— Потому что я тебе верю, — ответила она спокойно.

Ему очень хотелось признаться ей во всем. Потом, каждый раз, вспоминая о том вечере, Том ругал себя за то, что так и не посмел. Кто знает, как все могло бы сложиться?..

Но когда он уже открыл рот, чтобы признаться, чтобы рассказать ей о телекинезе, о Черепахе и о тайне, которую хранила свалка, время словно вдруг повернуло свой бег, и Том вновь очутился в школьном коридоре — стоял напротив нее и отчаянно хотел пригласить ее на выпускной, но почему-то не мог. Он слишком долго хранил свой секрет. Язык отказывался ему подчиняться. Так и не выдавив из себя ни слова, он обнял ее и пробормотал:

— Я рад, что ты сказала мне.

И ушел на кухню собраться с мыслями. Он взглянул на соус, булькающий на плите, и вдруг выключил газ.

— Одевайся, — сказал он ей, вернувшись в комнату. — Планы изменились. Я приглашаю тебя на ужин.

— В ресторан? Куда?

— В «Козырные тузы», — сказал он, поднимая трубку, чтобы заказать столик. — Сегодня вечером мы отправляемся смотреть на тузов.

— Да?

— Что «да»?

Они ужинали среди тузов и звезд. Это стоило ему двухнедельного заработка, но он не пожалел об этом — даже тогда, когда метрдотель, едва взглянув на его вельветовый пиджак, отвел их к столику у самой кухни. Еда была почти столь же восхитительной, как сияющие глаза Барбары. Они потягивали аперитив, когда в зале появился доктор Тахион в зеленом бархатном смокинге и с Лайзой Минелли под руку. Том подошел к их столику и взял у обоих автограф на салфетке.

— Вы сказали «Лула».

В ту ночь они с Барбарой впервые занимались любовью. Потом она задремала, уютно свернувшись у него под боком, а Том крепко обнимал ее теплое тело, мечтал о том, как они станут жить вместе, и спрашивал себя, какого черта он тянул так долго.

— Да, сказал. Голосовать мы не будем. Я выбираю вас, Лула, в качестве представительницы вашего пола и рупора всех присутствующих здесь других женщин. Договорились?

* * *

— Не понимаю, о чем вы.

Он облетал озеро в Центральном парке, слушая Спрингстина и закусывая сырными доритос из пакета, когда заметил, что его преследует птеродактиль.

— Неужели тут все чокнулись, кроме меня? Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что произошло! Как вы оказались в церкви, где вы сбросили одежду, куда делись репортеры и телекамеры, почему вы вопили как безумные и чем вы вообще занимаетесь?

Сквозь телеобъектив Том видел, как он кружит над ним, ловя ветер шестифутовыми крыльями. Том нахмурился, выключил магнитофон и включил динамики.

— ЭЙ! — загремел он. — ТЕБЕ НЕ ЖАРКО, СЫНОК? ТЫ ВЕДЬ РЕПТИЛИЯ, СМОТРИ, ОТМОРОЗИШЬ СВОЮ ЧЕШУЙЧАТУЮ ЗАДНИЦУ!

— Так бы сразу и сказали. — Лула переступила с ноги на ногу, положив ладонь на аппетитно выступающее левое бедро. — Ну, мы все прошли по Филберт-стрит и поднялись к церкви. Я начала снимать свитер — вы знали об этом?

Птеродактиль что-то пронзительно крикнул в ответ, сделал широкий разворот и приземлился на его панцирь, энергично захлопав крыльями, чтобы не кувырнуться через край.

— Я в курсе.

Том со вздохом взглянул на экран, где птеродактиль, дернувшись, превратился в Малыша Динозавра, который решил оставить последнее слово за собой:

— Мы все решили встать обнаженными перед церковью Лемминга. Устроить нечто вроде пикета. Теперь этим занимаются не только профсоюзы, но и школьники, профессора, фермеры, учительско-родительские ассоциации, бедняки, богачи — кто угодно. Они проделывают разные чудные вещи — некоторые из них выглядят довольно безобразно, — но никого никогда это не беспокоит. Почему же мы не могли просто сбросить одежду? Это, по крайней мере, не выглядело бы безобразным.

— Смотри, не отморозь свою собственную.

— Ваши доводы впечатляют. Но вы забыли одно скверное правило. Вы можете маршировать, пикетировать, захватывать университеты, взрывать здания, поджигать банки, стрелять в полицейских и пожарных, вытворять все, что хотите, — если это на благо человечеству, — но только не прибегать к сексуальным методам. Все сексуальное — аморально. А вы должны признать, что выглядите в высшей степени сексуально — даже в одежде.

— У меня здесь обогреватели, — сообщил Том.

— Надеюсь — в этом-то и вся идея. Мы пришли сюда требовать права быть сексуальными и пользоваться эровитом, если хотите. Все мы — члены «Граждан ЗА» и выступаем за эровит, за секс, за здоровье, за жизнь…

Мальчишка уже начинал синеть, что было совсем неудивительно: он был в чем мать родила. И явно с трудом удерживался на панцире, довольно широком, но с явным наклоном, а человеческие пальцы не могли цепляться за трещины между листами брони, как когти птеродактиля. Том начал плавный спуск.

— В том и состоит все ваше преступление.

— Вот сейчас как сделаю мертвую петлю и сброшу тебя в озеро, будешь знать.

— Короче говоря, я начала раздеваться, но мне не позволили. Правда, не сразу. Оператор прекратил снимать, а парень, который всем руководил, сказал, что мы должны оставаться одетыми, иначе нас не покажут по телевидению. Такое они не могут показывать, а то сотни людей пришлют миллионы возмущенных писем, его уволят, телекомпания прекратит существование, правительство падет, и весь мир превратится в хаос.

— Возможно, он хотел как лучше.

— А я просто превращусь обратно в птеродактиля и улечу, — парировал Малыш Динозавр. Его била крупная дрожь. — Ну и холодина! А я даже не заметил.

— Наверняка. Потом он позвонил в студию и сказал, что если мы все еще хотим это проделать, то постарается вернуться и договориться с председателем другой телекомпании…

— Так я и знал! Именно это я и говорил Эду.

В своем человеческом обличье единственный малолетний туз Нью-Йорка представлял собой нескладного тринадцатилетнего подростка с маленькой родинкой на лбу. Он был неловкий и неуклюжий, с взлохмаченными волосами, которые падали на глаза. Безжалостное око камеры во всех нелицеприятных подробностях показывало черные угри у него на носу и большой прыщ в ямке подбородка.

— Затем к нам вышел пастор Лемминг — он уже был в церкви, когда мы пришли, — и поднял страшный шум. Сказал, что если мы немедленно не уберемся со священной земли и его личной собственности, то он нас арестует, засадит в тюрьму и даже сожжет и извергнет. Не знаю, что он подразумевал под словом «извергнет».

— Зато я знаю. Примерно то же, что и под словом «сожжет». Правильнее было бы сказать «извергнет и сожжет», но это не важно.

— Куда ты подевал свою одежду? — спросил Черепаха. — Если я высажу тебя в парке, тебя арестуют за оскорбление общественной нравственности.

— Ну, все забеспокоились. У пастора Лемминга много влияния…

— Не так много, как он хочет заставить нас думать.

— Пусть только попробуют, — с самоуверенной юношеской запальчивостью заявил Малыш Динозавр. — Кстати, а ты тут зачем? Летишь на дело? Я мог бы помочь.

— Когда пастор пригрозил нас сжечь, люди были готовы разойтись. Это не так забавно.

— Любитель комиксов! Слышал я, что было, когда ты в прошлый раз взялся кому-то помогать.

— Кто знает. А что, неподалеку от Фестуса уже что-то горело?

— Кинотеатр в Лос-Анджелесе. Там давали двойной сеанс — «Делайте, что хотите с вашими штучками» и «Приправа для придурков». Я даже не знаю, о чем эти фильмы.

— Подумаешь, руку-то ему пришили обратно; Тахион говорит, будет как новенькая. Откуда мне было знать, что тот парень — тайный агент? Если бы я знал, то не стал бы его кусать.

— Не думаю, чтобы я хотел это знать.

Том улыбнулся, хотя в этом не было ничего смешного. Малыш Динозавр чем-то напоминал ему его самого. В свое время он тоже обожал комиксы.

— Ну, кинотеатр сгорел. Еще до того около сотни членов лос-анджелесского Эдема Церкви Второго пришествия вошли внутрь и стали орать на зрителей. Были даже драки. «Лемминги» пикетировали кинотеатр, когда он загорелся, но я не думаю, что это они его подожгли.

— Я тоже не думаю. Возможно, это сделала молния.

— Малыш, — начал он. — Ты ведь не все время бегаешь нагишом и превращаешься в динозавров, да? У тебя есть другая жизнь?

— Прибыли пожарные и полиция, а «лемминги» вопили: «Гори, грех, гори!» — пели гимны и мешали проезду транспорта. Парень со студии рассказал нам об этом и объяснил, что они хотят показать нашу демонстрацию, а особенно «леммингов», так как в последнее время они постоянно присутствуют в теленовостях.

— Еще бы! Они ведь не раздеваются.

— Все разошлись, кроме пастора. Ну, я рассвирепела, заявила, что мы будем пикетировать церковь, и сняла всю одежду. Тогда остальные девушки тоже разделись.

— Не собираюсь я открывать тебе тайну моей личности, — быстро отозвался Малыш Динозавр.

— Ну и что сделал Фестус?

— Боишься, что родителям расскажу? — поддел его Том.

— Он ударил Маргариту по голове.

Лицо мальчишки покраснело. Все прочие части его тела уже давно были синими.

— Что?! Припоминаю, что кто-то из вас сказал…

— Ничего я не боюсь, пердун старый! — выкрикнул он.

— Он схватил плакат, который несла Маргарита, и огрел им ее.

— А следовало бы — хотя бы меня для начала. Да-да, я знаю, что ты можешь превратиться в трехфутового тираннозавра и сломать себе зубы о мой панцирь. А мне под силу сломать каждую косточку в твоем теле в двенадцати или тринадцати местах. Или залезть к тебе внутрь и смять твое сердце в кашу.

— Это сбило меня с ног! — вставила Маргарита.

— Ты так не сделаешь!

— Сукин сын! — воскликнул я и добавил:

— Нет, не сделаю, — согласился Том, — но найдутся такие, кто сделает. Ты слишком много о себе возомнил, сопляк малолетний. Черт побери, плевать мне, в какого игрушечного динозавра ты можешь превратиться, но пуля все равно может тебя убить.

— Извините за выражение, девушки. У меня просто вырвалось…

— Ничего, все в порядке.

Малыш Динозавр надулся.

— Можете повторить.

— Иди ты к черту, — буркнул он.

— Он и есть сукин сын.

«Ну вот, я чуть было все не испортил».

— Я сказала этому…

— Послушай, — примирительным тоном начал Том. — Я просто хотел рассказать тебе о том, чему я сам научился на собственных шишках. Я не хочу, чтобы ты слишком увяз во всем этом. Ты — Малыш Динозавр, и это замечательно, но ты еще и… э-э… тот, кто ты есть на самом деле. Не забывай об этом. В каком ты классе?

— Девочки, следите за вашим языком. В конце концов, здесь мужчина. Продолжайте, Лула. Что случилось потом?

— Вы что, сговорились все, что ли? — простонал мальчишка. — Только не вздумай говорить мне об алгебре!

— Ну, пастор начал молотить плакатом Маргариты направо и налево, и мы разбежались в разные стороны. В это время подъехали две машины — в каждой было пять-шесть человек, и все подбежали к пастору. Он указал на нас и завопил: «Займитесь ими!» Не знаю, что он имел в виду, но… мы испугались.

— Об алгебре? — недоуменно переспросил Том. — Я и не думал говорить об алгебре. Учеба тоже важна, но вовсе не в ней заключается смысл жизни. Заводи друзей, черт побери, ходи на свидания и непременно, слышишь, непременно побывай на своем выпускном вечере. Если ты умеешь превращаться в бронтозавра величиной с добермана, это еще не значит, что ты сможешь получить все, чего хочешь в жизни, понимаешь?

— Я бы тоже испугался.

Они с негромким шлепком приземлились на припорошенный снегом лужок. Торговец горячей выпечкой, стоявший со своим лотком неподалеку, во все глаза смотрел на бронированный панцирь и на дрожащего от холода голого мальчишку наверху.

— Особенно когда люди двинулись к нам. Они шли очень медленно, но мы со страху вбежали в церковь и заперли двери, бросив плакаты, одежду и все остальное. Не знаю, что со всем этим стало. Потом мы стали искать телефон, но здесь его нет.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил Том.

— Значит, эти люди не бежали к вам, не пытались вас бить или хватать?

— Да. Ты прямо как мой папаша. Вы, старые зануды, вечно считаете, будто знаете все на свете.

В ответ последовало несколько комментариев:

Его срывающийся нервный смешок перешел в протяжное драконье шипение: кости и мышцы преобразились на глазах и вытянулись, мягкая кожа загрубела и стала чешуйчатой. С большим изяществом маленький трицератопс сложил на крышу панциря кучку протокопролита, скатился на землю и зашагал по лугу, гордо задрав вверх трехрогую голову.

— Они вроде как подползали к нам, — сказала Дайна.

Тот год был самым лучшим в жизни Томаса Тадбери Чего нельзя сказать о Великой и Могучей Черепахе.

— Они торько смотрери, — подхватила Юмико. — Но как!

Герои комиксов, судя по всему, могли вообще прекрасно обходиться без сна. В настоящей жизни все обстояло далеко не так просто. С девяти утра до пяти вечера Том работал, а свою черепашью жизнь вел по ночам и в выходные, но теперь все его свободное время занимала Барбара. Вот почему бронированный панцирь становился на Манхэттене все более и более редким зрелищем.

— Можно было подумать, что они никогда не видели обнаженную женщину, — промолвила Сильвия, машинально — я в этом уверен — выгнув спину и выпятив ягодицы. — Впрочем, это меня бы не удивило, — добавила она, почесав живот.

— Бесновался только один пастор, — сказала Эмили. — Можете не верить, но у него пена показалась на губах.

Дело закончилось тем, что в один прекрасный день Том Тадбери с легким потрясением осознал, что не навещал свои панцири на свалке вот уже три с половиной месяца. Поводом для этого стала небольшая заметка на двадцать четвертой странице «Таймс», заголовок которой гласил: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЧЕРЕПАХА. ВОЗМОЖНО, ОН МЕРТВ». Ниже сообщалось о том, что за последние несколько месяцев Черепаха не ответил ни на один из вызовов (Том действительно давно не включал свой приемник) и что доктор Тахион серьезно обеспокоен и даже несколько раз давал объявления в газеты с предложением награды за любые сведения о Черепахе (он никогда не читал объявления).

— Да, маленькие пузырьки, — кивнула Бритт.

— Пастор прыгал туда-сюда, словно ему в штаны забрался аллигатор, — снова заговорила Лула. — Но остальные казались сбитыми с толку. Они медленно приближались к нам, словно не зная, что делать.

— Это потому, что их было не больше дюжины. Силы были слишком неравными. Кроме того, десять — двенадцать человек — это еще не толпа; они в состоянии обдумывать свои действия. Толпа безрассудно следует за вожаком, каким бы психом он ни был, наподобие того, как птичий двор поднимает шум, если один индюк начинает кулдыкать. Вот почему богобоязненная толпа так страшна и опасна…

Следовало сесть в панцирь и наведаться в клинику. Но у Тома не было времени. Он пообещал Барбаре помочь отвезти ее класс на экскурсию на Медвежью гору, и через два часа они должны были выезжать. Поэтому он отправился в ближайшую телефонную будку и позвонил в клинику.

Я внезапно умолк. На какое-то время я позабыл о куче «леммингов» снаружи. Вернее, не то чтобы позабыл, а игнорировал ее присутствие и легко предсказуемое состояние ее ума. Именно «ее», а не ума каждого из ее членов. Потому что в оголтелой толпе люди, становясь более тупыми, чем индюки, полностью утрачивают индивидуальность — их мозги становятся частицами мозга, а тела — клетками тела огромного и опасного зверя. Самое ужасное то, что этот зверь, способен на невероятную жестокость, не сдерживаемую никакими добродетелями, ибо зверям присуще только звериное.

Конечно, пока снаружи была всего лишь толпа. Но любая толпа способна превратиться, а еще чаще — быть кем-то превращенной, в зверя. Тем более если ее участников долго приучали слепо повиноваться, руководствоваться не разумом, а верой, вбивали им в голову, сердце и кишки ненависть, страх и чувство вины, если их возглавляют человек или люди, которых может простить только создавший их Господь Бог, — люди, которые искалечили их души, высушили сердца, лишили зрения, дабы они могли идти вслепую, подобно настоящим «леммингам», следом за своими вожаками.

— Кто говорит? — раздраженно осведомился Тахион, когда его наконец подозвали к телефону. — У нас здесь очень много дел, и я не могу тратить время на людей, которые отказываются представляться.

И сейчас снаружи находился Лемминг, создавший такое стадо, и «лемминги», которых он создал.

— Это Черепаха, — сказал Том. — Я хотел сказать вам, что я жив и здоров.

В трубке повисло молчание.

Глава 23

— Ваш голос не похож на голос Черепахи, — наконец отозвался Тахион.

— В чем дело, Шелл? Вы побледнели, — сказала Лула.

— Аудиосистема в панцире сделана таким образом, чтобы искажать мой голос. Поэтому он и не похож на голос Черепахи. Но я — Черепаха.

— Докажите.

Я улыбнулся ей, но мне понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться к действительности.

Том вздохнул.

— Конечно, — небрежным тоном отозвался я. — Я подумал о «леммингах» снаружи, и мне стало не по себе. Вы сами выглядите немного «бежевой».

— Господи, ну вы и зануда. Хотя этого и следовало ожидать. Десять лет назад вы плакались мне на свою сломанную руку, хотя сами же во всем и были виноваты. Вы же не предупредили меня, что собираетесь спрятаться под погрузчиком. Я ведь не телепат, в отличие от некоторых.

— Но я ведь не просил тебя разносить полсклада, это была твоя инициатива, — парировал Тахион. — Тебе повезло, что я не превратился в блин. Человеку с твоими способностями следовало бы… — Он запнулся. — Ты действительно Черепаха.

Она рассмеялась, и мягкий звук ее смеха окончательно привел меня в чувство.

— Угу.

— Куда ты запропастился?

— Подождите минутку, — сказал я. — Я намерен взглянуть украдкой на избранников Божьих.

— Я просто был счастлив. Не беспокойтесь, я буду показываться время от времени. Хотя не так часто, как прежде. Я очень занят. Думаю, я скоро женюсь. Как только наберусь храбрости и сделаю ей предложение.

Я побежал по проходу — возможно, так же быстро, но далеко не так привлекательно, как незабвенные три попки, — нащупал большой железный ключ в замке, повернул его и надавил на толстую позолоченную ручку одной из массивных дверей. Она открылась не более чем на пару дюймов, когда я снова услышал невнятное бормотание толпы — невнятное, по крайней мере, для меня.

— Поздравляю, — сказал Тахион. Голос у него был довольный. — И кто же эта счастливица?

— Э, не скажу. Но вы ее знаете. Она — одна из ваших давних-предавних пациенток. Когда ей было два года, она переболела дикой картой. Ничего серьезного. Даже никаких следов не осталось. Я бы пригласил вас на свадьбу, Таки, но тогда игре конец, верно? Может быть, если у нас родится сын, мы назовем его в вашу честь.

Оно казалось куда громче, чем прежде, и не только потому, что я находился гораздо ближе. Бормотание быстро смолкло, приоткрыв дверь чуть шире и посмотрев в сторону стоянки, я не только увидел толпу мужчин и женщин, но и услышал зычный голос Фестуса Лемминга. Он стоял спиной ко мне и лицом к толпе, широко раскинув руки, как будто обнимал гигантскую медузу или даже всю землю.

В трубке повисла долгая зловещая тишина.

— И теперь, когда мы готовимся к тысячелетнему царствованию нашего Господа и Спасителя, пролившего на кресте свою священную кровь за наши грехи… готовы к Его пришествию — к Его обещанному пришествию… когда мы усмиряем свою плоть и распинаем свои желания, дабы встретить Его очищенными… когда мы усердно трудимся, чтобы очистить землю для Господа нашего, сделать ее безгрешной и готовой к Его приходу… В Доме Господнем поселился грех!

— Черепаха, — проговорил наконец инопланетянин странно ровным голосом. — Нам надо поговорить. Можешь выкроить время, чтобы заглянуть в клинику? Я приму тебя в любой момент.

Толпа издала вопль, более походивший на волчий вой, чем на блеяние ягнят, после чего голос пастора послышался вновь:

— Я страшно занят.

— Да! Вон там!

Лемминг повернулся и указал рукой на церковь. Толпа взвыла снова, а я отпрянул, подумав на момент, что он указывает на меня.

— Это очень важно, — не уступал Тахион.

— В священном доме нашего Спасителя, оскверненном их язычеством и их наготой, они демонстрируют свою нечистую плоть перед лицом…

— Ну ладно, ладно. Только это будет поздно вечером. Но не сегодня, сегодня я буду слишком усталым. Завтра скажем, после Джонни Карсона.[9]

Последовавшая пауза длилась дольше обычной, и я подумал, что бойкий язык Фестуса наконец запутался в бесконечных повторах и придаточных предложениях. Но я оказался не прав. Он закончил фразу на максимальной звучности, вложив всю силу легких в одно слово, которое грянуло как пушечный выстрел над холмом, автостоянкой, травой, деревьями и шоссе.

— Согласен, — сказал Тахион. — Я встречу тебя на крыше.

— БОГА!

* * *

Более ранние звуки, издаваемые толпой, не шли ни в какое сравнение с чудовищным ревом, прозвучавшим в тот момент, когда Лемминг вновь повернулся к прихожанам церкви Второго пришествия. Я понял, что число собравшихся увеличилось по меньшей мере до тысячи.

Теперь свадьба уже точно должна была закончиться. Что ж, следовало бы поблагодарить Малыша Динозавра хотя бы за это; маленький поганец отвлек его от тягостных мыслей.

Закрыв и заперев дверь, я двинулся по проходу в обратном направлении. Девушки ждали, молча и неподвижно. На их лицах читались тревога и волнение, а на некоторых — признаки внезапного испуга. Они также слышали вопли, более походившие на звериные, чем на человеческие.

Панцирь медленно летел над Бродвеем по направлению к Таймс-сквер, но всеми мыслями Том сейчас находился на другом берегу Нью-Йоркской бухты, в Топ-Хэт-Лаундж. В последний раз он был там, когда праздновали свадьбу Джоуи и Джины. Он был у них шафером и помнил все до мельчайших подробностей, начиная от тисненых обоев и заканчивая вкусом пряного польского соуса и музыкой, которую играл оркестр.

— Что это было? — дрожащим голосом спросила Сильвия. — Что они там делают?

Барбара, наверное, надела подвенечное платье своей бабушки. Она как-то раз показала его ему — десять лет назад. Какое у нее было лицо, когда она провела рукой по старинному кружеву…

— Не уверен, что они сами это знают, — ответил я. — Но мне это не нравится. Вам нужно убраться отсюда. Но вы не можете выйти просто так, чтобы они вас увидели. Учитывая ваш вид и их настроение, нетрудно представить, что может вытворить эта публика. Они уже на пределе, и если увидят вас и все ваши… хм…

Я умолк. Мне не хотелось пугать их до потери трусиков — выражаясь, разумеется, фигурально, — но в то же время я должен был их убедить, что ни при каких обстоятельствах нельзя позволить «леммингам» даже приблизиться к ним.

Его воображение услужливо подсунуло непрошеную картину. Барбара в подвенечном платье, ее русые волосы под вуалью, ее счастливое лицо.

— Конечно, — продолжал я, — эти леди и джентльмены могут всего лишь попадать в обморок или начать читать вам проповеди. Но нельзя исключить и более скверную реакцию, учитывая, что их здорово накачал Фестус.

«Я согласна».

Маргарите удалось лучше выразить то, что я пытался сказать:

— Шелл, когда пастор Лемминг сбил меня с ног, я подумала, что он хочет убить меня. Пастор выглядел обезумевшим — а ведь тогда он был совсем один! Я бы не хотела столкнуться с ним и с остальными, которые его слушают. Думаю, они могут меня убить!

А рядом с ней — Стив Брудер. Высокий, темноволосый, прекрасно сложенный. Этот сукин сын сейчас выглядел едва ли не лучше, чем в школе. С мальчишеской улыбкой и щегольскими усиками в стиле Тома Селлека. В смокинге он, должно быть, выглядит совершенно неотразимо. Вместе они составляют потрясающую пару.

— Дельная мысль, Маргарита. Нам следует постараться не искушать судьбу и Фестуса. Вы попали в яблочко, намекнув, что он, возможно, слегка чокнутый. Особенно сейчас. — Я немного помедлил. — Не исключено, что я преувеличиваю. Но когда собирается толпа людей, которых науськивали месяцами, лучше соблюдать меры предосторожности.

И ребенок у них выйдет всем на загляденье.

— Как? — спросила Леонор. — Что мы можем сделать?

Надо пойти. Подумаешь, не ответил на приглашение, они ведь все равно пустят его. Бросить панцирь на свалке, да хоть в эту чертову реку, если уж на то пошло, сесть в машину, и он окажется там в два счета. Будет танцевать с невестой, и улыбаться ей, и пожелает ей счастья — всего счастья в мире. И пожмет руку счастливому жениху.

— Если они увидят нас… — подхватила Эмили. — Господи, теперь я в самом деле чувствую себя обнаженной.

У Брудера было профессиональное рукопожатие. Теперь он занимался недвижимостью, в основном в Вихокене и Хобокене; он вовремя сообразил, что к чему, и, когда в одно прекрасное утро все яппи Манхэттена, проснувшись, обнаружили, что от Нью-Джерси их отделяет только Гудзон, оказался во всеоружии. Зашибал бешеные деньги и рассчитывал к сорока пяти стать миллионером. Он сам рассказал об этом Тому в тот злосчастный вечер, когда Барбара пригласила их обоих на ужин. Представительный и самоуверенный, с озорной мальчишеской улыбкой, без пяти минут миллионер, он дал понять, что и его жизненный путь тоже не усыпан розами: его новый телевизор что-то забарахлил; может быть, Том его посмотрит, а? В память о былых временах.

— Ну, есть шанс, что вам удастся выбраться через заднюю дверь, которую я взломал несколько минут назад. Моя машина припаркована на холме — в сотне ярдов отсюда. Пока вы будете уходить, я постараюсь отвлечь Фестуса и его стадо. У меня имеется информация, важная для пастора Лемминга, и я уверен, он будет рад ее выслушать. — Помолчав, я добавил:

В начальной школе они как-то обменялись рукопожатием, и Стив стиснул пальцы так сильно, что Том упал на колени, обливаясь слезами. Теперь они оба были далеко не мальчишками, но отточенное, натренированное рукопожатие Стива Брудера до сих пор было куда крепче, чем нужно. Ему нравилось, когда его собеседник морщился.

— А может, и увидеть. Я вернусь через минуту.

«Вот бы Черепаха пожал ему руку», — кровожадно подумал Том. Он взял бы его ладонь в свои мысленные руки и по-дружески стиснул ее, совсем легонько, так, чтобы рука смялась и искривилась, чтобы эта гладкая загорелая кожа полопалась, а пальцы хрустнули, как деревянные китайские палочки, и обломки костей вылезли из окровавленной плоти. Черепаха мог бы дергать его поганую руку вверх-вниз, пока она не выскочила бы из сустава, а потом повырывал бы ему все пальцы один за другим. «Она любит меня, она любит меня, она любит меня, она любит меня, она любит МЕНЯ».

Оставив девушек, я пробежал за занавес и обследовал ряд дверей, которые заметил вчера. Одна из них почти наверняка вела в кабинет Лемминга, где Дейв Кэссиди провел пару минут в четверг вечером. Все двери были заперты, и с ними было справиться не так легко, как с той, которую я взломал. Я не собирался рисковать и заработать кровотечение, пытаясь сокрушить их, тем более что, если бы я подбежал к Леммингу с несессером и шприцем, он бы заявил, что я принес их с собой.

У Тома пересохло во рту, к горлу подступала тошнота, голова шла кругом. Он открыл холодильник и вытащил банку пива. Оно показалось ему необыкновенно вкусным Панцирь пролетал над притонами Таймс-сквер. Его глаза безостановочно перескакивали с экрана на экран. Пип-шоу и порнотеатры, магазины для взрослых, настоящий секс на сцене, неоновые вывески, которые кричали: «ДЕВУШКИ, ОБНАЖЕННЫЕ ДЕВУШКИ», «САМОЕ ГОРЯЧЕЕ ШОУ В ГОРОДЕ», «ОБНАЖЕННЫЕ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЕ МОДЕЛИ», проститутки мужского пола в джинсах и ковбойских шляпах, сутенеры в длинных пальто с опасными бритвами в карманах, вульгарные уличные девицы в ажурных чулках и кожаных юбках. А отчего бы ему не подцепить какую-нибудь шлюху, в самом буквальном смысле? Поднять ее футов на двадцать над землей, заставить показать свой товар лицом, прямо здесь, в центре Таймс-сквер. То-то будет туристам развлечение. А почему бы и нет? Пускай у Брудера сейчас первая брачная ночь с Барбарой. А у Черепахи будет своя собственная брачная ночь.

Поэтому я примчался назад к девушкам и продолжил, словно не делал перерыва:

Он сделал еще глоток пива.

— Фестус пока не сможет взглянуть на сюрприз, но он будет рад услышать о нем даже от меня. Если он способен на благодарность, то должен быть признателен мне за новости. Правда, там такая толпа, что мне не удастся быстро к нему подобраться, но если они станут пялиться на меня, то у них будет меньше шансов заметить вас.

Или, может быть, просто стереть с лица земли всю эту мразь? Все вечно только и вопят о том, в какую клоаку превратилась Таймс-сквер, но на деле никто и пальцем не шевельнет. Вот он и сделает все вместо них. Он покажет им, как избавиться от неприятного соседства, раз они так им тяготятся. Балаганы снесет один за другим, паршивых шлюх и сутенеров загонит в реку, шикарные сутенерские тачки зашвырнет в окна чердачных фотостудий с «обнаженными несовершеннолетними моделями», а эти тротуары расковыряет к чертовой матери, если сил хватит. Давно пора это сделать. Достаточно посмотреть, просто посмотреть на это место в двух шагах от портовой администрации. Хорошенькие же вещи предстают первым делом глазам детишек, едва они сходят с автобуса!

— А что такое «пялиться»? — спросила Бритт. Я не успел ответить, потому что Лула, все еще стоявшая слева от меня, осведомилась:

Том допил пиво. Банку он швырнул на пол, повернулся в своем кресле и потянулся за новой, но от шестибаночной упаковки не осталось ничего, кроме полиэтиленовой оболочки.

— Вы собираетесь выйти вот так?

— К черту! — рявкнул он. Внезапно им овладела ярость. Он включил микрофон, до предела вывернул ручку громкости. — К ЧЕРТУ! — проревел он, и голос Черепахи загремел над 42-й улицей, искаженный и многократно усиленный динамиками. Люди на тротуарах встали как вкопанные, и все взгляды устремились на него. Том улыбнулся. Похоже, он завладел их вниманием. — К ЧЕРТУ ВСЕ! — продолжал бушевать он. — К ЧЕРТУ ВАС ВСЕХ!

— Что значит «вот так»?

Он помолчал немного и приготовился было развить эту тему дальше, как вдруг его внимание привлек голос полицейского диспетчера, пробившийся сквозь помехи в приемнике. Он повторял код, означавший, что какому-то полицейскому требуется подкрепление.

Сообразив, что это значит, я застонал. Выходит, я по-прежнему продолжал все забывать. Я подумал о том, чтобы застыть неподвижно, с закрытыми глазами, вспоминая таблицу умножения или стихи, которые я учил в школе, дабы убедиться, что мой мозг еще в состоянии функционировать. Однако я мыслил достаточно ясно, чтобы понимать всю серьезность проблемы, к которой привлекла мое внимание Лула.

Том оставил их стоять с разинутыми ртами, а сам внимательно прослушал подробности. Ему даже отчасти стало жаль беднягу, которому предстояло вот-вот расстаться со своей головой.

Я хорошо себе представлял, как поведет себя сборище «леммингов», если сразу же после красочных характеристик Фестуса увидит десять «бесстыдных потаскушек» со всеми их атрибутами. Поэтому я намеревался, покуда девушки будут потихоньку выбираться из церкви, смело выйти к Фестусу и его пастве и привлечь их внимание ко мне с помощью тщательно подобранных фраз и, надеюсь, гипнотической властности моей персоны.

Его панцирь взвился вертикально вверх, поднялся высоко над улицами и домами и стрелой помчался на юг, к Вилледж.

Я также полагался на шок, который произведет мое появление. Ибо, хотя прихожане знали, что десять обнаженных женщин оскверняют их церковь, они не подозревали, что в осквернении принимает участие и мужчина. Таким образом, мой неожиданный выход должен, по меньшей мере, удвоить шансы девушек на незаметное бегство, а может, и мне удалось бы выбраться целым и невредимым. Конечно, все это могло произойти, если бы от меня и впрямь исходила аура гипнотической властности — иными словами, если бы я был в штанах.

* * *

— Я думала, ты просто очень нерешительный, — сказала Барбара, когда наконец овладела собой. — Тебе всегда нужно было время, чтобы принять какое-то решение. Я не понимаю, Том.

Казалось несправедливым, что пара брюк могла все резко изменить. Но я знал, что подумают собравшиеся у церкви. Они подумают худшее.

— Даже не заикайтесь об этом, — предупредила меня Лула. — Эти бешеные разорвут вас на мелкие кусочки.

Он не мог смотреть ей в глаза. Вместо этого он оглядывал ее комнату, засунув руки в карманы. Над столом она повесила свой диплом и лицензию на преподавание. Вокруг них были развешены фотографии: Барбара, наморщив нос, меняет четырехмесячной племяннице подгузник, Барбара с тремя младшими сестрами, Барбара учит свой класс вырезать из ватмана черных ведьм и оранжевые тыквы для Хэллоуина, Барбара репетирует с учениками какую-то пьесу для школьного утренника, Барбара заряжает диапроектор. Барбара читает книгу. Это был его любимый снимок. На нем Барбара была запечатлена с маленькой чернокожей девочкой на коленях, а еще с десяток ребятишек сгрудились вокруг нее и, раскрыв рты, слушали «Ветер в ивах», который она читала вслух. Том сам сделал этот снимок.

— Не мешайте мне думать.

— Нечего здесь понимать, — отрывисто бросил он, отведя взгляд от фотографий. — Все кончено, вот и все. Давай не будем все усложнять, ладно?

Проблема была простой. Все, что я должен был сделать, это выйти к обезумевшей толпе, воззвать к остаткам ее разума, отвлечь их внимание, пока девушки убегут, а потом убраться самому, прежде… прежде чем произойдет то, о чем упомянула Лула.

— У тебя есть кто-то другой? — спросила она. Возможно, гуманнее было бы сказать ей неправду, но он совершенно не умел лгать.

Да, проблема была простой — в отличие от ее решения. Я не мог позволить толпе рвать меня на части, кусать, царапать и даже срывать с меня повязки. Меня охватило уныние. Что, если план будет не только трудно, но и вообще невозможно осуществить? Может быть, на сей раз я столкнулся с непреодолимым препятствием? Когда-нибудь такое должно было случиться. Даже если я сдамся и выйду под белым флагом, для которого, ввиду отсутствия других материалов, использую свои трусы…

— Нет, — ответил он.

Я заставил себя не думать об этом. Раньше я постоянно говорил себе: «Всегда есть какой-нибудь выход!» Я далеко не каждый раз оказывался прав, но тем не менее продолжал прибегать к этому способу. Поэтому я произнес вслух:

— Тогда почему?

— Всегда есть какой-нибудь выход!

— Выход куда? — с любопытством спросила Эмили, потирая обеими руками округлый зад.

Она была ошеломлена и подавлена, но никогда еще Том не видел ее такой красивой. Он не мог смотреть ей в лицо и отвернулся к окну.

— Я говорил сам с собой. По крайней мере, я могу ясно мыслить. Дайте мне еще полминуты.

— Просто так будет лучше. У нас разные цели в жизни, Барбара. Ты хочешь иметь семью, так ведь? А я — нет. У нас ничего не выйдет. Ты — замечательная, дело не в тебе, это все… черт, просто у нас ничего не выйдет. Вокруг тебя вечно толкутся толпы детей. У твоей сестры сколько? Трое? Четверо? Я устал притворяться. Я ненавижу детей. — Он почти кричал. — Я терпеть их не могу, понимаешь?

Проблема оставалась той же, что и пару минут назад, если не считать того, что теперь она выглядела еще сложнее. Как может одинокий язычник остановить целую стаю «леммингов»? Как может один неверный удержать даже на короткое время целую дивизию солдат-христиан? Особенно если Бог на их стороне…

— Ты шутишь, Томми? Я же видела, как ты вел себя с ребятишками из моего класса. Ты приглашал их к себе и показывал им свою коллекцию комиксов. Ты помогал Дженни сделать модель самолета Джетбоя. Ты любишь детей.

В недрах моей памяти что-то всколыхнулось. Подумав о «солдатах-христианах», я снова услышал — к счастью, очень тихо — хорал, который звучал вчера вечером в церкви Второго пришествия. Мысленно соединив все это — солдат-христиан, хорал, второе пришествие, — я понял, что нужно делать.

— Мне придется немного изменить мои планы, — обратился я к Луле. — Кто из вас, девочки, бегает быстрее других?

Том рассмеялся.

— Бегает? — Бритт стиснула кулаки и стала перебирать ногами, стоя на месте. — Как в гонках?

— Вроде того… Спасибо, Бритт, можете перестать.

— Черт, как ты можешь быть такой наивной? Я просто хотел произвести на тебя впечатление. Хотел забраться к тебе под юбку. Я не… — У него сорвался голос. — К черту все, — сказал он. — Если я так уж без ума от детей, зачем бы я стал делать себе стерилизацию, а? Зачем, а? Скажи-ка мне?

— Я могу, — сказала она.

Когда он обернулся, лицо у нее было такое, как будто он дал ей пощечину.

— Что вы можете?

* * *

— Бегать быстрее остальных.

Спортивную площадку окружило шесть патрульных машин, их мигалки разрывали сгущающиеся сумерки красно-синими вспышками. Полицейские залегли за машинами с пистолетами в руках. За оградой под баскетбольной корзиной распластались два темных силуэта, третий висел на одном из бочонков. Кто-то скулил от боли.

— Ну, возможно, вы чересчур оптимистичны, но о\'кей… Если хотите, будете бегуном. Бегун стартует позже и рискует больше других. Это может оказаться опасным — я не шучу.

Том заметил знакомого детектива, который держал за шиворот тощего джокера-подростка с белым мучнистым лицом, похожим на пудинг из тапиоки, и периодически встряхивал беднягу так, что у того лязгали челюсти. Мальчишка был в одежде цвета «Демонических принцев».

— Вы имеете в виду… если меня поймают?

— ЭЙ, ТАМ, ВНИЗУ! — прогремел он. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— Да.

Ему пояснили.

— Никто меня не поймает.

Бандитская разборка, вот и все. Ничего серьезного. Какие-то сопляки-натуралы, орудовавшие на окраинах Джокертауна, посягнули на территорию «Демонических принцев». Те собрали человек пятнадцать-двадцать и двинулись в Ист-Вилледж — поучить непрошеных гостей уважать границы. Все случилось на этой площадке. Ножи, цепи, несколько пистолетов. Омерзительно.

А потом началась какая-то чертовщина — у этих натуралов оказалось с собой нечто странное.

— Ладно. Кто может бегать почти так же быстро, как Бритт?

* * *

Они остались друзьями. Том гордился своей выдержкой. Труднее всего ему пришлось, когда воспоминания еще были свежи, и первые одиннадцать месяцев они избегали друг друга. Но Байонна была в некотором роде большой деревней, у них оставалось слишком много общих знакомых, и потом, ничто не длится вечно.

— Я. Возможно, еще быстрее. — Лула слегка подпрыгнула.

— Ты? — возмутилась Бритт. — Да я обгоню тебя на одной ноге.

Возможно, то были самые тяжелые одиннадцать месяцев, которые когда-либо доводилось пережить Тому Тадбери.

— Цыпленок, я дам тебе фору в пятьдесят ярдов и обойду тебя.

Однажды ночью Барбара вдруг ни с того ни с сего позвонила ему. Том был счастлив. Он отчаянно тосковал по ней, но понимал, что ни за что не сможет ей позвонить после того, что случилось.

— Тихо, девочки! Вы что, не понимаете, что я пытаюсь спасти вас от христиан? А пока мы тратим время, они могут…

Голос у нее был такой, как будто она выпила несколько бутылок пива.

На сей раз звук был четко различим даже внутри церкви. Мы все застыли, прислушиваясь. Я увидел, как расширились глаза девушек, и почувствовал озноб. Голос толпы становился все громче — он звучал жутко и нереально, напоминая рычание огромного зверя, терзающего еще живую жертву.

— Ты ведь был моим другом, Том. Помимо всего прочего ты был моим другом, правда? Мне сейчас очень нужен друг, понимаешь? Можешь прийти ко мне?

Я огляделся вокруг:

Он купил упаковку пива и пришел. В тот день ее самую младшую сестру насмерть сбил мотоцикл. Здесь нечего было ни сказать, ни сделать, но Том сказал и сделал все обычные бессмысленные вещи, был рядом с ней и слушал ее, пока не наступил рассвет. Тогда он уложил ее в постель, а сам лег на диване.

— Дайна!

Проснулся он далеко за полдень. Над ним стояла Барбара в махровом халате и с красными заплаканными глазами.

— Спасибо тебе. — Женщина присела на краешек дивана, взяла его руку и долго держала ее, не говоря ни слова. — Я хочу, чтобы ты остался в моей жизни, — произнесла она наконец с заметным усилием. — Я не хочу, чтобы мы снова потеряли друг друга. Друзья?

Большие глаза девушки устремились на меня — ее лицо было бледным, но спокойным.

— Друзья, — ответил Том. Ему хотелось прижать ее к себе и покрыть все ее лицо поцелуями. Но он лишь чуть сжал ее пальцы. — Что бы ни случилось. Навсегда. Хорошо?

— Бегите к двери, — велел я. — Если услышите возню снаружи, быстро возвращайтесь. Если нет, приоткройте дверь и следите за толпой. Как только…

Барбара улыбнулась. Он изобразил зевок и уткнулся лицом в подушку, чтобы она не увидела его глаз.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — прервала она и понеслась по проходу, словно лань.

* * *

Я вынул ключи от машины из кармана рубашки — единственного места, куда я мог их положить, — и протянул их Луле.

— Оставайтесь на своих местах, — предупредил полицейских Черепаха.

Дважды повторять не потребовалось. Сопляк прятался внутри одной из цементных бочек, и они видели, что произошло с полицейским, который попытался сунуться на площадку, чтобы его взять. Исчез, исчез, как не было, в мгновение ока, окутанный невесть откуда взявшейся чернотой, как будто его каким-то образом… погасили.

— Все, кроме Бритт, соберитесь у задней двери в углу. — Я показал им направление. — Когда я выйду через переднюю дверь, бегите так быстро, как только сможете.

— Мы учили этих недоносков, — рассказывал «Демонический принц», — хотели показать этим уродским натуралам, как лезть в Джокертаун, мы уже покрошили их всех, как вдруг тот чернявый набросился на нас с шаром для боулинга. Мы только посмеялись над придурком: он что, решил, что мы — кегли? А он как наставил свой шар на Вокси, а шар как начал расти — прямо как живой. И тут из него полезла какая-то черная дрянь, да так быстро — что-то вроде черного света, или здоровой черной руки, или еще что, не знаю, только оно двигалось очень быстро, а потом Вокси просто взял и исчез. — Он дал петуха. — А потом этот чертов натурал сделал то же самое с Бритвой и с Упырем. Тогда Иа подстрелил его, и он чуть не выронил шар — похоже, Иа попал ему в плечо, но потом он и с Иа сделал то же самое. Против такой штуковины не попрешь.

Я объяснил им, где припарковал свой «кадиллак», как туда добраться, оставаясь незаметными примерно первую сотню футов, но четко видимыми следующие две сотни.

Панцирь проплыл над оградой площадки медленно и бесшумно.

— Лула, вы побежите первой. Когда доберетесь до «кадиллака», заведете его и прогудите пару раз, чтобы отставшие знали, куда бежать. Вы, Бритт, подойдете со мной к передней двери, выпустите меня, запрете дверь и присоединитесь к остальным.

* * *

Она кивнула.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — призналась Барбара. — Кое-что важное. — Ее палец выводил узоры на запотевшем стекле бокала. Она подняла на него голубые глаза, ясные и бесстрашные, как будто бросала ему вызов. — Он сделал мне предложение.

— Конечно, они вас значительно обгонят, и я не знаю, что может произойти через несколько секунд. Поэтому, если не хотите, не запирайте дверь. Думаю, я смогу запереть ее сам и выбросить ключ…

— И что ты ответила? — спросил Том старательно ровным голосом.

— Ответила, что подумаю. Потому я и хотела тебя увидеть, поговорить с тобой.

Бритт выглядела бледнее обычного — ее кожа и так была белой как молоко (и гладкой, как сливки, что следовало отметить в первую очередь). Но она мотнула головой.

Том махнул рукой официанту, чтобы тот принес еще пива.

— Это тебе решать. Жаль, конечно, что ты не познакомила меня с этим парнем, но, судя по тому, что ты о нем рассказывала, он очень даже ничего.

— Я сделаю это.

— Он разведен, — сказала она.

— Спасибо. Сейчас не время объяснять почему, но мне было бы трудно с этим управиться. Еще одна вещь, Лула. Когда вы заведете «кадиллак», не ждите меня, если только для вас не будет очевидно, что торопиться незачем.

— Сейчас все разведены, — пожал плечами Том, забирая у подошедшего официанта свой бокал.

— Думаете, они погонятся за нами? — спросила она.

— Кроме тебя и меня, — улыбнулась Барбара.

— Возможно. Во всяком случае, Фестус их к этому подстрекает.