В небольшой просто обставленной комнате стояло в вазах несколько искусно подобранных букетов. Имаи сразу понял, что перед ним мастер икебана.



— У нас есть даже лучше, — сразу оживилась Агата, — своя портниха в доме. Именно она сшила тебе новую одежду.

Куделинский прошел к графу.

— Как видите, сад мне нужен как источник материала для моих композиций. В юности я увлекался стилем нагэирэ. Теперь, вероятно, отошел от всех канонов.

— Ну что ж, если сейчас не очень поздно, зовите ее, всем остальным покинуть комнату, а ты, — я кивнула Тиму — раздевайся.

Нейгоф, кое-как прибранный, лежал под простыней на той постели, где его застал роковой момент. Станислав Федорович хотел отбросить простыню, но какая-то неведомая сила удержала его руку.

Имаи загляделся на цветы. Ближе к окну стояла высокая ваза из тонкого хрусталя, сделанная в форме устремленного вверх бутона. В ней всего три белые камелии с желтой сердцевиной, узкие сочно-зеленые листья. Главное в стиле нагэирэ — расставить цветы так, будто они не сорваны, а еще продолжают расти. Ни один элемент композиции не должен заслонять другой. Лишние стебли удалены. Предельная лаконичность и выразительность.

Через три часа я в сопровождении Тима вернулась в замок. Тим так светился счастьем, что мог бы посоревноваться с новой серебряной монетой. И действительно, выглядел он куда представительнее и элегантнее, чем до встречи лицом к лицу с портнихой, дайминой[2] Мартой. Исчезла сутулость, распрямились плечи, он как будто стал выше ростом. Конечно, не одежда красит человека, но иногда повышает самооценку, и дает возможность взглянуть на себя по-новому. Теперь уже никто не мог сказать, что Тим выглядит нелепо или смешно. Военная форма идеально сидела на нем, кольчугу общими усилиями мы укоротили (пригодились мои способности), едва не расплавив ее всю. Остатки кольчуги, которая оказалась из очень прочного и дорогого металла, мы с Эвой решили забрать себе. Немного поэкспериментирую с этим, может получится что-то стоящее. К тому же, герцог предложил научить Тима основам фехтования (я также вызвалась брать уроки), а бабуля Агата взялась за обучение грамоте. Дэну и Эве также, по всей видимости, придется принимать участие в этом мероприятии, так как бабуля выразила желание учить всех вместе. Я же постаралась под шумок смыться.

– Не могу, – прошептал он. – Не могу… Что это значит?…

— Самое сложное в букете — световой эффект. С какой стороны направить свет? Под каким углом? В искусстве аранжировки цветов свет не менее важен, чем сами цветы. Подбирая букет, я все время думаю, при каком освещении лучше всего на него смотреть.

Он отошел к окну и прислонился к холодному стеклу пылающим лбом.

Имаи словно забыл о цели поездки в деревню. Он был весь под впечатлением того, что говорил и показывал Ямакава.

Достаточно полюбовавшись окрестностями, я решила изучить место моего временного пристанища. Почему временного? Было у меня чувство, что я здесь долго не задержусь. Друзья уговаривали остаться жить у них, но я отказалась. Для осуществления моих планов, мне нужно было жить в замке, и в случае, если меня поймают на горячем, не впутывать сюда тех, кто мне дорог.

На маленьком столике Ямакава расположил в деревянной продолговатой вазе со множеством отверстий несколько веточек сосны и цветки сакура.

В таком положении застала его Софья.

Как только мы свернули в жилое крыло, я почувствовала давящий на меня груз проблем. Повернув голову вправо, я узрела, что грузом была рука Коннора, лежащая на моем плече. Вдруг как-то сразу стало неуютно, и пришла мысль, что зря мы убрали с пояса Тима пустые ножны, я бы могла ими сейчас дать кому-то по голове и убежать. Ну на нет и суда нет, поэтому решив сделать хорошую мину при отвратительной игре, я с улыбкой повернулась к своему противнику.

— Сосна и сакура, как вы знаете, традиционный материал, их используют с тех пор, как появилась икебана. Но видите, они не приедаются, рассказывал Ямакава. — Простота, скромность и скрытая прелесть. Излишество сразу же сделает композицию бесформенной. Мы, японцы, обладаем способностью видеть красоту в простом, а не в пышном. Не так ли?

– Станислав! – притронулась она к его плечу.

V

Имаи согласно кивал. Он был благодарен Ямакава за несколько минут прикосновения к миру прекрасного.

Куделинский вздрогнул.

Коннор сразу приступил к главному. Рыкнув Тиму «Иди к себе!», он, схватив меня, поволок к приоткрытой двери. Почему я не попыталась сопротивляться, кричать? Мне показалось, что в этом не было необходимости. Каким-то образом я почувствовала, что причинять мне вред он не собирается. По крайней мере — здесь и сейчас. И вот, мы стоим в пустой комнате совершенно одни, и он задает вопрос, ответ на который вернет спрятанную как можно глубже боль, воскресит в памяти то, что я безуспешно старалась забыть столько месяцев. Как мне рассказать, объяснить человеку то, в чем я сама еще до конца не разобралась. Как погиб мой мир? Что или кто является причиной гибели миллиардов?

— Вы не брали уроков икебана? — поинтересовался Ямакава.

– Что с тобой? – глядя на него с удивлением, спросила молодая женщина. – Опомнись!

— Расскажи все, что там произошло. Скажи мне праву, я должен знать, кто виноват!

— И что делать? — вымучено улыбнулась я, — извечный человеческий вопрос, — что ты хочешь знать? — продолжала я, — Как гигантские города в один миг превратились в горстку пепла? Или как все, кого ты знал и любил исчезли с лица земли, даже не успев понять толком, что же произошло?

— Нет, мои родители были далеки от искусства. Отец всю жизнь занимался медициной, ничто другое его не интересовало, и желал, чтобы дети тоже стали врачами. Но я вот не захотел, а старший брат, хотя и закончил медицинский институт, любит поэзию и сам пишет стихи, — разоткровенничался Имаи.

– Я, право, не знаю, что со мною делается, – пробормотал Куделинский. – Простудился я, что ли? Лихорадит всего…

Я повернулась к нему спиной, и медленно прошла на террасу. Луны на небе больше видно не было. Толи ее скрыли сгустившиеся тучи, толи попросту начинался вариант темного дня. Начинался дождь. Прислонившись к перилам и почувствовав, его у себя за спиной, я подумала: «Какого черта! Почему я должна держать все в себе? К тому же, он имеет право знать, кто как не он? Последний человек из моего мира, хотя, может, есть и другие» Любопытно, что себя я человеком уже не считала, во всяком случае, стопроцентным человеком. Проглотив в горле ком, я начала, как можно более спокойным, даже безразличным тоном.

— Врачи понимают искусство лучше других людей, — сказал Ямакава, потому что искусство — это психология, а психология близка врачам, которые хорошо чувствуют, что происходит внутри человека.

– Неужели и у тебя нервы? Перестань! Не время для таких глупостей… Поезжай скорее на телеграф…

— Наверное, вы правы, — согласился Имаи.

— Никто ни о чем не подозревал. Мы жили как всегда: любили, страдали, радовались, умирали. Ничто не предвещало беду. А потом, нам сказали, о какой то вспышке на солнце, говорили, что это не опасно и ничем нам не грозит. А после этого погибли все растения, листья на деревьях опали за одну ночь, и еще — все время выли собаки. Выгоревшая земля, покрывшаяся трещинами, голые деревья и этот вой, не смолкающий ни на минуту. Знаешь как это — ждать неизбежного, знать, что очень скоро все закончится. И бояться, даже не умереть, а того, как ты умрешь. Некоторые не выдерживали, и просто тихо уходили из жизни. Наверное, именно в тот момент самоубийство перестало для некоторых быть грехом, альтернатива казалась гораздо страшнее. Сразу заговорили о приближающемся конце света, сектанты буйствовали, начались беспорядки: грабежи, убийства. Многие просто не выдерживали такой жары, — дыхание перехватило, на глазах выступили слезы, но я продолжала, — а потом была яркая вспышка, и для них все закончилось. А для меня — началось, — подумала я.

– Зачем?

Ямакава чему-то улыбнулся.

– Как зачем? Ведь нужно дать телеграмму этому московскому графу.

Я уже не могла сдержать слез, и они просто катились по лицу, капая на перила.

— Посмотрите, сколько в цветах скрытой силы, движения, экспрессии.

– Разве он может приехать?… Нет, нет… Ведь ты только что отослала письмо к нему, и теперешняя телеграмма обгонит его.

Он показал Имаи букет, состоявший всего лишь из одной ветки вишни и цветка камелии, на этот раз красной.

— Тогда все думали, что это случайность, жуткое стечение обстоятельств. Но, оказавшись здесь, я поняла, что это не так. В общем, можешь и дальше продолжать меня ненавидеть, но я Дух огня, во мне живет последняя искра нашего мира, и сила, что его уничтожила.

— Представьте себе, что грубая ветка вишни — мужчина, а тоненькая веточка камелии — женщина, и они то сплетаются, то отталкиваются, то прислушиваются друг к другу, то демонстрируют презрение. Драма в цветах, не так ли?

— Почему ты? — тихо, почти шепотом спросил Коннор.

– Пусть… Так нужно… Поезжай и возвращайся скорее! Ты и Марич ночуйте сегодня здесь.

Уходя, Имаи заметил:

— Знаешь, сколько раз я задавала себе этот вопрос? Я знаю, что на моем месте должен был быть другой человек, знаю, почему он на это согласился. Вот только не понимаю, что произошло в те последние мгновения моего мира, и почему я не разделила участь всех остальных. Если же ты хочешь узнать подробнее о том, как Древним удался этот план — поговори с Владыками, думаю, они знают гораздо больше меня. Это все, что я могу и хочу тебе рассказать.

– Удобно ли? – пробормотал Куделинский и покосился на постель с Нейгофом.

— Вам кто-нибудь помогает по дому? Для ваших лет вы слишком много трудитесь.

Ямакава распахнул калитку.

Сказав это, я резко отвернулась от перил и почти столкнулась с Коннором. За это время он подошел, на мой взгляд, уж чересчур близко ко мне. Мы смотрели друг на друга, не мигая, глаза в глаза. В его глазах я видела боль, отчаяние и бессилие он невозможности что-либо исправить не знаю, что он видел в моих, возможно, то же, что и я каждый раз, когда смотрелась в зеркало — огонь, пожирающий жизни.

– Пустое! Да что с тобой?! – с некоторым раздражением воскликнула Софья. – Тебя не узнать! Мне приходится распоряжаться… Поезжай и возвращайся скорее!… Ну, что, Марич? – увидела она вошедшего в комнату Владимира Васильевича. – Уладили?

— Видите ли, я считаю, что старость наступает тогда, когда человек начинает беречь себя, приговаривая: «Мне уже много лет, надо поменьше работать». И так в двадцатом столетии люди почти совсем перестали трудиться физически, нарушили извечный баланс: труд — отдых. Если не поработал хорошо, то и отдых бесполезен. В организме, которому не хватает нагрузки, возрастает энтропия — невосстановимое рассеивание энергии. Так вот работа в саду — это борьба с энтропией.

Неведомая сила, внезапно, сорвала двери с петель, и в уже теперь, пустом проеме появился Кайл-Дарэн. Вихрь, ворвавшийся в комнату, внезапно подхватил Коннора и отшвырнул его от меня как можно дальше. Да, эффектно, ничего не скажешь, вот бы мне так уметь! Впервые я видела подобную демонстрацию силы кого-то из Владык. В моем мире это бы назвали телекинезом. Интересно, а что они еще умеют делать? За спиной Кайла в нерешительности топтался Тим. Ага, так вот кто его привел. Значит, Тим не смог уйти, оставив меня один на один, с предполагаемым врагом. Молодец, хороший мальчик, заботливый.

– Как будто, – ответил тот.

— Забавный старик, — сказал молодой полицейский, когда они сели в машину.

За вихрем в комнату вбежал Кайл и тут же направился ко мне:

– Вскрытия, стало быть, не будет?

— Ты в порядке? Он не успел тебе навредить?

— А чем он занимается? — поинтересовался Имаи.

– Обещал, если только не потребуют этого полицейские власти… Вы ушли бы отсюда ненадолго. Я и коллега осмотрим еще раз тело. Он желает этого… Коллега!

— Точно не скажу, — пожал плечами полицейский. — Кажется, врач.

— Что тебя натолкнуло на подобную мысль? У нас были разногласия с Коннором, но теперь, надеюсь, они в прошлом. Говоря это я подошла к месту приземления моего недавнего собеседника, и попыталась снять с него длинную деревянную доску, бывшую когда-то частью громадного стола. Меня опередил сам пострадавший, одним сильным толчком откинув доску в сторону и встав с пола, он бросил вопрошающий взгляд на Кайла:

– Выйдем, Станислав, – сказала Софья и, увидав входившего полицейского врача, прибавила: – Прошу вас, доктор, пожалуйста!

«Врач? Охота ему торчать в такой глуши?» — удивился Имаи.

— Я, конечно, все понимаю, но что заставило вас, Владыка Дарэн подозревать, что я хочу ей навредить?

Они перешли в гостиную.

— Отвезти вас в город?

Кайл выглядел немного удивленным, это первое подобное чувство, увиденное мною на лице Владыки, возможно, он еще меня удивит.

— В город? Нет, давай обратно к мосту. Посмотрим, откуда мог появиться этот несчастный самоубийца.

— А что я должен был подумать, когда в меня на лестнице врезается насмерть перепуганный мальчишка, и бормочет, что нужно спасать Анну, а то ее собираются прикончить?

– Право, – раздраженно заговорила Софья, – я не могу понять твой характер, Станислав, совсем не могу. Где ты смел, сообразителен, дерзок, а где и крылышки опускаешь. И первое – там, где чаще всего ничего подобного не нужно, а второе – там, где необходимо первое… Дряблая натуришка! Бледнеет, краснеет, дрожит… Фи!



Коннор исподлобья бросил взгляд на Тима.

– Так все это неожиданно, Софья, – пробормотал Куделинский.

— Я же сказал идти тебе домой, и не вмешиваться!

В Саппоро было чуть прохладнее, чем в Токио, и шел дождь. Усевшись в такси, Ватанабэ спросил у шофера, сколько до города, услышал ответ, удовлетворенно кивнул и откинулся на удобные подушки. Нажал кнопку, стекло немного опустилось, и воздух, пропитанный озоном, приятно освежил его. Уставившись немигающим взором в затылок водителя, он сосредоточенно перебирал в памяти каждый свой шаг с момента, когда в аэропорту Ханэда расстался с Морита. Ватанабэ был одним из курьеров, нелегально провозивших в Японию наркотики. В чемоданчике, оставшемся в машине Морита в Токио, была очередная порция героина, который предназначался для местных торговцев наркотиками. И хотя он уже отделался от груза, напряжение не спадало.

– Что неожиданно?… А если ты узнаешь, что еще стряслось, какая впереди опасность грозит! – и графиня коротко, но ясно рассказала Куделинскому о посещении Коноплянкина, о его требованиях и угрозах.

— Мой дом теперь здесь, меня взяли на службу, — возразил, впрочем, довольно слабым голосом Тим, но продолжал, — я был приставлен следить за Посланницей Азазота, а вы ее схватили и куда-то потащили, вот я и подумал…

К удивлению Софьи, он не выказал ни малейшего признака тревоги.

Испортившаяся погода согнала с улиц людей. В сравнении с Токио столица острова Хоккайдо показалась ему сонным царством. Вечерний город был пустынен. «Саппоро гранд-отель», старое мрачноватое здание, ему неожиданно понравился. В отличие от неуютной атмосферы токийских стеклобетонных громадин, спокойная тишина гостиницы располагала к душевному покою.

На Тима было жалко смотреть, и я решила, было за него вступиться, но потом передумала: он хочет стать настоящим воином, не стоит обижать его, демонстрируя неверие в его собственные силы. Ситуацию разрешил сам Кайл. Он сообщил, что Тим поступил совершенно правильно, раз постарался спасти вверенного его заботам человека. Эти слова несказанно приободрили парня, и он ушел к себе гордым и счастливым. Да, некоторым для счастья нужно так мало!

– Ну, это он теперь пусть оставит, Коноплянкин-то этот, – совершенно спокойно произнес он.

У стойки минутное напряжение — надо заполнить регистрационный бланк. «Ватанабэ Ёсинори… служащий… «Санва гинко»… десять дней». Взгляд на клерка, взявшего бланк. Вроде все в порядке.

Между тем, окончательно пришедший в себя Коннор, все еще питал некоторую обиду, на швырнувшего его через всю комнату Владыку.

— Мне нужно арендовать машину.

– Ты думаешь, ничего? Доноса бояться не стоит?

— Пожалуйста.

— Неужели ты мог поверить, что я причиню ей зло, после нашего с тобой разговора?

В номере взял из холодильника маленькую бутылочку сока, открыл, сделал небольшой глоток, вытащил упакованный в целлофановый пакет набор сушеных рыбных закусок, пожевал. Переодевшись в лежавшее на постели юката — легкое летнее кимоно, отправился в ванную. Потом лег в постель и тут же уснул.

– На кого доноса? На него? – кивнул Куделинский в сторону спальни. – Так на него доносить бесполезно. На тебя? Теперь донос был бы сплошной нелепостью… Ну, после поговорим… Я все обдумал. Телеграмму в Москву действительно дать нужно… Поеду. Телеграфировать буду с вокзала и оттуда прямо вернусь…

— Какого разговора? О чем он говорит? — обратилась я с вопросом к Кайлу.

— Мы говорили о тебе вчера вечером. После того происшествия в камере, — неохотно ответил Кайл, — я должен был удостовериться, что он не повторит попытку тебя убить, и рассказал ему все, что знал сам, хотя Велим знает гораздо больше моего.

Ватанабэ в этом году исполнилось тридцать пять. Десять лет, почти треть своей жизни, он занимался наркотиками. Он был одним из немногих удачливых курьеров: за десять лет ни одного ареста. Он сам поражался своему везению. Обычно курьер не работал больше двух лет. Полиция ловила его, и венцом карьеры была либо смертная казнь, либо длительное тюремное заключение, в зависимости от законов страны, где его арестовали. Однако недостатка в курьерах бизнес на наркотиках не ощущал: прикосновение к этому товару сулило невиданные, фантастические барыши.

Он ушел.

— Разве тебя держат не в курсе всех дел Владык?

— Не забывай, я сотню лет провел в тюрьме, похоже, они еще не решили, могут ли мне полностью доверять.

Софья, только что упрекавшая его в дряблости, растерянности, сама как будто упала духом.

— А ты? Ты можешь им полностью доверять? Я ведь знаю, что произошло между тобой и Мироном, я знаю о заговоре, и до сих пор не выполнила данное тебе обещание, по чисто техническим причинам.

– Да, да, – шептала она, как бы отвечая своим тайным думам, – деньги, богатство… Хорошо!… А лучше бы его не было… лучше бы!… Какой ужасный путь ведет к нему, ужасный!… Трупы… Козодоев, Нейгоф… Куда-то еще Квель делся? Кровь… Брр…

На стыке территорий Таиланда, Бирмы и Лаоса, в труднодоступной гористой местности живущие там племена яо, мео, акха, лису, качин выращивают опиумный мак. Эта опиумная кладовая мира и называется «золотым треугольником», хотя наркотики значительно дороже любого из драгоценных металлов. Тем, кто выращивает мак, сборщик опиума платит за килограмм опиума-сырца 50-100 американских долларов. Килограмм героина (в который перерабатывают опиум-сырец тайные лаборатории прямо в «золотом треугольнике») продают в США за 100 тысяч долларов. Килограмма героина (он попадает наркоманам уже не в чистом виде, а смешанный для веса с сахаром) достаточно для 20 тысяч инъекций. Таким образом, урожай, снимаемый в «золотом треугольнике», обходится наркоманам почти в 8 миллиардов долларов. Ватанабэ всегда поражался прибылям, которые оседали в карманах хозяев этого бизнеса. Но кое-что перепадало и им, простым курьерам.

— Это, каким же? — удивленно спросил Кайл.

Звуки голосов заставили ее прийти в себя. Это выходили после осмотра Нейгофа полицейский врач и Марич.



— Ну, понимаешь, чтобы узнать что-то о Велиме, мне нужно вступить с ним в определенный контакт.

Масару Имаи окружающие, за редким исключением, не любили. Высокомерный, независимый, резкий, он не слишком располагал к себе. Однокурсники в полицейской академии называли его лощеным типом и пижоном, но никто не мог отрицать: когда речь шла о деле, Имаи вовсе не был пижоном.

– Что, доктор? – с тревогой подошла к первому Софья.

Он был прежде всего упрям. Тогда как большинство людей ищут себе оправдание в неблагоприятных обстоятельствах и охотно отказываются от неприятных дел, Имаи, сталкиваясь со все новыми трудностями, не раздражался, не стремился побыстрее закончить расследование. Напротив, проникался желанием выяснить все до конца.

— И каким образом ты собираешься «вступать в контакт» с Велимом? — почему-то последнее словосочетание он выделил особенно наглым образом.

– Все, ваше сиятельство, благополучно, то есть… тьфу, простите!… Все… все, – запутался тот в словах, – все, как быть надлежит…

Так было и на этот раз. Уединившись в небольшой комнате, которую ему отвели в полицейском отделении, Имаи сгреб чужие бумаги со стола и разложил подробную карту местности.

– Нет сомнений? Умер?

Ни денег, ни билета, ни документов, ни визитных карточек — убитый не был похож на приезжего. Но с другой стороны, его фотографию никто из жителей округи до сих пор не опознал, и — что более важно — не поступило никаких сигналов об исчезновении человека в этом районе.

— Не знаю, о чем ты там подумал, но чтобы «прочитать» Велима, как тебя в тот раз, мне нужно быть к нему ближе, хотя бы прикоснуться к нему, я уже не говорю о передаче силы, как было у нас с тобой. Хотя, возможно, хватило бы и капли его крови, свежей крови, разумеется.

– Очевидно! Хотя лучше бы, знаете, ваше сиятельство, анатомировать… Оно, ваше сиятельство, никакого вреда не принесет… ни малейшего!

Теперь Имаи, изучая карту, искал подтверждения мысли, только что мелькнувшей у него. Тот человек мог прийти к повороту не только по дороге, но и напрямик, через поля. Это предположение расширяло круг поисков.

Но несколько крестьянских дворов, расположенных неподалеку, в трех-четырех километрах, отделены речкой. Вброд не перейдешь, сказали ему, а мост в стороне. Если идти через мост — Имаи с помощью циркуля измерил расстояние, — выходило километров шесть-семь. В населенных пунктах по другую сторону реки полицейские уже провели опрос.

— Извините, что прерываю, ребята, но о чем вы тут говорите? Вы хотите обескровить Владыку, при этом обсуждаете это в присутствии одного из воинов замка? — казалось, Коннор искренне был поражен нашей наглостью, хотя по его тону можно было догадаться, что наши обсуждения скорее его забавляют, чем настораживают. Похоже, Велима здесь не любили не только мы с Кайлом. Ого, как я заговорила: «Мы с Кайлом»!!! Конечно, наличие общего врага чрезвычайно сближает, однако испытывать чувство симпатии к кому-либо из малоизвестных мне личностей, а тем более, связывать себя с кем-то другим, было бы нежелательно. К тому же, не стоит считать Велима предателем только потому, что он хочет моей смерти, ведь он действительно, может заботиться лишь о благе этого мира. И вообще, подозревать всех, кто желает или желал мне смерти, было бы глупо: столько предателей, собранных в одном месте, по теории вероятности быть не может.

– Доктор! Мой бедный муж столько страдал в своей жизни, – заплакала Софья, – столько страдал… Не терзайте его хоть мертвого!… Дайте покой хоть в гробу…

Имаи с раздражением отбросил циркуль, с шумом отодвинул стул, встал. Громко позвал молодого полицейского, который сопровождал его. Тот немедленно появился.

— Ну что ты, Коннор, тебе это показалось, — успокоил его Кайл. Подобное практически невозможно осуществить, ведь так?

— Иди-ка сюда, — поманил его Имаи. — Что тут расположено?

– Не смею идти против воли вашего сиятельства, – склонился перед молодой женщиной врач, – не угодно вам – не будем анатомировать… Я уже составил свое заключение на основании показаний милейшего коллеги. Он наблюдал вашего покойного супруга в качестве домашнего врача, а потому мне остается лишь присоединиться к его выводам.

— Обескровить — да, а вот каплю крови — пожалуйста, если сможете, — Коннор с улыбкой посмотрел на нас, — каждое утро он практикуется на заднем дворе, вместе с другими воинами. Иногда сам, иногда в паре с кем-нибудь. Несколько раз мне даже удалось достать его кончиком меча, хотя это скорее, исключительный случай. Обычно, никто не может его задеть даже слегка. А уж чтобы исцарапать до крови — нужно мастерски владеть мечом.

Полицейский нагнулся над столом, неловко вытянув шею.

– Да, да, коллега согласился со мной во всем, – вставил свое замечание Марич, – и уже подписал свидетельство о смерти…

— Это ты сейчас пытаешься нам сказать, что у нас нет шансов? — уточнила я, облокачиваясь на перевернутые остатки стола.

— А-а, так это лечебница профессора Ямакава, с которым вы утром разговаривали.

– Так что дальнейшее мое пребывание здесь в такие минуты представляется излишним, – перебил его доктор. – Ваше сиятельство, имею честь кланяться!

— Ну что ты, шанс есть всегда, только я его пока не вижу, — с преувеличенным сожалением вздохнул Коннор, — хотя, если бы я знал ситуацию более детально, то, возможно, смог бы вам помочь.

Имаи прикинул расстояние: от дороги километра два с половиной. «Странно, — подумал Имаи, — кто же располагает больницу так далеко от людей? Но она находится близко к месту происшествия». Имаи колебался.

– Спасибо вам, доктор, – с чувством произнесла Софья, – большую тягость снимаете вы с моего сердца!

— И что же ты хочешь знать? — вступил в разговор Кайл.

— Профессор Ямакава сказал бы, если бы пропал кто-то из его клиники, — заметил полицейский.

Она протянула ему руку. Врач вышел.

— Хотя бы причину, по которой вы хотите заполучить кровь главного Владыки в этом мире.

— Поехали, посмотрим сами, — коротко сказал Имаи.

— Ошибка, главный Владыка в этом мире сейчас Дрэгон, а все остальные старательно делают вид, что этого не замечают, даже сам Велим. На мой взгляд, это положение его слегка бесит, — охотно поделился с нами своими наблюдениями Кайл. К тому же, ты видимо забыл, что я тоже Владыка, хоть и ущербный, по мнению Велима, и вполне могу быть его партнером по спаррингу.

– Зачем это вам понадобилось? – спросил Марич.



— А вот и нет, — тут уже не выдержала я, — Велим, спит и видит, как бы прикончить кого-нибудь из нас двоих, и если ему подвернется удобный случай сделать это при всех, как-будто случайно, он от этого только выиграет. Пусть даже каждый второй будет думать, что это не случайность, но кто докажет обратное?

— Скажите, Росовски, вы читали Юкио Мисима?

– Что? – рассеянно спросила Софья.

— Ты настолько не веришь в мои силы? — по-моему, я нехотя того, задела Кайла за живое.

Росовски удивленно посмотрел на Аллена. Вопрос показался ему странным. Они сидели в посольском кабинете Аллена, который не пожелал обосноваться в здании ЦРУ возле кладбища Аояма. Посол, как говорят, лично распорядился отвести ему временно пустовавший кабинет одного из советников. Прежнего хозяина кабинета перевели в Австрию, замену Вашингтон пока не прислал.

– А вот, чтобы вскрытия-то не было…

— Конечно, верю, я же видела тебя в бою, вспомни, в твоих воспоминаниях. Даже если меч не являлся вашим основным оружием, и вы можете мочить друг друга с помощью лишь одной силы, это не делает Велима более слабым противником. К тому же, все то время, пока ты сидел в тюрьме, он пребывал на воле и оттачивал мастерство. Хочешь еще причину? Получай! Тебе нужна лишь капля его крови, а ему — твоя смерть. У него лучший стимул для победы над тобой, согласись.

Задрав ноги на стол, Аллен смотрел телевизор. Весь стол был завален брошенными в беспорядке бумагами, засыпан пеплом. Утром он побывал у посла, долго сидел у резидента, потом пригласил к себе Росовски.

– Не знаю… когда я стала просить об этом доктора, у меня были какие-то соображения… теперь я забыла какие…

Похоже, своей речью, я добилась лишь того, что Кайл окончательно обиделся на меня. Я чувствовала вину за то, что сказала ему такое, но, черт возьми, не хотелось мне терять товарища, и позволять ему так глупо рисковать собой.

Вид и надменное поведение Аллена по-прежнему рождали у Росовски неприятное чувство. В словах Аллена слышались нотки пренебрежения, когда он говорил о Японии и японцах. Поэтому-то Росовски удивил вопрос о Мисима.

– И вышло все очень глупо, несуразно вышло, барынька, вот что! Ведь вскрытие сразу установило бы истинную, несомненную причину смерти, а теперь необъятное поле для всяких догадок… Поняли?

— Это все конечно, чрезвычайно занимательно, но я так и не услышал от вас ответа. Какого черта вам нужна кровь Велима? — напомнил о своем присутствии Коннор.

— Да, конечно, — ответил он. — Вы тоже теперь можете это сделать. Четыре его романа переведены на английский. В том числе трилогия «Весенний снег», «Мчащийся конь» и «Храм утренней зари». Не знаю, правда, качества перевода, я читал на японском.

— И что вы скажете о Мисима?

— Чтобы понять, предатель ли он, и возможно, он знает что-то о заговоре, который существует среди самих Владык, — буркнул Кайл.

– Да, да… ведь вы правы, Марич!

— Всего лишь? И для этого нужна капля его крови?

— Мисима сейчас существует в двух ипостасях. — Росовски злило, что Аллен заставляет его высказывать свою точку зрения, а сам ничего не говорит, и потому непонятно, что он думает. — Мисима как идейный вдохновитель сторонников императорского строя — в этой роли он куда более значителен после своей смерти. И Мисима — писатель. Причем, несомненно, талантливый писатель. Если творчество есть самовыражение, то Мисима прекрасно выразил себя в своих романах. Его литература предельно откровенна. Я вновь перечитал «Исповедь маски» и некоторые другие его книги уже после того, как он совершил самоубийство перед солдатами токийского гарнизона. Конечно, он готовился к этому акту всю жизнь. При таком мироощущении, какое было у Мисима, самоубийство естественно.

– Еще бы не прав! Попадет вам от Станислава, и стоит! Да еще как стоит-то! Глупейший ваш каприз создаст такое положение, что и не расхлебаешь.

— Лучше две, но в целом да, именно для этого, — ответила я, не решив пока для себя, нужен ли нам такой союзник, как Коннор.

Аллен смотрел куда-то в сторону, казалось, что он не слушает Росовски, но тот решил все-таки договорить:

– А поправить это нельзя?

— Мисима делил людей на тех, кто помнит, и тех, кого помнят. Люди совершают самоубийства, считал он, чтобы самоутвердиться. Он не мог примириться с неизбежностью смерти и забвения. А поскольку Мисима был поборником чистоты, верности принципам, то, ради принципа и стремясь избежать забвения, покончил с собой.

— Ну что ж, я, наверное, смогу вам помочь, к тому же, надеюсь, это хотя бы немного загладит мою вину перед тобой, — он взглянул на меня, изобразив на лице виноватое выражение. Надо будет не забыть перенять, у него не плохо получается. Потренируюсь вечером перед зеркалом, вдруг пригодится в жизни.

– Что еще выдумали! Пешки, что ли, люди-то у вас? Не все такие, как ваш покойный супруг: куда вы его толкнете, туда он и валится… Теперь уже поздно…

— Со времени смерти Мисима прошли годы. И что же, его не забыли? — спросил Аллен.

— А еще, я хотел бы сгладить неприятное впечатление, он нашего знакомства с тобой, и прошу меня простить, и забыть, какой я был свиньей, — говоря это, он протянул мне руку в знак примирения. Я, конечно же, ее пожала, в тайне надеясь, что он был сейчас искренен, и действительно, не затаил на меня зло. Да еще тот удар коленом… А вот за это я просить прощения не буду, заслужил.

– Ваше сиятельство, – явилась Настя, – гробовщики пришли.

— И чем же ты сможешь нам помочь, — поинтересовался Кайл.

– Гробовщики? – вздрогнула Софья. – Ах, да! Пусть подождут в маленькой приемной… Марич, помогите мне, распорядитесь… У меня голова кругом идет… Я устала. Станислав поехал и пропал… Не железная же я в самом деле!

— Нет, — покачал головой Росовски, — напротив. Его образ обрастает мифическими чертами национального героя. Я бы даже сказал, что существует дух Мисима — духовная основа идеологии крайне правых. В этом году в годовщину смерти Мисима правые провели в одном из храмов трехдневную конференцию, его последователи сообщили о создании «Общества драконов, возносящихся в дождь в небеса», устроили пышную церемонию на кладбище, один молодой человек пытался последовать его примеру — совершить ритуальное самоубийство в храме Ясукуни, но остался жив. Японская студенческая лига организовала группу по изучению идей Мисима. Журнал «Санди майнити» рассказал о существовании в «силах самообороны» тайного общества офицеров — поклонников Мисима. Это естественно, в стране меняется климат. То, о чем десять лет назад не решались говорить, сегодня произносят во весь голос. Идеи, которые проповедовал Мисима, разделяют теперь многие. Один из моих знакомых сказал: «Единственная ошибка Мисима в том, что он неправильно выбрал время. Сегодня к его голосу прислушалось бы значительно большее число людей, чем тогда». Самоубийство Мисима отражало смятение японского национального чувства, если можно так выразиться. Многие японцы воспитываются на понятии национальной гордости, которое включает большую долю самурайской мистики. То, что их лишили возможности вести войну, националисты воспринимают как кастрацию. Теперь акция Мисима предстает как попытка компенсировать ощущение недостатка мужественности у японцев, смерти духовных чувств в стране. Все эти люди тоскуют по старым добрым временам, когда Япония не была просто богатым евнухом, а была лордом в своем замке. Не забывайте: феодальный период закончился в Японии всего лишь чуть более века назад.

— Я же говорю, каждое утро, на заднем дворе, Велим тренируется на мечах, чтобы, так сказать, форму не потерять. Вот я и могу составить ему пару, и попробовать его достать и слегка оцарапать.

– А что? Теперь другую песенку запели? На полдела силенки-то хватило! Не нужно и начинать было, а уже начали, так волей-неволей дотягивать нужно… По какой дорожке пошли, по такой и шагайте.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвела его речь на собеседника.

— Ну, ты же сам сказал, что это сделать трудно, — возразил Кайл. Понятно, не хочет перекладывать на плечи Коннора то, что жаждет сделать самостоятельно.

— Это интересно, — как-то вяло сказал Аллен.

– Не силы мне не хватает, Марич, не силы! – простонала Софья. – Много силы у меня… А вот дорожка-то эта, о которой вы говорите… путь этот…

— А почему вы меня спросили о Мисима? — задал, в свою очередь, вопрос Росовски.

— Восемьсот кило, а? Хватило бы на восемьдесят пять бомб. А вам и нужна-то всего одна!

– Не нравится?

— А тебе вообще невозможно, не из-за отсутствия умения, я не говорю сейчас об этом, но твое стремление сразиться с Велимом в ближнем бою может вызвать ненужные подозрения. А я это делаю довольно часто. Так что, ребята, выхода у вас нет, — подытожил свою речь Коннор, — вам придется в этом деле довериться мне.

Аллен посмотрел на него своими серыми невыразительными глазами.

— Не одна, а две.

– Не то, Марич, не то… Гибель Нейгофа, внезапная, потрясающая, думать меня заставила… Ведь несколько часов тому назад этот человек был жив… Вот он в этом кресле сидел, Марич!…

— Неделю назад мы получили информацию из Швейцарии от наших людей. Какие-то японцы пытались купить там у фармацевтических фирм ряд наркотических препаратов особого назначения. Нашему агенту, который обещал им помочь, удалось выяснить, что препараты нужны для операции под кодовым названием «Храм утренней зари». Больше ничего он узнать не успел. Японцы что-то заподозрили, и он еле унес ноги.

— Ладно, две. Не в этом дело — главное, что вам следует знать, — это то, что имеется рынок, где — не без труда, естественно, — можно приобрести обогащенный уран или плутоний. Дорого! Да, очень и очень дорого — но возможно. И риск при этом много меньше, чем при покупке готовых изделий. Купить две бомбы, полностью готовые к использованию, как вы настаиваете… Рискованное это дело, знаете ли. А за риск приходится платить.

— И ведь придется, — радостно согласилась я. Ну да, не хочу я видеть Кайла покалеченным, или того хуже, мертвым. А вот Коннор вряд ли рискует сильно, выйдя против Велима. Тем более, что о «недоразумении» между нами знает весь Норвес. Это не должно вызвать ни у кого подозрений. Надеюсь.

– Ну, заныли! – махнул рукой Владимир Васильевич. – Это правило без исключений: сегодня жив, а завтра мертв. Так чего же беспокоиться? А вы про путь заговорили… Раздумывали, говорите, о нем?

— А что за препараты? — поинтересовался Росовски.

— Этот ваш альтернативный путь исключается — нам нужна полная конспирация.

Когда мы закончили обсуждать наши планы, вдруг вспомнилось, где мы, в общем, то находимся. Так увлеклись разговором, что забыли о напрочь отсутствующе двери и кучки, любопытствующих воинов, собравшихся в коридоре, и не смеющих войти в комнату, где что-то обсуждают их капитан, Владыка и Посланница Азазота.

Аллен пожал плечами.

– Да, Марич, страшен он, крови много…

Молчание снова затянулось. Конный экипаж плыл в уличной толчее, медленно продвигаясь вниз по Елисейским полям.

— Они все слышали? — возмутилась я.

— У нас в ЦРУ такие есть, я узнавал. Ребята используют их для того, чтобы развязать языки, или когда нужно убрать кого-то. Что-то вроде ЛСД.

— Мне необходимо быть в курсе относительно ваших целей, — твердо сказал Таверне.

– Ну, где кровь, там мы ни при чем. Квель тут ручки прикладывал, он в грехе, он и в ответе. Кстати, он и пропал. Тут по некоторым моим соображениям выходит, что ему за козодоевскую кровь судьба сама отомстила… Вам, барынька, ничего не известно? Нет? Ну, так и не знайте лучше ничего… А путь-то и ваш, и Стаськи, и мой вместе с вами, хоть он и ведет к богатству, а все-таки…

Росовски встал из кресла, с хрустом прогнулся назад.

— Успокойся, они слышали только то, что я счел нужным для их ушей. Кстати они все утвердились в мысли, что мы трое не очень любим друг друга. Постараемся их не разубеждать.

— Я представляю антисионистское движение.

– Ну, Марич, скажите, что вы думаете?

— Собственно говоря, в чем проблема? Неужели вы прилетели сюда только из-за этой истории? Наверняка это местные гангстеры — якудза. Надо просто предупредить японскую полицию.

— Как ты это сделал?

— Где именно?

– Вас там ждут гробовщики.

— Дело в том, — заговорил Аллен как бы нехотя, — что, получив эту информацию, мы так и решили сделать. По просьбе нашего отдела сотрудник вашей резидентуры поехал к одному из руководителей бюро расследований общественной безопасности министерства юстиции…

— Еще один секрет Владык, — он просто не мог сдержать ухмылку до ушей.

— В разных местах. Оружие полагаем использовать на территории Израиля.



— Ах, эти загадочные Владыки! Вы не устаете меня поражать.

— Понятно… А можете вы предоставить гарантии, что вы именно тот, за кого себя выдаете, и что собираетесь использовать бомбу именно в Израиле, а не в Париже, скажем, с целью шантажа — ну хоть для захвата заложников?

– Сейчас я вас отпущу!… Какой путь, Марич?

Проснувшись, Ватанабэ несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, стараясь сосредоточиться. То, что предстояло сделать сегодня, требовало хладнокровия и собранности.

— На сегодня все. Завтра Коннор постарается сделать то, что запланировал. При удачной попытке, встретимся в доме ее друзей, — он кивнул на меня. Ты знаешь, где это? — уточнил он у Коннора.

— Все необходимые гарантии вы получите через майора Савари от Каддафи.

Омлет с ветчиной, салат, стакан апельсинового сока, тост с джемом, чай… Ленивое перелистывание местной газеты «Хоккайдо симбун» тоже входило в «меню».

— Знаю, до завтра. И вышел из разрушенной комнаты.

– Роковой, барынька милая, роковой путь, фатальный-с… Не сломать бы нам на нем своих шей… вот что! И не нарочно ли судьба-индейка нас троих по этому самому пути направила? Впереди-то все темно, а мы по своему роковому пути курьерским поездом летим. Рытвинка маленькая, ухабец – тут нам в них и карачун… Вот что я думаю… А теперь пойду распоряжаться, вы же примите вид неутешной вдовы, а также не преминьте участвовать в переговорах да хлопотах, да платьице на траурное перемените!

Наступило продолжительное молчание. Таверне не спеша достал свою трубку, потом — так же неторопливо — извлек из другого кармана кисет и принялся набивать трубку табаком, аккуратно утрамбовывая его. Когда он зажег ее, наконец, они были уже почти у цели.

Он прошелся до ближайшего автомата. Ему всегда советовали избегать пользоваться гостиничными телефонами. Отыскал нужный номер в пухлой телефонной книге, опустил десятииеновую монетку.

Была поздняя ночь, когда я вернулась к себе. По крайней мере, луна стояла высоко. Едва успев принять душ, я свалилась на кровать и в то же мгновение, провалилась в сон. А ночью мне снился мир Древних — Лэнг.

— Сворачивай на Конкорд, — велел он кучеру, и тот в знак согласия взмахнул кнутом. Только теперь Таверне, повернувшись к профессору, взглянул ему в лицо.

Голос на другом конце провода был низкий, мрачный:

XXV

— Слушаю.

— В том случае, если этот ливийский деятель подтвердит сказанное вами и если я, тщательно все обдумав, сочту наше дальнейшее сотрудничество возможным, мне понадобятся пять миллионов американских долларов — половина сразу должна быть положена на мой счет в швейцарский банк, остальное передадите мне после завершения дела.

VI

— Я хотел бы поговорить с Сакаи-сан.

— Нам бы хотелось получить бомбу не во Франции, это возможно?

У гроба

— Кто его спрашивает?

На севере, за пределами сумеречной земли, среди ледяных полей лежит темное плоскогорье трижды запретного Лэнга. Забытый временем Лэнг, вечно пылающий злобными огнями, то исчезающими, то появляющимися вновь. Далеким, тревожащим гулом доносится отвратительный клекот чешуйчатых птиц, парящих высоко над землей. И Ониксовый Замок в темных облаках, на вершине горы Кадаф, прямо посреди Ледяной Пустыни. Я уже была здесь, один раз, когда Древние пытались силой уничтожить мою душу, но сейчас, я пришла сюда добровольно. Я ничуть не боялась. На какой-то миг я почувствовала здесь себя дома. Чувство принадлежности к этому миру казалось таким естественным. Я двигалась к Замку, все быстрее и быстрее, но что-то не давало мне идти. Казалось, я увязала в желеобразном воздухе, и на борьбу с этой преградой уходило слишком много сил и я, уже задыхаясь, перешла на бег. А Замок все больше притягивал меня к себе, но с каждым новым шагом, я чувствовала, что отдаляюсь от него все дальше. Вдруг, какая-то сила встала преградой между мной и замком и вырвала меня из моего сновидения.

— Смотря где.



— Он меня не знает, но я привез ему рекомендательное письмо от его друзей из Токио.

— В Израиле, например?

Возле моей кровати кто-то стоял, и хотя в комнате было довольно темно, я почувствовала пристальный взгляд, которым меня изучает пришелец. Взвившись на кровати, я схватила первый попавшийся под руку предмет — подушку и запустила в наглого гостя. Послышалось недовольное хмыканье, и рядом со мной зажегся тусклый светильник.

— Подождите.

Вечер этого дня и весь следующий прошли в обычных при таких случаях хлопотах. Софья, Куделинский, Марич ни одного часа не пробыли вместе. Суета совсем закружила их. Знакомых ни у Софьи, ни у Нейгофа не было, но все-таки на панихиды собиралось много народу.

— Вполне возможно. В Израиль я направляю морем кое-какие товары — разгрузку производит покупатель.

— Сол!!! Что вы здесь делаете?

Ватанабэ закурил, рассматривая скучную улицу, по которой проносились редкие автомобили. Провинциальный город.

— Под каким флагом плавает судно?

Лишь на другой день, когда несчастный Михаил Андреевич лежал уже в пышном гробу, Софья после дневной панихиды решила прокатиться. Марич объявил, что ляжет спать, а затем уйдет по делам. Куделинский также чувствовал себя настолько усталым, что отказался ехать с Софьей и прилег.

— Спасаю вас от самой большой ошибки.

— Сакаи-сан сейчас занят, но вечером готов с вами увидеться. Приходите в кабаре «Император». Скажете, что Сакаи-сан ждет вас за своим столиком…

— Под французским. Израильтяне принимают импортируемые из Франции товары, только если они доставлены французскими или их собственными судами.

Молодая женщина вернулась освеженная прогулкой, успокоенная и на лестнице у своей квартиры встретила уходившего Марича.

— Что это значит? О чем вы говорите?

— Вы полагаете, это надежно — французское судно? — приподнял бровь Ханиф.

…Около невзрачного токийского бара остановилась машина с номером зеленого цвета — такси. Водитель вылез, размял ноги — видно было, что он просидел за рулем весь день, и вошел в бар. Узенькие стеклянные двери, раздвинувшиеся, чтобы пропустить его, вновь закрылись.

– Слушайте, Марич, – сказала она, – что вы там болтали мне о судьбе-мстительнице, о Квеле. Ведь я четверть часа тому назад видела Антона Антоновича.

— Только что вы едва не отправились добровольно в Лэнг. И судя по поспешности, с которой вы туда стремились, вас влекло нечто очень сильное.

— Его хозяин — мой человек.

– Антона видели? – изумился Марич.

— Это был лишь сон. Мне только снился мир Древних, я бы никогда не смогла туда попасть, никто бы не смог. Ведь в книге Майрос…

— Но команда?

Таксист попросил бутылку пива «Кирин». Из внутреннего кармана пиджака вытащил бумажник, незаметно для других, но не для бармена подложил под купюру небольшой листок бумаги. Бармен поклонился. Таксист, сделав большой глоток, вышел из бара. Когда машина отъехала, бармен бесшумно скользнул в соседнюю комнату.

– Ну, да! Квеля! – подтвердила Софья.

— Майрос создали эту книгу для простаков.

— Проблем не будет. Нам уже случалось доставлять весьма непростые грузы — с этим мы справимся.

Это было большое помещение с низким потолком, где на соломенных циновках — татами — несколько человек играли в тэхонбики. Возле хозяина бара — толстого человека лет пятидесяти, поджавшего под себя ноги в носках, — лежала небрежно брошенная пачка денег. Бармен наметанным глазом определил: семьсот тысяч иен. Значит, игра идет по мелкой.

– А вы, барынька, в открытом экипаже или в карете изволили кататься? – вдруг спросил Марич.

— Вы хотите сказать, что Истинное знание всего лишь фикция, ложь?

Таверне в свое время разыскал в Марселе пароходную компанию, у которой шесть из восьми судов находились на ремонте, а долговые обязательства, выданные правлением компании, оказались в руках некоего Эмилио Лавацци — одного из главарей марсельского преступного мира. Естественно, компания не в состоянии была уплатить по векселям, и — что не менее естественно — как раз получила заманчивое предложение, сулившее избавление от всех бед. Некое общество — в конторе одного юриста на бульваре Насьональ значился адрес этого общества, однако напрасно было бы искать следы какой-либо его деятельности в области грузовых перевозок, равно как и в других — так вот, это странное общество пожелало купить у терпящей бедствие пароходной компании «Круа Вальмер» — транспортное судно общего типа водоизмещением в четыре тысячи тонн. Купленное судно вместе с командой немедленно поступило в распоряжение прежнего владельца с условием, что в течение ближайших двух лет будет перевозить грузы нового хозяина.

– В коляске… А что?

Он склонился к уху хозяина и что-то прошептал.

— Это ловушка, для тех, кто стремится к могуществу. То, что вы получили, вобрав магию фолианта, помогло вам на время защитить себя от Древних, дало вам надежду и силы бороться за свою жизнь. Магия Майрос лишь помогает высвободиться вашей внутренней силе, пробуждая ее ото сна.