько минут, и из «глазастой двери» вышел Наварро в сопровождении бородача. Они обменялись короткими фразами и направились к выходу из клуба. Я поднялся со стула и выглянул из двери «зрительного зала». Наварро что-то сказал второму и зашагал вверх по бетонным ступенькам.

Несколько мгновений я колебался, а не последовать ли мне за Наварро, затем решил подождать. Он, очевидно, выполнил уже свою задачу, явившись сюда, вероятно, чтобы сообщить бородачу, что я жив, или спросить его, почему я все еще жив. Я знал все, что происходит вокруг меня, но до сих пор не знал, почему это все происходит. По крайней мере, не все из этого «почему».

Бородач вернулся обратно в «зрительный зал» через второй вход, тот самый, откуда они вышли. Я наклонился к Эллен, приложил губы к ее уху и прошептал:

— Я поброжу тут немного вокруг. Это может кончиться благополучно, и в этом случае мы уйдем отсюда вместе. Но если начнется шум, убирайся отсюда немедленно!

Она кивнула в знак того, что поняла. Я похлопал ее по плечу и вышел из «зрительного зала». Никто не сидел с этого края стола, но бармен, перетиравший стаканы, бросил на меня безразличный взгляд. Я подошел к табурету, взобрался на него, заказал «бурбон» с содовой и занимался им, пока он не отошел к противоположному концу стойки. Тогда я прихватил свой стакан и подошел к стене, разглядывая рисунки и одновременно следя за публикой и барменом. Когда я убедился, что никто не обращает на меня внимания, я скользнул за угол и подошел к раскрашенной «глазастой двери».



Она не была заперта. Я сунул руку под пиджак за кольтом, но не вытащил его из кобуры, а повернул ручку двери и вошел в комнату.

Сперва мне показалось, что она пуста. Свет продолжал гореть в ней, и когда я закрыл за собой дверь, я увидел, что это нечто вроде кабинета управляющего с письменным столом, бумагами, разбросанными по нему, и вращающимся креслом напротив. Слева у стены стояла деревянная скамья, покрытая одеялом.

Под ним лежал человек.

Он не шевелился. Он выглядел примерно так же, как и картинка на стене бара. Он выглядел мертвым.

Руки и грудь его были обнажены, и на правой стороне груди высился ворох окровавленных бинтов и ваты. Я подошел к нему и потрогал. Он был мертв.

Тело еще сохранило тепло, но пульс и дыхание отсутствовали. Я поднял его правое веко и взглянул в его застывший мертвый зрачок.

Парень числился среди живых всего несколько минут назад, но теперь он был вычеркнут из списка.

Я не знал, кто он, но догадывался. Я понял, что имел возможность видеть его раньше, только, может быть, не так отчетливо. Я понял, что делал здесь врач, но у меня был шанс понять здесь значительно больше.

Не так давно я выпустил три пули в человека, стрелявшего в меня. Я знал, что попал в него, и надеялся, что мне удалось убить его. Возможно, и удалось. Наличие трупа в этом месте, куда Наварро так поспешно помчался после того, как увидел меня живым, говорило само за себя. Это и был, очевидно, тот тип, который пытался меня прикончить.

Его окровавленный пиджак и рубаха висели на спинке стула возле скамьи. Я быстро обшарил пиджак и нашел в нем бумажник. В нем было не так много, но водительские права сообщили мне, что мертвеца звали Герберт М. Купп. Ему было двадцать восемь лет и он жил в Лос-Анджелесе. В бумажнике находился также членский билет спортклуба «Тимстер Юнион» и кредитный билет Стандарт Ойл.

В комнате была еще одна дверь. Я подошел к ней и потрогал ручку. Дверь была заперта. Я вернулся к столу и принялся торопливо осматривать бумажник бородача.

Я стоял, нагнувшись над средним ящиком стола, и просматривал маленькую записную книжку с телефонами, когда легкий шум, доносившийся из «зрительного зала», стал чуть-чуть громче. Я не сразу осознал значение этого. Увлекшись списком телефонов, я подумал на секунду, что последний номер программы был, очевидно, особенно сенсационным. Только на секунду, но этого было достаточно. К тому времени, когда я сообразил, что усиление шума может явиться следствием открывшейся «глазастой двери», все было практически кончено.

Не совсем, правда, но очень близко к этому. У меня еще хватило времени, чтобы повернуться и почувствовать первый тяжелый удар по голове, но, начиная с этого момента, я был уже вне игры. Я был человеком, летящим сквозь невыносимую боль, с чем-то, разрывающимся под черепом. Моя голова раскололась на тысячи кусков и разлетелась по всему горизонту, а затем пол рванулся у меня из-под ног и свалился на меня, словно пуховая подушка.

Что-то толкало меня под бок. Я не совсем потерял сознание и попытался достать это что-то. Это была материя мужских брюк, которую резко выдернули из моих пальцев. Затем последовал удар по плечу, что-то треснуло над левым ухом, и все погрузилось в глухую бархатную черноту…

Сознание было болью, медленно возвращавшейся в мое тело. Левый бок словно жгло огнем, голова раскалывалась от невыносимой боли, словно вывернутая наизнанку, что-то внутри меня перевернулось… Я подавил непроизвольный стон, лежа неподвижно и стараясь не менять дыхания.

Некоторое время я не мог припомнить, где я и что со мной. Я знал только, что должен лежать спокойно, не двигаясь. Я слышал какое-то движение, затем щелкающий звук. Пока это не имело для меня никакого смысла. Послышалось легкое прерывистое жужжание. Потом голос:

— Боб? Это Брандт. Ты один? — Через пару секунд он продолжал извиняющимся тоном: — Я знаю… да, но я думал… я полагаю, что при определенных обстоятельствах я все-таки могу тебе позвонить!

Туман перед моими глазами рассеялся. Я сосредоточился, стараясь собрать воедино обрывки уплывающего сознания. Наконец я сообразил, что означало это прерывистое жужжание: человек рядом со мной набирал номер на телефонном диске. А сейчас он говорил по телефону. Я пытался слегка приоткрыть веки и чуть-чуть пошевелить руками. Но ничего не получилось: глаза оставались закрытыми, а что касается рук, то я даже не мог представить себе, где они находятся.

Казалось, что я потерял всякое ощущение своего тела, кроме тех мест, которые болели или горели огнем.

Человек тем временем продолжал:

— У меня здесь Скотт… Нет, он без сознания. Да, я поймал его у себя в конторе.

Долгая пауза.

Сознание снова качало уплывать от меня. Я не в состоянии был отличить, где кончается действительность и начинается бред.

Странные картины проплывали у меня в мозгу. Я видел Банни в воде, голую, плавающую кругами все быстрее и быстрее, пока вместо нее не образовалось светлое туманное пятно. Из этого пятна появилось ястребиное лицо, и большой человек в перьях с блестящими ножами у щиколоток набросился на меня, кромсая меня ножами и разрывая мое тело. Я видел море крови и в нем лицо прекрасной женщины — Эллен…

Тогда я вспомнил Эллен. Вспомнил, где я и что со мной. Рядом со мной раздавался голос. Я не мог разобрать слов. В какой-то момент относительного просветления я расслышал, как он сказал:

— Да, этот ублюдок прикончил Куппа: он только что отдал концы. Лайм вернулся…



Я пытался собрать все остатки сил, напрягая каждый мучительно ноющий мускул, каждый атом воли. Веки наконец приоткрылись на шестнадцатую часть дюйма. Я почувствовал, что пот выступил у меня на лбу. Я лежал на спине с руками, завернутыми назад. Пока что я их совершенно не ощущал. Где-то впереди горел свет; впрочем, горел он на потолке, но мне это было безразлично: я совершенно потерял чувство ориентации в пространстве.

Я скосил глаза вниз, открыв веки чуточку пошире. Я увидел стену, колеблющуюся и расплывающуюся, застывшую на мгновение и затем снова начавшую расплываться. Письменный стол, плавающий в тумане, человек, сидящий за ним с телефонной трубкой в руке, повернувшись ко мне правым боком. Его очертания, очертания стола были нереальными, бестелесными, расплывчатыми. Все выглядело точно так же, как рисунки на стене бара.

В какой-то дурацкий момент я подумал, словно в моем распоряжении было все время в мире, чтобы размышлять о таких пустяках. Не объясняет ли это, каким образом художник достигает видения своих образов: он, очевидно, бьет себя по голове и работает, как черт, время от времени нанося себе дополнительные удары по черепу. Я подумал, что, возможно, стены и стол были в действительности плотными, а расплывался я сам. Я подумал, что сам я, возможно, пришел в себя, и только мой мозг отказывается видеть все в нормальном измерении, непривычный к таким художественным приемам.

— Да, проклятое дело провалилось, — это был человек у телефона. Бородач.

Я снова слышал его, и зрение мое снова становилось отчетливым.

— Я сам теперь прослежу за этим, — сказал он. — Но я не могу сделать это здесь, в клубе! Мы отвезем его… Что? — пауза, пока он слушал. — О\'кей! Мы его там прикончим.

Он еще послушал немного, потом повесил трубку.

Мое сознание уже достаточно прояснилось, чтобы у меня возникли какие-либо сомнения в отношении того, к кому относились слова: «Я сам этим займусь!» Это был я сам.

Я почувствовал, как сила понемногу возвращается в мои руки и ноги. Собственно, это была боль, которая становилась все мучительнее и жарче, но мозг мой уже работал достаточно четко. Я сделал несколько медленных глубоких вздохов и приготовился. Бородач отвернулся от меня и начал подниматься со стула.

Это был мой последний шанс. Через несколько секунд я его потеряю. Когда он приподнялся на стуле, я собрался со всеми своими силами, стиснул зубы и бросился на него…

Моя голова приподнялась над полом на дюйм или полтора и затем упала обратно, ноги вяло согнулись в коленях. Но я продолжал бросаться, барахтаться и извиваться. Понадобилось не менее трех минут, прежде чем я понял не только то, что я все еще слишком слаб и беспомощен, чтобы самостоятельно подняться с пола, но и то, что руки у меня связаны за спиной…

Бородач стоял надо мной, глядя на меня сверху вниз, и противно хихикал.

— У тебя череп, наверное, шестидюймовой толщины! — сказал он. Затем отвел назад ногу и ударил меня в левый бок. На какое-то мгновение острый носок его ботинка, как мне показалось, очутился у меня с правой стороны. Потом я услышал, как он сказал:

— Лежи и не шевелись, приятель, а то мне придется снова наступить на тебя!

Я попытался ответить ему. Я попытался изложить все, что я о нем думаю, в ясных и доходчивых выражениях. Но слова не вылетали из моей глотки.

Он скомкал носовой платок, грубо затолкал его мне в рот, потом отошел к двери. Я не слышал, чтобы он что-нибудь сказал, но через мгновение кто-то еще вошел в комнату. Они оба подошли, подняли меня с пола и поставили на ноги, поддерживая меня под руки с обеих сторон. Затем они потащили меня к запертой двери, которую я пытался открыть. Бородач сунул ключ в замочную скважину и повернул его.

— Это посетитель, который чересчур много заложил за воротник, — сказал он второму парню. — Набросился на меня с кулаками, и мне пришлось его пристукнуть. Понял?

— Ясно, Хип!

Хил, как я понял, было именем или кличкой бородатого — факт, абсолютно безразличный мне в настоящее время. Место, куда он ударил меня в последний раз, болело больше, чем все остальные, но этот удар почти полностью рассеял туман, окружавший мое сознание. Я четко представил себе то неизбежное, что меня ждет. Убийство. Мое убийство. Да, это было кристально ясно: Хип убьет меня через несколько минут.

Мозг мой работал лихорадочно, мысли ускорялись от предчувствия неизбежного конца, и я отчаянно старался что-нибудь придумать, но ничего не мог, ничего, что могло бы мне помочь.

Я передвигался теперь довольно свободно, хотя боль и отчаяние шли рядом со мной. На этот раз я влип по-настоящему, и Хип предусмотрел все, чтобы я не выпутался. Впрочем, я вряд ли в состоянии был улизнуть, особенно со связанными руками и двумя парнями, висевшими на мне с каждой стороны. Кляп из носового платка вызывал во мне тошноту и был очень неприятен на вкус.

И именно сейчас, как ни странно, мои мысли приобрели новое направление. Я подумал об Эллен. Я задавал себе вопрос: осталась ли она в «зрительном зале» или ушла? Возможно, ока видела, как Хип вошел в контору после меня… А может быть, ее выследили, узнали и, может быть, она еще в худшем положении, чем я?

Эти мысли еще более усугубили мое положение, добавив тревогу о ней, мешая сосредоточиться на моих собственных проблемах.

Оба парня вытолкнули меня за дверь в темноту. Когда мои глаза привыкли к резкому переходу от света к мраку, я начал различать силуэты автомобилей. Это была, как я раньше предполагал, стоянка машин, но свет был выключен, очевидно, специально для этого момента, чтобы меня можно было дотащить до одного из автомобилей.

Они толкнули меня вперед. Я споткнулся, едва не потеряв равновесия, и сделал несколько шагов в темноту. Мы остановились у черного «седана», и Хип взялся за заднюю дверцу. Я знал, что стоит только мне зайти сюда, и со мной будет все кончено. Так что эта дверца немного напомнила мне крышку гроба. Когда пальцы Хила обхватили дверную ручку, я решился.

Хип был занят открыванием дверцы, а второй парень держал меня довольно свободно. Я резко повернулся, выдернул плечо из его рук и прыгнул на него. Наши тела столкнулись, и он отшатнулся назад. Я рванулся к нему, и что-то сдавило мою шею, как петлей.

Хип схватил меня сзади за воротник и дернул назад так, что ворот рубашки и галстук врезались мне в кадык. Другой рукой он ударил мне в плечо, развернул на 180 градусов и с размаху влепил мне хороший удар в челюсть.

Я отдернул голову настолько, насколько мне позволяла моя неустойчивая позиция, но удар все-таки отбросил меня к стенке машины. Хип подошел поближе, и я заметил тусклый блеск вороненой стали в его руке. Он уперся стволом пистолета мне в живот и сказал:

— Еще один трюк, Скотт, и ты получишь это прямо здесь!

Он убрал пистолет и собирался стукнуть меня еще разок. Я широко расставил ноги, приготовившись нырнуть. Я твердо решил не трогаться с места. Пусть Хип прикончит меня здесь, сейчас. Но лезть в эту машину по своей собственной воле я не собирался.

Я втянул голову в плечи, напряг мышцы ног, чтобы как следует боднуть этого ублюдка в живот, и услышал крик.

Это был не Хип и не его подручный. Крик раздавался где-то сзади, возле двери в контору, откуда мы только что вышли.

— Стой! Стой, тебе говорят, Брандт!

Почти одновременно с этим где-то невдалеке от нас вспыхнул яркий свет, и вокруг все стало видно, как днем. Я ясно разглядел ошарашенное лицо Хипа, когда он повернулся в сторону света и затем туда, откуда донесся голос. Я тоже инстинктивно повернул голову к свету и краем глаза заметил автомобиль, внезапно вынырнувший из темноты и резко развернувшийся на стоянке, взвизгнув тормозами, с ярким прожектором, направленным прямо на нас.

Первый голос прокричал:

— Полиция! Бросай оружие, Брандт!

Пистолет Хипа все еще был в его руке. Он заколебался, но пока я ломал себе голову над тем, откуда здесь взялась полиция и почему, он решился. Я заметил, как сжались его губы, участилось дыхание и рука с пистолетом быстро дернулась в сторону полицейского.

Хип успел прицелиться и, возможно, даже успел нажать на спуск, когда я попал в него. И попал тоже неплохо. Вероятно, головой я не смог бы нанести ему особого ущерба, а действовать руками я не имел возможности. Но ноги у меня не были связаны, поэтому я влепил ему отличный удар правой ногой — удар, достаточный, чтобы свалить корову.

Это вышло почти автоматически. Я долго не раздумывал, когда увидел, что он направляет пистолет на полицейского. Я даже не выбирал места, куда его ударить, а если и выбирал, то бессознательно. Тем не менее я попал ему в такую жизненно важную область, что он моментально вышел из строя на целый вечер, а может быть, и на неделю.

Когда носок моего ботинка попал в цель, у него полезли глаза на лоб, и он издал такой вопль, что казалось, будто глотка его закрылась, а крик прорвался прямо сквозь грудную клетку. Это был пронзительный, отчаянный, агонизирующий вой, очень хорошо сочетавшийся с его внезапно исказившимся лицом. Пистолет выпал из его пальцев, и он, скорчившись, повалился вслед за ним, все еще вопя и катаясь по асфальту.

Затем полицейский агент в штатском появился возле меня. Он нагнулся, поднял выпавший пистолет и что-то коротко сказал второму агенту. Когда я обернулся, партнер Брандта стоял возле машины, отступая от нее на два шага, повернувшись к ней лицом и упершись в нее обеими вытянутыми руками. Вокруг него толпилось с полдюжины полицейских.

Через несколько секунд один из них вытащил кляп у меня изо рта и помог освободиться от веревки, которой были связаны мои руки.

Когда я обрел способность говорить, я сказал:

— Приятель, я куплю тысячу билетов на Полицейский бал! Что произошло? Откуда вы явились?

— Как ты себя чувствуешь, Шелл?

Я повернулся в сторону нового голоса. Это был сержант по имени Свен Юргенсон — здоровенный добродушный датчанин. Для меня он выглядел лучше всех датчан на свете. Да и вообще, все эти парни в полицейской форме выглядели сейчас так, что мне хотелось их всех расцеловать. Вы просто никогда не задумывались над тем, как горячо вы в действительности любите копов — пока не почувствуете в них острую нужду.

— Э, со мной все в порядке! — сказал я. — Думаю, что еще через несколько минут я не смог бы этого сказать. Как вы сюда попали?

— Какая-то девица позвонила и сказала, что тебя собираются убить или что-то в этом роде. Наделала трезвону и даже не сообщила своего имени. Ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?

Я покачал головой.

— Не имею понятия…

В тот момент я действительно не имел понятия. Я был все еще огорошен неожиданностью того, что случилось, и понадобилось несколько секунд, прежде чем я сообразил, что это была Эллен.

Вторично за сегодняшний день эта милая девочка вытаскивала меня из дыры! И на этот раз дыра была глубокой и засыпанной грязью. И если бы не она…

Юргенсон не стал настаивать. Он только сказал:

— Что ж, на сей раз одна из этих истерических дамочек оказалась права?

— Да, — сказал я. — Придется помочь тебе составить обвинение на этого парня. Ты можешь мне не поверить, но я буду просто счастлив сделать это, — и я указал на Хипа, все еще не потерявшего сознания и мечтавшего его потерять, корчившегося на земле и стонавшего сквозь сжатые зубы.

Глава 12

Я подписал обвинительный акт, и тотчас же Хип Брандт был препровожден в камеру предварительного заключения вместе со своим напарником по имени Куини.

Они не сказали ничего существенного, уцепившись за ту версию, которую при мне сочинил и подсказал своему помощнику Брандт: я был пьян и пытался его избить. При других обстоятельствах я и сам бы мог оказаться на положении обвиняемого за то, что ворвался в его кабинет, но он никак не мог объяснить, почему я был связан и зачем они пытались втолкнуть меня в автомобиль. Впрочем, это, по-видимому, вовсе не волновало Брандта. Его немного тревожил труп, обнаруженный в его кабинете. Но он не переставал твердить во время допроса: «Я хочу видеть своего адвоката! Я имею право видеть своего адвоката!»