Теперь я понял, что ее шоковое состояние, вызванное моим внезапным появлением, постепенно стало проходить.

— Лишь бы нам отсюда выбраться, а там нам придут на помощь. Мы потом снова сюда вернемся. А сейчас надо бежать. Лезь в окно.

Я погасил в комнате свет и вместе с Бафф проследовал к окну.

— Слушай, там внизу мертвый охранник. Он привязан к дикому винограду. Не пугайся и не кричи. Дай я спущусь первым. Держись за толстые прутья.

Взведя курок револьвера, чтобы можно было в случае необходимости сразу же открыть огонь, я спрыгнул на землю и развернулся, чтобы помочь Бафф. Девушка прыгнула, на лету схватила мои протянутые руки и, приземлившись рядом со мной, закачалась. Неожиданно в нескольких футах от нас кто-то закричал по-испански. Я сразу понял, что это второй охранник, быстро прижал девушку спиной к стене, припал на одно колено и вскинул револьвер. В этот момент луч карманного фонарика осветил мне лицо. Прицелясь в яркое световое пятно, я выстрелил. У сорок пятого при стрельбе оказалась сильная отдача, и мою руку после выстрела резко отдернуло назад. Луч фонарика задрожал, раздался ответный выстрел, и капли жидкой грязи брызнули мне в лицо. Я дважды выстрелил в охранника. Фонарик, выскользнув из его рук, полетел в грязь, а следом упал и сам охранник.

Громко чертыхнувшись, я крикнул Бафф:

— Беги! Прямо к стене, со всех ног! — и, поглядывая через плечо, кинулся вместе с ней поперек двора.

Мы были уже почти у цели, когда на здании вспыхнул прожектор, который осветил церковный двор. Мой мозг лихорадочно работал, в висках стучало словно молотом. Подбежав к стене, к тому месту, где наверху лежал мой свернутый плащ, я крикнул девушке:

— Бафф, сюда! Быстрее!

Она мгновенно развернулась и побежала ко мне вдоль церковной ограды. От волнения ее лицо побелело.

— Слушай, — сказал я подбежавшей ко мне Бафф, — согнись, детка. Придется встать тебе на спину, иначе мне до верха стены не дотянуться. Ноги поставь шире, руками упрись в колени. Только, ради Бога, не свались, пока я не взберусь на стену.

Перепуганная до полусмерти девушка пригнулась и уперлась локтями в колени. Из глубины двора послышались крики. Раздался одиночный выстрел, и рядом со мной о стену чиркнула пуля. Я поставил правую ногу чуть выше того места, где у Бафф заканчивались соблазнительные округлости, резко оттолкнулся от земли левой ногой, затем правой и, взлетев, перекинул руки через стену. Чтобы подняться, я оперся об нее локтями, и тут острые края стеклянных осколков, прорезав ткань плаща, впились в мои ладони. Я чуть было не выронил револьвер, но мне все же удалось удержать его в руке и взобраться на стену. Я посмотрел на Бафф. Та, не выдержав моего веса, упала и распласталась в грязи.

Вновь прогремел выстрел, и рядом с моей головой просвистела пуля. Я пригнулся и приготовился отстреливаться. Внизу копошилась Бафф, пытаясь встать на ноги, а двое вооруженных людей бежали по двору к нам. Не долго думая, я выстрелил в часового, который бежал впереди. Одна его нога заскользила по мокрой земле, и он упал; бежавший за ним рухнул сам. Я лег на плащ, перегнулся через стену и протянул девушке левую руку.

— Хватайся, Бафф. Скорее, — крикнул я ей.

Она подпрыгнула и вцепилась в рукав моего пиджака. Крепко схватив ее за запястья, я посмотрел, что творится в церковном дворе, и тут раздался выстрел. Я увидел, что один из преследователей, припав на колено, собирается выстрелить еще раз. Я дважды, особо не целясь, выстрелил в него. Бафф тем временем висела на моей руке и пыталась зацепиться ногами за стену.

Сначала я поджал под себя колено, затем, превозмогая боль в спине, потянул на себя девушку. Едва она перекинула через стену ногу, как тут же вскрикнула: она тоже порезалась о бутылочные осколки. Снова грянул выстрел, и пуля, чиркнув по камню, осыпала мое лицо и руку мелкой крошкой. Я рывком перевалил Бафф через стену, последний раз выстрелил в охранника и, не разворачиваясь, спрыгнул вниз. Едва мои ноги коснулись земли, я крикнул лежавшей у стены девушке:

— Быстро к дороге. Отсюда ярдов пятьдесят. Там машина. Бежим.

— Моя нога, — застонала Бафф.

— Черт с ней. Не можешь бежать, ползи, но только доберись до машины.

Я поднял ее, и мы вместе, шатаясь, выбрались на грунтовую дорогу.

Подтолкнув девушку к стоявшему невдалеке «плимуту», я скомандовал:

— Беги к машине, детка.

Бафф молча развернулась и, припадая на одну ногу, побежала. Меня от больших деревянных ворот, которые все еще были закрыты, отделяло расстояние ярдов в пятнадцать. Я зажал в руке свой кольт и замер. Прошло всего несколько секунд с того момента, когда девушка кинулась к машине, как ворота скрипнули, и на площадку перед ними упала полоска света. Массивные деревянные створки еще полностью не раскрылись, а я уже взял ворота на прицел. Едва в них показался человек, я нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Как только у меня перестала трястись рука, я снова выстрелил. Первый из тех, кто выскочил за ворота, рухнул на землю, а остальные кинулись в мою сторону. Выпустив в них еще две рули, я развернулся и побежал. В моем револьвере оставался всего один патрон.

Подбежав к «плимуту», я подтолкнул залезавшую в него Бафф, открыл переднюю дверцу, впрыгнул на сиденье водителя и включил зажигание. Стартер завелся не сразу, его жужжание еще больше натягивало мои нервы. Наконец двигатель издал кашляющий звук и взревел. Колеса автомобиля сначала провернулись в размякшей от дождя колее, затем резина пришла в сцепление с дорогой, и мы, быстро набирая скорость, покатили вперед. В зеркале заднего вида я увидел огоньки фар машины наших преследователей. Только теперь я почувствовал, что из ран на моих руках и ногах сочится кровь.

Подъезжая к глубокой яме, мне пришлось сбросить скорость, а когда мы ее объехали, я снова нажал на газ. Судя по огонькам преследовавшей нас машины, расстояние между нами не увеличивалось, но и не сокращалось. Выехав на шоссе, я свернул налево и на полной скорости рванул в направлении города. Нас чуть было не занесло на обочину, когда я, решив посмотреть, с какой скоростью мы несемся, взглянул на спидометр. Его стрелка дрожала, замерев на цифре сто двадцать, но тут я догадался, что это были километры, а не мили. Значит, скорость нашей машины была более семидесяти миль в час. Давя изо всех сил на газ, я сквозь моросящий дождь вглядывался в дорогу. Ни я, ни Бафф за это время не проронили ни слова.

Кроме нашего «плимута» да автомобиля, ехавшего за нами на расстоянии ста ярдов, других машин на шоссе не было. Преодолев изогнутый участок дороги, я заметил, что преследователи немного сократили разрыв. Как ни давил я на педаль, больше семидесяти миль в час выжать из этого корыта мне не удавалось.

— Детка, — обратился я к Бафф, — если молитва хоть как-то тебе поможет, то молись и держись обеими руками за воздух.

Сняв ногу с педали скорости и плавно нажимая на тормоз, я повернул руль вправо настолько, насколько это было возможно, и, стараясь не смотреть на раскисшую от дождя пологую обочину шоссе, повел машину по самой кромке асфальта. Стоило мне слегка расслабиться и хоть немного отпустить руль, колеса машины съехали бы в грязь, и тогда нам была бы крышка. Когда скорость нашего «плимута» совсем упала, я вдавил педаль тормоза в днище автомобиля, и меня чуть было не прижало к рулю. Нас занесло вправо. Когда колеса съехали на мокрую и скользкую обочину, машину стало разворачивать влево.

Противно взвизгнули шины передних колес, и мне показалось, что мы начинаем переворачиваться. Но наш «плимут» все же устоял и, развернувшись влево, застыл на месте. Теперь его фары были направлены туда, откуда мы только что ехали.

Тут неожиданно заглох двигатель, и я в сердцах выругался такими словами, которых прежде не осмеливался произносить в присутствии женщин и о существовании которых, как полагаю, Бафф и не подозревала. Продолжая ругаться, я вынул из кобуры кольт и, пробуя завести стартер, посмотрел на дорогу. Преследователи, преодолев крутой вираж, на полной скорости неслись к нам.

Стартер зажужжал, но двигатель не заводился. Я не стал больше пытаться завести его, тем более что наши преследователи были рядом. Их водитель уже погасил фары и, чтобы нас не проскочить, сбросил скорость. Просунув в окно кольт, я прицелился в то место в машине, где должен был сидеть водитель, и, когда она поравнялась с нами, нажал на спусковой крючок.

Машина на скорости сорок, если не более миль в час проскочила мимо, съехала с асфальтового покрытия дороги на скользкую обочину, ее развернуло, бросило в кювет и со страшным скрежетом завалило набок. После нескольких попыток мне все же удалось завести двигатель. Я переключил коробку скоростей, развернулся и выехал на шоссе.

Проезжая мимо перевернутой машины, в ее темном салоне я смог разглядеть по меньшей мере двоих. Застряли они надолго, подумал я и нажал на газ. Скоро стрелка спидометра достигла отметки сто двадцать.

Забившаяся в угол Бафф тем временем что-то невнятно пролепетала, и мне захотелось хоть как-то ее приободрить.

— Самое страшное уже позади, — сказал я. — Не вешай нос, детка, и ни в чем меня не вини.

Она еще немного повсхлипывала, потом успокоилась и принялась говорить мне, какой я смелый, решительный, «просто необыкновенный». Слышать это было приятно, но я возразил ей, сказав, что ничего, кроме попытки нас угробить, я не совершил. Даже с намокшими светлыми прядями, прилипшими к ее голове, девушка выглядела привлекательной. Теперь, когда я знал, кем на самом деле была Моник, Бафф стала мне казаться намного красивее ее.

Я рассказал Бафф, кем была Моник. Девушка никак не хотела в это поверить, но мне все-таки удалось убедить ее.

— Надо будет решить, что делать с Моник. Но только после того, как ты окажешься в безопасном месте.

— Шелл, а что ты намерен делать? Я имею в виду с отцом.

Это был интересный вопрос. Сойти с ума я мог позволить себе один раз в год, но никак не чаще, а возвращаться на базу Вилламантеса без вооруженного отряда солдат мне, увы, не хотелось.

— Приладим штык к винтовке и пойдем в атаку на центр, — несколько легкомысленно ответил я.

Бафф, не оценив юмора, отпрянула от меня.

— Я хотел сказать, что обращусь за помощью к генералу Лопесу, и тот пошлет на базу армейскую роту.

— А кто такой генерал Лопес?

— О, я же забыл тебе рассказать. Ну да ладно, позже расскажу.

Тем временем мы уже подъезжали к деревеньке, в которой, как я предполагал, находилась бензозаправочная станция.

— Как твой испанский? — спросил я девушку.

— Так себе, — ответила она.

— Значит, лучше, чем мой. Послушай, Бафф, легко представить, что сейчас творится в центре. Возможно, ребята, которые гнались за нами, уже вытащили из кювета машину. Так что у нас немного времени.

Девушка в задумчивости прикусила губу.

— Я думаю, что твоему отцу ничего не грозит, пока он работает на них. В Мехико я тебя отвезти не могу, там опасно.

— Да. А как ты тогда собираешься поступить?

— Пока не знаю. Но самое главное, что я должен сделать, — это дозвониться до генерала. О местонахождении базы Вилламантеса никто не знает. А потом, Бафф, прости, что оставил тебя одну в гостинице. Я действительно не мог остаться. Я до сих пор об этом сожалею.

Тут у меня в голове мелькнула мысль, от которой мне стало не по себе. Все мои дальнейшие планы были построены с учетом того, что я получу помощь со стороны генерала Лопеса. А вдруг ему стало известно, зачем обратилась ко мне его супруга? Не услышу ли я из телефонной трубки нечто вроде обещания стереть меня в порошок? Кроме того, если ему все-таки подсунули пленку и он ее просмотрел, то наверняка графиня, опасаясь его гнева, куда-нибудь уехала, и обманутый муж кинулся на поиски неверной супруги.

Бафф в ответ на мои извинения сказала, что никто тогда не мог предвидеть последующий ход событий. Бедняжка, она не знала всего, что произошло после того, как я оставил ее в отеле «Дель Прадо». Зато она рассказала мне то, чего не знал я. Как оказалось, в дверь ее номера постучались люди в белых халатах, которые сказали, что они от доктора Баффингтона, что он ранен и находится в госпитале Эй-би-си, и что они приехали за ней. Она их впустила, позвонила в госпиталь и, когда ей ответили, что доктора там нет, сразу же заподозрила неладное. Перезвонить в госпиталь ей не дали. Она стала сопротивляться. Ее ударили по голове, она потеряла сознание и упала, о чем свидетельствовало пятно крови в ее номере, а потом увезли в центр. Отец поначалу наотрез отказывался работать на Вилламантеса, но, когда в его присутствии Бафф избили до полусмерти, он был вынужден согласиться.

— Тебя хлестали плеткой? — спросил я.

— Да. Сначала раздели, потом стали сечь черной плеткой, похожей на длинную змею.

Я поежился, и не только из-за того, что девушке пришлось пройти через такие мучения: мне явно представилась черная змея, обвивающая белое тело Бафф.

— Тебя бил сам Вилламантес? — спросил я.

— Нет, он только наблюдал. Ты не можешь представить его лицо в тот момент, когда меня истязали! Я никогда не видела у человека такого выражения лица.

Я свернул с шоссе на дорогу, ведущую в деревеньку Тлакспасин. Сейчас мне больше всего хотелось увидеть на лице Вилламантеса то выражение, которое было перед смертью у водителя «плимута» или Амадора. Мы проехали еще ярдов сто и остановились. Пару минут мы были заняты тем, что изучали свои раны. У Бафф по икре тянулся длинный шрам, была еще пара-тройка небольших порезов. К счастью, ни один из них не был серьезным. Она, правда, подвернула колено, но я полагал, что к утру боль должна утихнуть. Рана на моей руке уже не кровоточила, но места порезов на заднице, ноге и пальцах левой руки слегка пощипывало. Брюки были настолько изорваны бутылочными осколками, что их можно было смело выбрасывать.

По правую сторону от нас, в нескольких футах от дороги, под соломенной крышей стоял серого цвета домишко, сложенный из необожженного кирпича и нескольких деревяшек.

Кивнув в сторону этого ветхого жилища, я спросил девушку:

— Если там найдется свободный угол, побудешь в этой халупе до моего возвращения? Правда, это не отель «Дель Прадо».

— Ничего, сойдет, — ответила Бафф.

Мы вошли в домишко, в котором оказалась всего одна комната. В ней горела сальная свеча. Рядом со столом на самодельной табуретке сидела старуха с лицом, похожим на кусок потрескавшейся красной глины, которая плела что-то из тонких пучков соломы. На земляном полу играл совершенно голый малыш. Едва мы вошли в дом, как нам навстречу, громко хрюкая, бросилась черная свинья, покрытая густой щетиной, которая, обежав нас, проскочила в открытую дверь. Мальчик постарше, лет шестнадцати, на котором ничего, кроме опоясывавшего его куска бесцветной плотной ткани, не было, удивленно посмотрел на нас. Нам хватило нескольких минут, чтобы, в основном с помощью школьного курса испанского Бафф, который очень развеселил юношу, договориться с хозяевами домишка. Мы предполагали, что Бафф пробудет здесь недолго, самое позднее до утра. Жилище не ахти какое, но искать что-нибудь поприличнее времени не было. Старуха, извиняясь за нищету в доме, охотно согласилась на время приютить девушку, чем нас с Бафф очень растрогала.

Перед уходом я протянул юноше пачку песо и произнес:

— Mil gracias![35]

Сумма была небольшая, но парень весь засиял и затараторил по-испански словно пулемет. Пожелав всем спокойной ночи, я попрощался с Бафф, вышел из дома и направился к машине.

— Шелл, подожди! — Бафф догнала меня и слегка запыхавшимся голосом спросила: — Что ты намерен делать?

— Звонить генералу Лопесу, а потом — обратно, к старой церкви. Буду наблюдать за воротами центра.

Я не думал, что его обитатели станут отсиживаться и ждать, надеясь на высокие стены. Была большая вероятность того, что доктора постараются перепрятать в другое место. Поэтому я хотел застать момент, когда его вывезут с базы, и при возможности последовать за ними. Я посмотрел на часы. Они показывали половину девятого.

— Будь осторожен, Шелл. Пожалуйста, береги себя, — умоляющим голосом попросила Бафф.

— Дорогая, человека осторожнее меня теперь во всей Мексике не найти.

— Трудно выразить словами, какие чувства я сейчас испытываю, Шелл. Ты столько... ты так много для меня...

— Дорогая, оставь сантименты: доктор все еще у Вилламантеса. Но ты не волнуйся. Я все сделаю и прискачу за тобой на вороном коне, и тогда...

На этот раз Бафф не дала мне договорить.

— Идиот, — ласково произнесла она и, обвив мою шею, поцеловала меня в губы.

Это был долгий нежный поцелуй, сладкий и немного грустный. Затем девушка медленно провела кончиками пальцев по моим щекам, повернулась и пошла к домику.

Пока я ждал, когда оператор телефонной станции соединится с номером генерала Лопеса и перезвонит мне на заправочную станцию «Пемекс», механики успели заправить бензином мой «плимут» и перезарядить аккумуляторные батареи. Оператор телефонной станции пытался меня соединить с Мехико, но связь была такой отвратительной, а на заправке стоял такой шум и гам, что в трубке я ничего не расслышал, и нас разъединили. Чувствовал себя я неплохо, правда, был немного напряжен, но голова уже не кружилась. Я надеялся, что дела мои пошли на поправку. Как рассказывал мне доктор, он также мучился несколько часов, а потом все прошло.

Однако волнение, подобное тому, которое я испытал, увидев шрам на руке генерала Лопеса, не покидало меня. Но на этот раз меня беспокоили не воспоминания о красной отметине на тыльной стороне ладони генерала, поскольку я уже знал, что коробку со злополучным фильмом в публичный дом принес садист Вилламантес. Мною овладело ощущение непонятной тревоги, которую я никак не мог прогнать. Я посмотрел на такси, вокруг которого суетились механики. Если те двое, которых я заметил в перевернутой машине, и не разбились, то они едва ли сумели разглядеть в темноте, что мы с Бафф ехали на «плимуте». Мои мысли прервал телефонный звонок.

Я судорожно схватил трубку. Сначала в ней раздались треск, звонкие переливы, затем я услышал женский голос:

— Bueno?

— Здравствуйте. Графиня, это вы?

— Mander?[36]

— Это сеньора Лопес?

— О нет, сеньор. Ее нет дома. Кто спрашивает?

— Ее нет? А генерал?

— Его тоже нет, сеньор.

— А кто это? С кем я говорю?

— Это Кармелина, служанка.

Ага, служанка. А что мне о ней известно? Я вспомнил, как генерал говорил, что доверяет всей своей обслуге. Но эта служанка пришла к ним сравнительно недавно, меньше года назад. Возможно, что она и хороша как прислуга, но в сложившейся ситуации я не мог не подозревать ее в том, что она служит не только своим хозяевам. И чем дольше думал я о ней, тем больше склонялся к мысли о том, что такой человек, как Вилламантес, наверняка сделал все, чтобы приставить к генералу кого-нибудь из своих.

— У вас в доме все в порядке? Ничего не случилось? Никаких происшествий? А когда хозяева будут дома?

— Да, сеньор, у нас все в порядке, — ответила Кармелина. — Хозяева вернутся, наверное, через полчаса. Точно не знаю. Простите, а кто их спрашивает?

Я задумался. Механик, стоявший в дверях, что-то крикнул второму, сидевшему в машине, и его голос срезонировал в моих ушах. Я не мог рассказать служанке всего, что хотел передать генералу Лопесу. Что я побывал на базе коммунистов, что снова еду туда и жду от него подмоги. Если Кармелина связана с Вилламантесом, то все мои планы рухнут. Но я и не мог всю ночь сидеть на бензозаправочной станции и ждать, когда вернется генерал.

— Послушай, — сказал я, — мне очень срочно нужен генерал Лопес. Это вопрос жизни или смерти. Поняла? Жизни или смерти. Muy importante.[37] Разыщи хозяина, где бы он ни был, и передай ему... передай генералу, что звонил Шелл Скотт и что я хотел поговорить с ним по очень срочному и важному делу. Все поняла?

— Si. Шелл Скотт хочет поговорить с генералом.

— Правильно. Пусть он перезвонит мне по... — Я прервался и посмотрел на номер телефонного аппарата, с которого разговаривал со служанкой.

Было бы неосмотрительно с моей стороны сообщать Кармелине телефон бензозаправки, уж слишком много людей в окружении Вилламантеса: Моник, капитан Эмилио... И очень вероятно, что и Кармелина была в их числе. Парни, обслуживавшие мою автомашину, громко кричали что-то друг другу неподалеку. Один из них, разложив на земле помятое крыло, барабанил по нему деревянным молотком.

Я решил не испытывать судьбу и не рисковать:

— Передай генералу Лопесу, что я ему перезвоню. И очень скоро. Так что свяжись с ним как можно скорее, и пусть он ждет у телефона.

— Хорошо, постараюсь, — пообещала мне служанка Лопесов, и я повесил трубку.

Надо было как можно быстрее возвращаться на базу. Для того чтобы вывезти доктора Баффингтона за пределы центра, много времени коммунистам не потребуется. Но они, перепрятав его, должны будут вернуться за химикатами, пробирками, колбами, ретортами и прочим лабораторным оборудованием. Я обзвонил несколько мест в Мехико, где мог бы находиться генерал, но ни по одному телефону его не застал, никто из ответивших мне не знал, где он.

Десять минут ожидания показались мне часом. Больше ждать я не мог. Если служанка за это время не связалась с генералом, то его появления в доме можно было бы ждать еще несколько часов. А что, если генерала Лопеса уже убили или он носится по горам в поисках изменившей ему жены, а я здесь на станции стою как осел у телефона и жду? От одной только мысли, что возможен и такой расклад, я застонал.

Слабо надеясь, что служанка выполнила данное мне обещание, я снова связался с домом Лопесов.

— Bueno? — послышался тот же голос.

— Нашла генерала?

— Нет, сеньор. Извините, но его нигде нет. Я обзвонила всех, кого только можно.

— Хорошо. Спасибо, Кармелина.

Все, мне больше ничего не остается, как передать ей то, что должен знать генерал, подумал я и попытался убедить себя в том, что служанка точно выполнит мою просьбу. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

— Послушай, Кармелина. Я хочу, чтобы ты сразу же передала от меня генералу записку. Если удастся с ним связаться, прочитай ее ему по телефону. Хорошо? А при встрече я тебя отблагодарю. Дам тысячу песо.

— Si, si, si, я все сделаю очень хорошо.

— Тогда записывай.

В трубке стихло, затем я снова услышал голос служанки:

— Я готова. Говорите.

— Пиши. Вилламантес — Кулебра, центр — за деревней Тлакспасин. Нужно проехать еще пять километров, свернуть вправо, на разбитую грунтовую дорогу. Вилламантес и двадцать его людей сейчас там. Сразу же езжайте туда. Двиньте на центр всю мексиканскую армию. Это все. Подпись — Шелл Скотт.

Хоть Кармелина и заверила меня, что все поняла, я все же заставил ее прочитать, что она записала. Закончив перечитывать свои записи, она сказала:

— Еще раз извините меня, сеньор Скотт, но я обзвонила всех, кого только могла. Сначала я позвонила... — Служанка стала перечислять все места, где не оказалось генерала Лопеса, а я, слушая ее, удивлялся, зачем она мне все это говорит.

— Отлично, Кармелина, — наконец оборвал я ее. — Передай записку хозяину, а мне уже надо ехать дальше.

— Нет-нет, подождите, — запротестовала она. — Я хочу снова прочитать вам, что я записала. А то вдруг я что-то напутала.

— Ты же уже... — начал я и осекся.

То, чему я поначалу удивился, теперь вызвало у меня подозрение: с какой это стати служанка всеми силами пытается удержать меня на телефоне? Ей явно было нужно выиграть время. Но зачем? И тут меня осенило. Я же совсем забыл, что езжу на такси марки «плимут» черно-зеленой раскраски. Когда мы с Моник ехали на нем в центр к Кулебре, за рулем сидел ее сообщник, тоже коммунист. Он наверняка приезжал на этой машине в центр, и не один раз. Возможно, что и сам черно-зеленый «плимут» принадлежал штаб-квартире коммунистов. В этом случае им всем этот автомобиль хорошо знаком. Получается, для того чтобы меня обнаружить, коммунистам было достаточно поискать по дорогам черно-зеленое такси марки «плимут». И они наверняка уже это сделали, поскольку Моник с бумагами от Эмилио на базе так и не появилась.

Удивительно, как я сразу не догадался, что Вилламантес должен был знать, на какой машине приедет к нему Моник. Когда она не объявилась, он сразу же встревожился и стал выяснять причину. Тем более ему известно, что кто-то побывал в центре и увел у него из-под носа дочь доктора. Всего этого было более чем достаточно, чтобы начать поиски меня и Бафф. Теперь я нисколько не сомневался в том, что коммунисты уже рыщут по дорогам, высматривая автомобиль, который стоял и блестел, освещенный ярким электрическим светом, всего в десяти футах от меня. Отсюда до центра было рукой подать. А Кармелина тем временем без умолку говорила и пыталась в который раз зачитать записку.

— Не надо перечитывать, — оборвал я ее.

— Нет, я просто обязана! Мне кажется, я что-то не так записала. Вот здесь...

Не дав ей договорить, я быстро повесил трубку, подбежал к «плимуту», сунул несколько песо механику в руку, забрался в машину и выехал со станции.

Мне пришлось нажать на тормоз и прижаться к обочине, чтобы пропустить огромный грузовик, который ехал позади меня и громко сигналил.

Вот чертова служанка! Это ж надо. Как она старалась задержать меня на бензозаправке. Ей наверняка известно, что меня уже ищут, подумал я и посмотрел на дорогу, которая выходила на шоссе.

Проехав несколько домов, грузовик свернул в проулок, потом подал назад и стал разворачиваться. А может, я слишком плохо подумал о Кармелине? Возможно, прислуга просто боялась напутать и решила перестраховаться, а мне померещилось, что и она заодно с коммунистами.

Я посмотрел вперед и увидел, что грузовик уже успел развернуться и, набирая скорость, едет навстречу мне. Мой план был таков: проехать по шоссе до грунтовой дороги, свернуть на нее и, не отъезжая далеко от основной дороги, найти укромное местечко, где бы меня никто не видел и откуда бы я смог наблюдать за всеми машинами, проезжающими в сторону центра и обратно. Благо эта грунтовая дорога была единственной, которая вела на базу коммунистов. Только так, находясь вблизи шоссе и вдали от их «осиного гнезда», я мог находиться в безопасности и одновременно наблюдать за перемещением в центр и обратно. С этой минуты я должен был стать «самым осторожным человеком в Мексике».

Грузовик тем временем на большой скорости несся навстречу мне по самой середине дороги. Я сдвинулся немного вправо. Свет зажженных фар ослепил меня. Мой «плимут» уже почти выехал на скользкую обочину, и тут я увидел, что грузовик тоже свернул и мчится прямо на меня.

Он что, пьян либо задумал идти на таран, подумал я и, увидев прямо перед собой громадные очертания грузовика с включенными фарами, резко повернул руль вправо. «Плимут» вынесло на обочину, я отпустил руль и кинулся к правой дверце. И в этот момент ревущий, словно дьявол, грузовик своим левым боком зацепил мой автомобиль. Раздался оглушительный хлопок и скрежет металла. Перед моими глазами вспыхнул яркий свет, и я почувствовал неимоверную боль. Затем яркое пятно света рассыпалось на миллионы сверкающих бриллиантов, и сразу стало темно.

Глава 17

Я очнулся при въезде в большие деревянные ворота центра, но полностью пришел в себя только тогда, когда двое вооруженных людей, протащив мое обмякшее тело по жидкой глине двора, втолкнули меня в центральную дверь старой церкви. В висках сильно стучало. Яркий свет резанул мне глаза, и я почувствовал в голове острую боль, будто через мои мозги пропустили электрический разряд.

Мои руки, заломленные за спину, были связаны веревкой, но ноги остались свободными. Один из конвоиров грубо толкнул меня, и я, едва удержавшись на ногах, ввалился в огромный, с высоким потолком зал. Он, похоже, занимал чуть меньше четверти всего помещения церкви. На меня повеяло холодной сыростью мрачных каменных стен. В стене напротив я увидел три двери. Две из них, те, что были справа, находились рядом, одна возле другой. Мои конвоиры, подхватив меня под руки, подошли к одной из них и постучали. Дверь отворилась, и на ее пороге появился сам Вилламантес.

Итак, я снова увидел Вилламантеса-Кулебру. Узнав меня, он скривил свой большой рот в ехидной улыбке. Одобрительно кивнув людям, доставившим меня, Вилламантес обратился ко мне на отличном английском:

— Мистер Скотт, я уже начал было волноваться, что наша встреча не состоится. А мне так хотелось... с вами побеседовать.

В искренности его слов я нисколько не сомневался, но промолчал.

— Введите его, — сказал он своим подчиненным и отступил в сторону.

Меня ударили в спину и с силой втолкнули в дверь. Ввалившись в комнату, я упал на пол лицом вниз. После такого обращения можно было легко предположить, что меня ожидает в дальнейшем, хотя я и раньше не питал никаких иллюзий в отношении жестокости этого ублюдка.

Прилагая невероятные усилия, я со связанными за спиной руками все же поднялся на ноги. Все время, пока я корчился на полу, Вилламантес с интересом наблюдал за моими страданиями. Передо мной стоял тот же садист, которого я видел и раньше: то же гладко выбритое лицо с большими пухлыми губами и длинными баками, на голове — те же густые черные волосы. На нем был черный строгий костюм без единой морщинки. Выглядел он так, словно собрался на важную деловую встречу — обычный респектабельный мексиканец-бизнесмен, да и только. Зная его садистские наклонности, зная, наконец, что он советский агент, я вглядывался в него в надежде увидеть что-нибудь необычное, характерное. Но ничего необычного в лице Вилламантеса и даже в его карих глазах я не разглядел. Со стороны его можно было принять за нормального, вполне приличного человека. И от этого его облик показался мне еще более таинственным и зловещим. Любой человек, считающий себя мессией, выглядит именно так до тех пор, пока не заявит, что он — посланец Божий.

Неожиданно лицо Вилламантеса оживилось.

— Что я хочу от вас узнать, мистер Скотт, вам известно, — сказал он. — Так что начинайте. Я готов вас выслушать.

Я его понял. Примерно то же я сказал капитану Эмилио в его машине, а затем и Моник. Я и до этого молчал, так что на вопросы Вилламантеса отвечать не собирался.

Он прождал недолго и, недовольно сдвинув к переносице брови, произнес:

— Будьте разумны, мистер Скотт. Учтите, я очень не люблю разговаривать с людьми, которые не отвечают на мои вопросы.

Мне была понятна угроза, прозвучавшая в его словах. Я ничуть не сомневался в том, что Вилламантес способен прибегнуть к любому средству, чтобы заставить меня заговорить. Он может начать поджаривать ступни моих ног или выкалывать по одному глаза. Подобные пытки часто описывают в бестселлерах, видимо, когда авторы хотят показать несгибаемую волю и мужество своих героев. Я мог бы рассказать Вилламантесу только то, о чем ему уже было известно, но это только на время отсрочило бы мой конец. Такой вариант, как, впрочем, и роль героя-мученика, меня не устраивал.

— А у меня не так уж и много есть, о чем рассказать, — ответил я.

— Как же? А о девушке, дочери доктора Баффингтона? О красавице Моник? Капитане Эмилио? Что занесло вас на крытый стадион? О, вам есть, о чем мне поведать. Так что начинайте.

Единственный вопрос, который поставил меня в затруднительное положение, был о Бафф. О ней этому мерзавцу я ни за что бы не рассказал, так как хорошо знал, что с ней произойдет, попадись она в его руки снова.

— Как я оказался на стадионе? Хорошо, объясню. А больше мне рассказать нечего, — ответил я и стал оглядывать комнату.

— На вашем месте упорствовать глупо, — донеслись до меня слова Вилламантеса.

Остального я уже не слышал, так как все мое внимание было приковано к убранству его кабинета. Правда, из всего сказанного в моем сознании отпечатались слова «мерзость» и «гадливость», которые, как казалось, никакого отношения ко мне иметь не могли. Они больше подходили к тому, что я разглядывал в эти минуты. Такого, как у Вилламантеса, кабинета у человека с нормальной психикой быть не могло.

На каменной стене висела пара картин. На одной из них была изображена нагая женщина, распятая на кресте. Из ее рук и ног торчали штыри, тело покрывали ножевые раны. Почти отрезанная грудь женщины свисала над животом. Из нее, как и из других многочисленных ран, лилась кровь. Рот распятой скривился в жутком крике. Вторую картину я разглядел с большим трудом. Сначала я даже не понял, что на ней изображено. Она показалась мне ярким образцом сюрреалистического идиотизма, но когда я пристальней пригляделся, то понял, что на ней нарисовано. А изображала она груду расчлененных человеческих трупов. Отрубленные пальцы, руки, ноги, головы и женские груди, сваленные в единую кровавую кучу, напоминали страшную сцену злодеяний НКВД в лесу под Катынью. При виде этого меня стало мутить.

Вилламантес следил за моей реакцией и, когда я, не в силах больше смотреть на этот ужас, отвел от картины глаза, произнес:

— Это моя любимая. На нее приятно смотреть.

Следующим предметом, который привлек мое внимание, была статуэтка не более четырех дюймов высоты, стоявшая рядом с телефонным аппаратом на столе у Вилламантеса. Это была свернувшаяся в пружину змея из раскрашенного гипса. Она, подняв голову, раскрыла красную пасть, из которой выглядывал раздвоенный язык. Только с очень близкого расстояния можно было разглядеть, что змея своими кольцами обвила крошечную человеческую фигурку.

А потом я увидел и живых змей, гремучих, о которых рассказывал генерал Лопес. Они находились в террариуме, стоявшем на тумбе у самой стены слева от меня. Этот ящик длиной и шириной в три фута и около полутора футов в высоту имел только одну выдвижную стеклянную стенку, остальные были выполнены из полированного дерева. В этом ящике копошились похожие на угрей или огромных червей мерзкие твари. Гремучих змей в террариуме было не меньше дюжины, а то и больше. Я непроизвольно зажмурился и почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Стало так противно, словно под рубашкой были не мурашки, а змеи.

Вилламантес фыркнул от смеха.

— Вам не понравились мои любимицы, мистер Скотт? От их укусов уже погибло одиннадцать человек. Страшная была смерть. А вот эту малышку я люблю больше остальных, — сказал он и нежно погладил рукой гипсовую статуэтку.

Этот человек был явно сумасшедшим. Хотя ничто ни в его облике, ни в голосе не говорило о его безумии, он действительно был умалишенным.

— Может быть, теперь, мистер Скотт, вы заговорите, — уже более резким голосом сказал Вилламантес. — Так не теряйте же времени и рассказывайте все, как было.

— Я уже вам сказал, что могу рассказать только о том, как оказался на стадионе. Но, вероятно, вам об этом все известно.

Мне хотелось подольше тянуть резину, хотя надеяться, собственно говоря, было не на что. Да, влип, подумал я, теперь уже никто не поможет. Единственной слабой надеждой оставалась Кармелина, служанка генерала, в том случае, если она не окажется сообщницей Вилламантеса и передаст мое сообщение своему хозяину. В этом случае я мог рассчитывать, что генерал Лопес поднимет в воздух самолет и сбросит на эту проклятую базу бомбу. Пусть даже атомную. В том положении, в котором я сейчас находился, мне уже было все равно.

— А что вы можете рассказать о девушке? Об этой Бафф?

— Я думал, что она у вас.

Вилламантес сурово посмотрел на своих людей, которые все еще стояли за моей спиной.

— Можете быть свободны. Оставьте меня с мистером Скоттом наедине, — сказал он и уже с улыбкой перевел на меня взгляд. — Видите? Не такой уж я и плохой.

Может быть, этот ублюдок вовсе и не собирается выкалывать мне глаза, пришло мне в голову.

Затем он, улыбаясь, продолжил:

— Конечно, если вы, мистер Скотт, не будете делать глупостей.

Он еще что-то добавил по-испански, и тут на мою голову обрушился страшной силы удар, потом еще один. Возможно, был и третий и четвертый — я уже ничего не чувствовал. Я потерял сознание. Когда я вновь открыл глаза, то сразу вспомнил, где нахожусь. Я лежал на полу, прижимаясь щекой к ковру в кабинете Вилламантеса. Судя по боли, которую я испытывал, можно было смело утверждать, что били меня не только в лицо: болело все тело. Не сомневаюсь, что и Вилламантес, наблюдая, как его молодчики меня отделывают, не удержался от искушения поддеть несколько раз ногой под мои ребра. Наверное, я пошевелился, потому как вскоре услышал его слова:

— Пора вставать, мистер Скотт. Постарайтесь подняться.

Впервые в его голосе проскользнули нотки, которых я раньше не слышал. Я уловил в нем некоторое напряжение, возможно даже легкое возбуждение или затаенную радость. Но это мне могло и померещиться. Затем он снова заговорил, и голос его зазвучал как обычно.

Упершись в ковер лбом, я попытался подняться. Но первая моя попытка не увенчалась успехом: острая боль пронзила левое плечо, и я снова завалился на пол. Должно быть, вывернули сустав, подумал я и попробовал отвести руку. Как ни странно, она оказалась свободной.

Тогда я, упершись правой рукой в пол, перевернулся на бок, затем встал на колени.

— Ты все-таки отъявленный подонок, Вилламантес, — тихо сказал я и обвел глазами комнату.

В кабинете никого, кроме нас, не было.

Отлично, подумал я. При себе он имел оружие, и мне, для того чтобы спасти свою жизнь, оставалось всего-навсего прыгнуть на него, сбить с ног, оглушить, затем, выбежав из кабинета, уложить человек десять — двенадцать охраны, совершить рекордный прыжок в высоту, расправить крылья и, перебирая струны лиры, взмыть в небо... Чтобы совершить такое, мне понадобилось бы не менее полутора месяцев, чтобы отлежаться в постели и прийти в себя.

— Ты сущий изверг, Вилламантес, — пробормотал я.

— Я так и полагал, что вы знаете мое имя. Так где же девушка?

Я помотал головой, будто силясь понять, о чем меня спрашивают. Правду говоря, я действительно поначалу не сообразил, о ком идет речь.

— Моник? — тупо переспросил я. — Не знаю. Впрочем, нет, минуточку, — сказал я и, снова помотав головой, поднялся с пола.

Левое плечо болело хоть и сильно, но рука все же слушалась, и пальцы на ней шевелились. Но о том, чтобы сжать ее в кулак и врезать Вилламантесу слева, нельзя было и подумать.

Вилламантес пристально посмотрел на меня.

— Нет-нет, не Моник. О ней позже. Сначала о мисс Баффингтон, — сказал он и выдержал паузу. — Вы же умный человек, мистер Скотт. Посудите сами. Мне известно, что капитан Эмилио ничего не сообщил ни в полицейский участок, ни мне. Кроме того, ни Моник, ни водитель, в чьей машине вы, к большому несчастью, попали в аварию, до сих пор не объявились. Одного только этого, хотя мне о вас многое известно, вполне достаточно, чтобы понять, что вы пытаетесь меня обмануть. Вы же прекрасно знаете, где скрывается девушка. Я вам скажу честно: человек я здравомыслящий... — Он вновь сделал паузу, а потом добавил: — И весьма изобретательный. У меня много способов узнать, что вы от меня скрываете. — Вилламантес улыбнулся: — Неужели мне для этого придется вскрыть вам череп и порыться в ваших мозгах?

Я не сразу понял, шутит ли этот мерзавец, и уже представил, как острая циркулярная пила, жужжа, впивается в мой череп.

Неожиданно Вилламантес удивленно пожал плечами и произнес:

— Ну что ж, у вас будет время подумать, мистер Скотт. Об этом и остальном тоже. Возможно, после отдыха у вас развяжется язык.

Он подошел к двери и стукнул по ней кулаком. Дверь тотчас открылась, и появились двое парней. Я подумал, что они снова начнут меня избивать, но Вилламантес что-то сказал им по-испански, и те вывели меня из кабинета. Вероятно, он действительно решил дать мне время передохнуть и все обдумать. В любом случае Вилламантес явно что-то задумал.

Из кабинета меня вывели сначала в большой зал, затем провели по узкому коридору, подвели к какой-то двери и втолкнули в нее. Я оказался в залитой светом комнате и, едва за мной захлопнулась дверь, увидел в ее углу сидевшего на раскладушке человека. Это был доктор Баффингтон.

Некоторое время мы молча разглядывали друг друга, потом он вскрикнул:

— Шелл! Боже мой! Как ты здесь оказался?

Доктор выглядел очень измотанным, намного старше своих лет. Его костюм был сильно помят, глаза красные, а бородка всклокочена. Он поднялся с раскладушки и, кривясь от боли, захромал мне навстречу.

— Доктор... — начал было я, но он прервал меня:

— Моя дочь, моя Бафф? Ты видел ее? С ней все в порядке? Что они с ней сделали?

— Она... — снова начал я и тут же замолк.

Мне показалось, что я разгадал замысел Вилламантеса, давшего мне передышку.

— Простите, доктор, — продолжил я, — но о ней я ничего не знаю. Этот ублюдок Вилламантес задавал мне те же вопросы. Он просто ненормальный.

Я оглядел комнату доктора, высматривая картины, большие пепельницы — все, в чем мог быть спрятан микрофон. Возможно, у меня просто разыгралось воображение, но я был уверен, что Вилламантес устроил мне встречу с доктором явно не для того, чтобы встретиться с ним.

Мне было страшно смотреть на доктора и видеть, как он изменился. Когда он услышал, что мне ничего не известно о Бафф, лицо его вытянулось, плечи опустились.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что Вилламантес задавал тебе те же вопросы? — нахмурившись, спросил доктор.

— Ничего. Просто он тоже спрашивал меня о Бафф и очень разозлился, когда я ответил ему то же, что и вам. Он, наверное, думает, что я ясновидец. Но кое-что мне все же известно, доктор. Например, что Моник с ним из одной компании.

Но доктор меня даже не слышал.

Он заломил руки:

— Сегодня вечером я ее не видел. Они, наверно, убили ее. Мою дочь, детку мою.

На доктора было жутко смотреть, но я легко мог понять его чувства и знал, через какие муки довелось ему пройти с момента его похищения. Неожиданно его лицо сморщилось, и из глаз хлынули слезы. Измученный, сломленный обрушившимся на него горем человек зашелся в громких рыданиях.

— Моя детка, — запричитал он, — моя Бафф. Боже мой! Боже мой!

Он обхватил свою облысевшую голову руками и с силой сжал ее. На его узком лице появилось отрешение. Мне было тяжко смотреть на убитого горем немолодого человека, стоящего передо мной.

— Сядьте, доктор, — сказал я и, положив руку на его плечо, подвел к раскладушке.

Прислонившись губами к его уху, я прошептал:

— С ней все в порядке. Только об этом ни слова. Нас, вероятно, подслушивают. Бафф в центре нет, она в безопасном месте.

Доктор выпрямился, открыл было рот, но, увидев, что я приложил палец к губам, удержался от вопросов.

— Садитесь, — сказал я. — Не надо так отчаиваться. Давайте лучше поговорим. Так как же им удалось заставить вас сотрудничать с ними?

Он уставился на меня, и в его покрасневших от слез и усталости глазах затеплилась надежда. Я многозначительно закивал ему, а потом снова спросил:

— Они ведь очень старались? Не так ли, доктор? Истязали Бафф?

Мои вопросы вывели доктора из оцепенения.

— Да. Ее били, — уже твердым голосом ответил он.

Мне дали пробыть наедине с доктором не более пятнадцати минут. Он успел мне поведать, что, выйдя из «Монте-Кассино», он сел в первую подвернувшуюся ему машину. Проехав квартал, такси остановилось, в него сели еще двое, они и привезли его в центр. Вот так, подумал я, сработали легко и незатейливо. Потом доктор стал рассказывать, как он продолжил свои работы, что теперь перед ним поставлена задача изготовить более активный препарат, чтобы меньшим количеством химиката можно было уничтожить больше людей, а для наладки массового производства по возможности упростить его состав.

— Они еще хотят, чтобы я, если это возможно, немного изменил характер действия своего препарата. Чтобы он не убивал человека, а только нарушал его психику. Не знаю, зачем им это понадобилось. Правда, я не уверен, что мне удастся...

Последних слов доктора Баффингтона я уже не слышал. Возможно, он не знал, зачем такой вариант препарата понадобился коммунистам, но мне сразу все стало понятно. Сегодня я уже испытал его воздействие на себе, ощутил все симптомы, которые вызывает подобное токсическое вещество: неотступный страх, переходящий в панику, бессилие воли, неуверенность в себе, смятение чувств и непреходящее возбуждение — все, что уже на протяжении многих лет Советы в России и их «пятая колонна» в Соединенных Штатах пытаются вызвать у американцев. Только пока они действуют устным и печатным словом, грозят и бряцают оружием, идут на обман и подтасовку фактов, стараясь заменить патриотизм идеями всеобщего равенства, а индивидуальные чувства каждого американца на стадные инстинкты. Оказывается, то, к чему стремятся коммунисты, можно было легко достигнуть с помощью химического средства, которое разработал бы для них доктор Баффингтон.

Все это я, взволнованно расхаживая по комнате, рассказал доктору, а потом, повернувшись к нему, добавил:

— И все это пошло от Ленина, доктор, от одного из коммунистических божков. От этого идола с глиняной головой. Он призывал к деморализации своих врагов, подавлению их воли, созданию у них пораженческих настроений. Преуспев в этом, можно добиться победы над противником без единого выстрела или бомбежки. Тогда и материальные ценности врага остаются в полной сохранности, да и люди как таковые при этом не погибают. А враги для коммунистов — мы, причем самые заклятые. Сегодня они пытаются выиграть необъявленную войну, посеяв в нас страх угрозой применения атомной бомбы, радиоактивного заражения и лучевой болезни. Они лгут о своей мощи и достижениях в экономике. За их улыбками следуют грубые окрики. В этом и заключается искусство революционной пропаганды, доктор. Так что нам сначала грозит уничтожение всех моральных и этических норм, а потом — полная капитуляция перед Советами. — Я перестал шагать по комнате и присел рядом с доктором. — Они надеются, что с вашей помощью они при меньших затратах достигнут успеха. И значительно быстрее. Только и всего.

Доктор испуганно заморгал:

— Я... не знаю. У меня даже не было времени задуматься...

— А вот теперь хорошенько все обдумайте. Представьте, что такой препарат попадет в систему водоснабжения целой страны. Не таясь, его добавят в питьевую воду под видом фтора или будут делать инъекции, убедив население, что это вакцина против, например, абиссинской чесотки. Или начинят им боеголовки и бомбы. Словом, выберут любой способ, лишь бы ваше средство возымело действие.

Лицо доктора сделалось серым.

— Понимаю, — медленно произнес он. — Теперь мне все понятно.

— Тогда не облегчайте им задачу. Не важно, какое давление они на вас окажут.

Он проглотил комок, застрявший в его горле.

— Боюсь... — сказал он, — но мне кажется, я уже сделал то, что они от меня требовали. Но теперь — все. С этим будет покончено.

Некоторое время мы сидели молча. Доктор думал о чем-то своем, а я — о Вилламантесе.

Слышал ли он, что я посоветовал доктору прекратить все работы в лаборатории, или нет — меня уже не волновало. Я решил, что будет даже лучше, если он нас подслушивает. Тогда он решит, что я действительно не знаю, где находится Бафф, и не станет меня больше пытать. Чем дольше Вилламантес, желая выудить побольше информации, держал бы меня вместе с доктором, тем больше у меня было шансов дождаться помощи от генерала Лопеса. Если конечно же она вообще подойдет. Меня совсем не устраивала перспектива оказаться под циркулярной пилой.

Я решил наш разговор с доктором повернуть в другое русло и переключился на Моник.

— Моник — их сообщница, доктор, — сказал я.

Доктор не сразу отреагировал на мои слова и только спустя несколько секунд удивленно вскинул на меня глаза.

— Моник? — переспросил он.

— Да, доктор. Она была с ними заодно еще до вашего знакомства в июле.

На лице доктора Баффингтона появилась кривая улыбка.

— Да, она познакомилась с Бафф спустя неделю после того, как в моей лаборатории погибли подопытные шимпанзе. Тогда Моник, помню, много о чем меня расспрашивала. Мне нравилось с ней беседовать. Она была такой благодарной слушательницей, казалась мне весьма эрудированной девушкой.

— О, в том, что она была благодарной слушательницей, я нисколько не сомневаюсь.

В этот момент дверь за моей спиной распахнулась, и на ее пороге появился Вилламантес.

— Ну что, передохнули, мистер Скотт? — спросил он.

Глава 18

Следующие полчаса или больше мясники Вилламантеса потратили на то, чтобы попытаться развязать мне язык. Но я упорно молчал. Та страшная боль, которую я испытал в течение каких-то долей секунды при столкновении с грузовиком, теперь растянулась для меня на долгие минуты.

Несмотря на то что после первого же удара я почти отключился, боль на протяжении всей экзекуции продолжала чувствоваться. Я слышал задаваемые мне вопросы, разговоры моих истязателей, но мне казалось, что слышу я это все откуда-то издалека. После того как острая боль пронзила мне плечо, я услышал разгневанный вопль Вилламантеса, а потом увидел прямо перед собой его холеное лицо.

Пытка проводилась в большом зале, в том самом помещении, в которое меня втолкнули с улицы, когда привезли. Я все еще пребывал в сознании, но, если бы мне даже и удалось подняться на ноги, до входной двери я вряд ли бы дошел, не говоря уже о том, чтобы добежать. Кроме того, в зале находились люди. На некоторых из них были строгие деловые костюмы, которые никак не увязывались с плавно снующими по комнате босоногими индейцами, с их плоскими и темными лицами. Эти индейцы, с их отрешенными взглядами, были похожи на зомби.

Время от времени Вилламантес командовал своим подручным, чтобы те прекращали меня бить, и каждый раз во мне теплилась надежда, что мои мучения на этом закончились. Как только побои возобновлялись, чувство безысходности все больше и больше овладевало мной. Вилламантес, истязая меня, умело применял пытки, рассчитывая сломить мой дух. И он уже был близок к цели. В момент передышки я тщетно старался собрать всю волю воедино, мне казалось, что я нахожусь на грани нервного срыва и вот-вот заговорю. Несколько раз Вилламантес, замечая, что я уже почти сломлен, прекращал побои, но я каким-то чудом находил в себе силы и продолжал молчать. Тогда он кивал своим подручным, и побои возобновлялись. Острая боль в плече стала еще сильней, руки и ноги горели так, словно меня жарили на костре, а мышцы сводила судорога. Я валялся на полу по пояс голый, а молодчики Вилламантеса продолжали колотить меня ногами. Наконец, не выдержав боли, я сказал им, чтобы они остановились. Мои мучители прекратили избиение, и я заговорил.

Я решил выдать Вилламантесу все, что мне было известно, за исключением местонахождения Бафф. Как ни были затуманены болью мои мозги, я все же задумал еще раз попытаться его обмануть. С того момента, как я открыл рот, мысль о том, что я ни словом не должен обмолвиться о Бафф, больше не покидала меня. Я рассказал об Амадоре, о капитане Эмилио, о Моник и водителе «плимута», рассказал, как потом на меня наехал грузовик, и заявил, что больше мне ничего не известно. Сказал, что центр до того, как меня сюда привезли, в глаза не видел. Где находится дочь доктора Баффингтона — не знаю. Естественно, о моей попытке дозвониться до генерала Лопеса упомянуто не было. Этот звонок оставался для меня последней надеждой. Сейчас мне даже было трудно вспомнить, с кем я разговаривал по номеру генерала, с ним или с кем-то еще. Тем не менее в моей памяти всплыли его слова обещания помочь мне в случае, если я обнаружу местонахождение базы Кулебры. Наш разговор с генералом Лопесом состоялся утром. А кто же все-таки снял трубку у него дома, когда я звонил с бензозаправочной станции? Это точно был не генерал. Тогда кто же? Ах да, к телефону подошла его служанка! Теперь я вспомнил о Кармелине. Она уже должна была передать мое сообщение, с надеждой подумал я.

Вилламантес, выслушав меня, дал команду своим подручным, и те с новой силой принялись меня избивать. Сам он меня не бил, а только наблюдал за работой своих молодчиков. Вскоре я потерял сознание.

Когда я снова открыл глаза, то первым, кого сумел разглядеть, была Моник. Она стояла рядом с Вилламантесом и что-то ему говорила. Потом я увидел сидящего рядом со мной на корточках капитана Эмилио. Его голова была забинтована и казалась огромных размеров. Я непроизвольно кончиком языка провел по своим зубам. Как ни странно, но все они оказались на месте. Эмилио, заметив, как я пошевелил во рту языком, злорадно улыбнулся. Помимо Вилламантеса, Моник и капитана, в комнате находился еще один человек, который мне показался знакомым. Я долго вглядывался в его скуластое лицо с квадратным подбородком и густую черную шевелюру, пока не узнал в нем того, кто был изображен на фотографии и кинопленке вместе с графиней. Джейм, или как его там, должно быть, тоже прятался в центре. Моник и Вилламантес тем временем продолжали беседовать, периодически поглядывая на меня.

Затем передо мной, находящимся в полузабытьи, двое человек через всю комнату протащили доктора Баффингтона, который прокричал Вилламантесу, что скорее умрет, нежели продолжит на него работать. Если доктор решился на такое, значит, он знает, что Бафф вне опасности, мелькнуло в моем затуманенном мозгу. Вилламантес подошел ко мне и опустился на корточки.

— Похоже, вы ему кое-что рассказали, мистер Скотт. Иначе он не был бы таким смелым. Там, в его комнате, вы проявили чудеса изобретательности, чтобы обмануть меня. Вы меня слышите? — произнес он.

— Слышу, — как сквозь сон откликнулся я.

— Вы не слишком расстроились из-за того, что доктор выдал вас с головой? Не надо, прошу вас. Все нормально.

Какой же Вилламантес все-таки мерзавец, подумал я и стал ждать, что он скажет еще.

— Видите, — продолжил он, — выходит, это вы помогли ей бежать. Но не вините доктора. Чтобы все понять, мне было достаточно взглянуть на ваши драные брюки и порезанные руки. Вы поранились, когда перелезали через стену. Ну, а теперь расскажите нам, где прячется девушка.

Как же я забыл про свои изодранные штаны и порезы на руках, с досадой подумал я, выходит, Вилламантес с самого начала знал, что я вешаю на его уши лапшу.

Он отошел от меня, и тут я увидел перед собой лицо Моник.

— Теперь наша очередь спрашивать, Шелл, — сказала она.

— Я уже все рассказал этому психу.

На лице Моник заиграла улыбка. Она и в эту минуту казалась мне очень красивой. Как ни странно, но чувства ненависти к ней я почему-то не испытывал. Может быть, потому, что она продолжала оставаться для меня загадкой. Если бы мне удалось до конца понять, что двигало Моник, я бы, наверное, смог ее возненавидеть.

— Но Вилламантес сомневается в правдивости твоих ответов, Шелл. И я, кстати, тоже. Он считает тебя очень сильным человеком, хотя и довольно глупым. Ты уже видел его змей и наверняка знаешь, для каких целей он использует своих питомцев. Не так ли? Они для него такие же любимицы, как для других, например, собаки.

Я почувствовал, как у меня в животе и в паху закололо. Но это была уже не физическая боль, а предвестник душевных мук. Вспомнились рассказы генерала Лопеса о людях, найденных в горах со следами маленьких парных проколов кожи — змеиных зубов. Мне даже показалось, что я вновь слышу его низкий голос: «Многие жертвы еще не найдены, и их трупы по сей день лежат где-то в горах...»

Ко мне подошел Вилламантес, и буквально через секунду я почувствовал в руке острую боль. Я резко дернулся и, перевернувшись на бок, увидел, как в его руке блеснул шприц для подкожных инъекций.

— Ты — ублюдок, — презрительно произнес я, — вонючая куча коммунистического дерьма, ты...

— Вы, мистер Скотт, неправильно меня поняли, — улыбаясь, сказал он. — Я не собирался причинять вам боль. Наоборот, от укола вам станет гораздо легче.

— Хотелось бы верить.

Моник коснулась моего плеча.

— Это правда, Шелл. Он ввел тебе стимулятор, который придаст тебе силы. Все твои ощущения сразу станут острее, сознание окончательно прояснится, — пытаясь успокоить меня, сказала она.