— Что с вами случилось? Это на вас пятна крови?

Он кивнул при этом на мой правый бок. Я снял куртку, демонстрируя красные подтеки на рубашке и штанах.

— Угу, — сказал я. — Это кровь, но у меня остался практически полный бак. Со мной все в порядке, кровотечение прекратилось. — И я показал пальцем на Романеля. — А вот пациент.

Доктор Мидленд скосил голову на одно плечо, очевидно, заметив дырки в моей рубашке.

— Это случилось в связи с… с тем, что произошло с пациентом?

— Вот именно, — ответил я. — Доктор Энсон, наверное, упомянул, что пациента зовут Клод Романель. Он нанял меня для одного дела, которое я еще не закончил. Когда я разыскал мистера Романеля, мне пришлось приложить усилие, чтобы забрать его от людей, которые обработали его вот таким образом.

— Гм… Вашу рану я посмотрю позже.

Он подошел к стулу, на котором сидел Романель, поставил свой чемоданчик на пол и открыл его. Следующие две минуты доктор занимался пациентом, время от времени обращаясь ко мне, но ни разу не взглянув на меня. Он измерил Романелю температуру, потом обмотал его предплечье манжетой для измерения кровяного давления и начал закачивать воздух маленькой грушей. После чего стетоскопом послушал его сердце и легкие.

А я наконец сунул свой «смит-и-вессон» назад в кобуру и сказал:

— Большое спасибо вам, доктор, за то, что вы пришли. Разумеется, я заплачу…

— Ничего вы мне не заплатите. Я не стал бы делать это за деньги.

Произнеся эти слова, он спрятал прибор для измерения давления и стетоскоп в свой чемоданчик и достал те штуки, которые я принял за металлические трубочки. За считанные секунды он соорудил из них треногу метра полтора высотой с выступающим крючком на самом верху. Когда он подвесил к крючку пластиковый мешочек с жидкостью янтарного цвета, я узнал аппарат, какие часто видел в больницах и которые служат для перекачивания жидкости в иглу, воткнутую в руку больного.

Доктор Мидленд протер смоченной спиртом ватой левую руку Романеля и, извлекая из стеклянной пробирки иглу для подкожного вливания, заметил:

— Температура и кровяное давление мистера Романеля ниже нормы, но ничего серьезного. Хотя отделали его ужасно.

— По-моему, они едва не прикончили его. Я думал, он на последнем издыхании, когда…

В первый раз с того момента, как он занялся своим пациентом, доктор Мидленд посмотрел на меня. И это был не просто взгляд, а взгляд пристальный. Покачивая головой и не спуская с меня горящих глаз, он быстро заговорил:

— Мистер Романель скоро поправится, мистер Скотт. У него ничего серьезного. Он получил физические и неврологические травмы, но, к счастью, не произошло никаких необратимых изменений. Очень скоро он придет в норму.

Он почти выплюнул в меня эти слова, и его карие глаза делались все темнее в продолжение этой речи. Вот тогда-то я понял, что Барри Мидленд — не просто знающий врач, но чертовски хороший врач, и все такое прочее, о чем говорил мне Пол Энсон.

Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем соваться со своим комментарием по поводу состояния Романеля. Ведь сам Пол, бывший здесь в Аризоне, в Маунтин Шэдоуз Ризорт в связи с одним серьезным случаем, сказал мне очень важную вещь, о которой я совершенно позабыл. Каждый человек, даже здоровый, во многом зависит от мнения, даже невысказанного, окружающих его людей. Но человек больной, так сказать, «пациент», особенно находящийся в обезличенной больничной обстановке, изолированный от мира, ослабленный, лишенный сопротивляемости хирургическим и прочим вмешательствам, становится сверхвнушаемым. Заставьте его поверить, что ему будет лучше, и у него появятся шансы; но убедите его, что надежды мало, что у него болезнь, именуемая «неизлечимой», то есть что лечащий его меднолобый врач ни черта не смыслит в своем деле, — и он наверняка окочурится раньше срока, что блестящим образом подтвердит преступный диагноз.

Но больше всего меня поразило в словах Пола в прошлый раз — между прочим, тогда я был этим самым пациентом — то, что даже будучи без сознания, в сонном состоянии или в глубокой коме, пациент слышит все — все вздохи, «охи» и «ахи», наподобие «Черт, посмотри-ка на эту гадость рядом с его печенью», «У моего приятеля было то же самое, и он умер через три дня, бедолага» или «Я думал, что он уже скопытился». Может быть, его сознание и не слышит эти слова, но какая-то постоянно бодрствующая часть его внутреннего «я» фиксирует их более полно и более точно, нежели электронная память, и нередко происходит утечка этой информации в сознание, производя поистине разрушительное действие. То же самое происходит, когда комментарии делает такой врач, как Барри Мидленд, но эффект при этом получается просто волшебный.

Я с возрастающим интересом наблюдал, как доктор Мидленд вталкивает иглу в вену на руке Романеля, убирает зажим с пластиковой трубочки и регулирует струйку жидкости.

— Вы можете сказать мне, доктор, что это за жидкость? — поинтересовался я.

— Разумеется. — Он снова взглянул на меня и почти улыбнулся. — Я не из тех эскулапов, которые полагают, что больному пойдет на пользу, если он будет в неведении относительно магических манипуляций своего врача. — В этом месте он улыбнулся по-настоящему. — Я велел своей медсестре приготовить раствор № 4 заранее. Основой его служит обычная лактированная инъекция Рингера — главным образом вода и электролиты, к сожалению, остальные компоненты малоэффективны. Я считаю, что введение жидкостей в кровеносную систему больного — это лучший из имеющихся способов обеспечить питательную поддержку, чтобы восстановить его энергию, укрепить лимфатические узлы, нервные окончания и клетки, помочь ему подняться на нога.

— Вы все больше впечатляете меня, док… доктор.

— Пусть будет «док», мистер Скотт. — Он дотронулся пальцем до мешочка с раствором № 4. — Первым делом — и это самое важное — я добавил к этой настойке Рингера несколько граммов бессульфитного аскорбата, то есть витамин С, пригодный для внутривенного вливания. Во всех случаях инфекции, токсемии, шока, физического увечья или травмы, например, при хирургических операциях, врач должен давать больному аскорбат, хотя бы в больших оральных дозах, но предпочтительнее в виде внутривенного вливания, если состояние тяжелое или прогноз неутешителен.

— Аскорбат. Не слишком ли мудреное словечко для элементарного, всем известного витамина С? — спросил я, подмигнув Мидленду.

— Вы хотели сказать, элементарного, всем известного, волшебного витамина С. Его прием должен быть самым повседневным делом, особенно в больницах и хирургических отделениях. Как это ни печально, большинство врачей просто-напросто игнорируют это исключительно эффективное и безвредное лекарство, хотя их пренебрежение часто приводит к затяжке болезни или даже к смерти пациента.

— К смерти пациента? Не слишком ли сильно сказано, док? Вы не перехлестываете?

— Нисколько. — Он сердито посмотрел на меня, точно так же, как минуту назад. — Любой врач, но прежде всего любой хирург или онколог, который не прописывает аскорбат своему, как говорят, «гипоаскорбомичному» больному, должен считаться виновным — и он действительно виновен — в преступной небрежности и медицинском невежестве.

— Пол говорил мне, что вы — особый случай, — заметил я.

— Но я начинаю подозревать, что он не сказал и половины правды. — Я усмехнулся, а доктор снова подарил мне улыбку.

— Что еще имеется в этой похлебке? — спросил я. — Разжиженные ребрышки с картофелем?

— Не совсем. Еще есть кальций и калий, плюс приправа из цинка и магния, главным образом в виде оротатов и аспаратов. Витамин А в эмульсии, летрил, небольшое количество диметилсульфоксида или ДМС. Мы подпитаем нервные комплексы, поддержим иммунную систему, восстановим электролитический баланс, нарушенный грубым и чрезмерным электрическим вмешательством.

Объясняя всю эту кухню, Мидленд приготовил другой шприц для подкожного вливания, наполнил его раствором из двух разных пузырьков, затем вставил в него новую стерильную иглу. Но он вонзил ее не в тело Романеля, а в участок пластикового трубопровода между мешочком № 4 и иглой, которая уже торчала в левой руке Романеля. Медленно надавил на шток, посылая содержимое шприца в трубопровод, откуда оно практически мгновенно попало в иглу и затем в кровеносную систему.

— Пентотал, — прокомментировал доктор Мидленд, не дожидаясь моего вопроса.

— Пентотал натрия? Что-то вроде «сыворотки истины»?

— То же самое. Она полностью расслабит мистера Романеля, все мышцы его тела; кстати, в нем есть и другой компонент: анектин, производное яда «кураре». Эти составы попутно блокируют нормальное питание мозговых клеток. Но позже я закапаю пациенту под язык несколько капель гомеопатического ацетилхолина, который восстановит нормальное питание.

— Как раз это я и хотел сказать, — заметил я.

Он улыбнулся. В самом деле, этот парень — что надо.

Доктор Мидленд объяснил мне, что возможно придется потратить еще час на вливание раствора № 4 в вену Романеля, хотя он уже вливает его с такой скоростью, что позже это может вызвать у пациента очень болезненные ощущения. Но поскольку он не уйдет, пока не сделает свое дело, у него будет время осмотреть и меня. Через четверть часа он дезинфицировал и перевязывал мою рану на правом боку, а также заменил любительскую повязку из тряпки и клейкой ленты, которую прошлой ночью я наложил на свое левое плечо. Неужели это было только прошлой ночью? Мне показалось, что прошла целая неделя.

Закончив, Мидленд сказал:

— Насколько я понимаю, вы совсем не врач.

Я ухмыльнулся и ответил:

— А вы самый настоящий, насколько я понимаю.

Он наложил последний штрих в виде ленты на мою наплечную повязку со словами:

— Те же ребята, что пустили вам кровь последний раз?

— Приблизительно те же.

— Я сделаю вам укол, если хотите. Граммов пять этого волшебного аскорбата натрия и еще кое-что.

— Годится. Вливайте все, что у вас имеется. Хотя… я могу проглотить это?

Он улыбнулся, порылся в своем чемоданчике, извлек оттуда необъятных размеров пластиковый шприц и начал наполнять его какой-то гадостью из одного большого и нескольких мелких пузырьков.

— Нельзя ли просто проглотить все это? — снова поинтересовался я.

Когда он вставил в шприц жуткую, острую и отвратительную иглу, я начал:

— Может, не надо, доктор… Получить пулю — это одно дело, а вот когда в тебя засадят такую иглищу…

— Только не говорите мне, что вы испугались маленькой иголки, мистер Скотт.

— Это совсем не маленькая иголка. Я видел, как самурайские воины отрывали головы и меньшими…

Он протер тампоном участок на моей коже и стал подносить свой острый инструмент все ближе и ближе к пульсирующей вене на моей руке.

— О-ох! — вырвалось у меня. — Послушайте, я передумал…

— Представьте себе, что это пистолет, — сказал он.

— Не могу… Ой! Мне больно, дядя.

Он изобразил на лице широкую улыбку, какой славятся доктора, и большим пальцем начал медленно нажимать на шток.

— Слишком больно, — сказал я.

— Гым-гом-гум, — промычал он.

Процедура заняла две утомительных минуты, но к тому времени, когда он вытащил свою иглу и прижал к месту укола маленький тампон, я почувствовал себя лучше. Во всяком случае, не было во мне противной слабости.

— Это предотвратит инфекцию и поможет вам веселее смотреть на жизнь, — сказал Мидленд. — Тем более, если в ваши планы входят какие-нибудь передвижения.

— Естественно, входят. Даже прямо сейчас, если не возражаете.

Он покачал головой, а я продолжил:

— Мне надо отлучиться на полчаса или на час. Но уйти я смогу только при условии, что вы будете находиться здесь с мистером Романелем. Во всяком случае, пока ему не будет лучше.

— Мистер Романель очень скоро поправится.

— Вы… — Я остановился и продолжал совсем тихо, глотая слова: — Вы уверены?

— Я в этом совершенно уверен, — сказал он обычным тоном и достаточно громко, чтобы слышал Романель, если он мог слышать. И я так и не понял, для кого предназначался этот ответ: для меня или для моего пациента.

Но я сказал так:

— Прекрасно. Я в этом не сомневался. — И пошел к двери.

Доктор Мидленд остановил меня.

— Вы уже уходите? Уходите… куда?

— Угу, ухожу в пески палящей пустыни, на холодные грязные улицы… Ну и что?

Он снял с себя свой коричневый пиджак и протянул мне.

— Вам лучше надеть вот это. Без этого вы будете смотреться как убийца с топором. Или жертва.

Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но промолчал: он был совершенно прав. Пятна крови на моих штанах и особенно на футболке бросятся в глаза всякому, кто мне встретится. В сущности одна из причин, почему мне надо было выйти, заключалась в том, чтобы вернуться в Реджистри и купить себе одежду, которая не будет выглядеть рабочим халатом мясника. Кроме того, я хотел снова увидеть Спри. Я очень-очень хотел увидеть мою прелестную Спри.

— Спасибо, доктор, — сказал я. — Это пригодится.

Пригодится, подумал я, но я если надену этот пиджак, он расползется по швам.

— Но если в вас снова начнут стрелять, быстрее стаскивайте его, пока не пошла кровь. Я очень люблю этот костюм.

— Обязательно, — кивнул я. — А если успею написать завещание, я оставлю вам весь свой гардероб.

Он улыбнулся без особого энтузиазма, и я ушел.

Первым делом мне надо было отделаться от машины Энди Фостера. Альда Чимаррон и дюжина его мордоворотов несомненно знают этот красный «субару». Я не мог припарковать его на той стоянке, где обещал Энди, пока на мне были испачканные кровью повязки. Это дело могло подождать, и я, проехав еще полмили, остановился, вышел и, оглянувшись по сторонам, влез в «форд» — новенький синий «таурус».

Никто не завопил «Держи вора!», когда я отъезжал, но предвкушение этого вопля заставило меня поежиться и ощутить легкий озноб. Я начинал чувствовать себя преступником. Ну что ж, в каком-то смысле я был им — все зависит от того, под каким углом на это посмотреть. Я решил заплатить штраф, если удастся, тому парню, чье имя было на водительском удостоверении в бардачке «тауруса», но у меня возникло предчувствие, что он не совсем поймет мою точку зрения на этот предмет — я имею в виду поговорку о том, что иногда цель оправдывает средства. Впрочем, несмотря на многочисленные возражения, так оно и есть.

Я остановился перед Реджистри Ризорт, прошел несколько метров до виллы 333, осторожненько постучал несколько раз, и сразу после этого из-за двери послышалось: «Эй? Это ты? Это ты, м… Билл?»

Должно быть, я волновался за нее больше, чем отдавал себе в этом отчет; и это беспокойство, смешанное с тревогой, было даже сильнее, чем обычное влечение и подавляемое желание заключить в объятия мою Спри, прелестную, сладкоголосую, нежнотелую Спри, потому что меня самого поразила теплая волна облегчения с примесью внезапно вспыхнувшей радости, которая окатила меня, когда я услышал ее голосок, и я так и не сумел разобраться в чувствах, испытанных мною в тот момент. Я просто позволил им просочиться в прежде недоступные трещинки и щелки в моей броне.

— Это я, тот самый старина Билл, который обнял тебя на прощанье сегодня утром, А теперь явился с приветом. — Я сделал паузу и закончил: — Ты меня впустишь?

Послышалось металлическое «клик-клак», дверь распахнулась, и Спри предстала передо мной улыбающаяся, протягивая ко мне обе руки; она стояла неподвижно, но все равно приближалась, потому что я не стоял на месте — я двигался к ней довольно порывисто. Все происходило очень просто, механически и естественно. Я обнял ее за плечи, почувствовал, как ее руки нежно скользнули по моей груди, ее ладони крепко прижались к моей спине, а ее немыслимая, волшебная, ее сногсшибательная мордашка приблизилась к моему лицу. Я склонился к ней, и наши губы соединились — робко, испытующе, как незнакомые люди при первой встрече, которые вначале присматриваются друг к другу, а затем приветливо улыбаются.

Я не знаю, как долго это продолжалось, да и кто может сказать сколько? Несколько секунд, минуту, день? Но ее губы, язык, весь рот, ее потрясающие груди и упругие бедра, ее жаркие чресла и что еще там пылало у нее внутри, все это стало частью меня, моим продолжением, чем-то родным и давным-давно знакомым.

Не отпуская меня из кольца своих рук, она еще теснее прижалась ко мне извивающимся, податливым телом, и одна ее рука нечаянно задела повязку, которую только что наложил доктор Мидленд прямо на свежую рану.

Я невольно отшатнулся, выдохнув из себя слабый стон, что-то вроде «О-о-х!»

Спри подняла на меня вмиг покрасневшее лицо, потом погладила это место, нащупала повязку и, опустив взгляд, вскрикнула испуганно:

— О Господи! Что… что с тобой случилось?

— Ничего, — ответил я. — Ничего особенного. А где мой пиджачок? Я имею в виду пиджачок доктора? Он же прибьет меня и никогда больше мне не поверит, если… Ага, вот он где.

Он валялся на полу возле стула. Видимо, я просто уронил его.

Спри отошла назад и, прижав одну руку к груди, продолжала расширенными глазами смотреть на мои испачканные кровью рубашку и брюки, как обычно женщины смотрят на что-нибудь уродливое.

— Все в порядке, — бодро сказал я. — Один тип стрелял в меня. Но только чуть-чуть поцарапал. И не о чем тут говорить.

— Но здесь слишком много крови.

— Только потому, что у меня ее слишком много, дорогая. Или, вернее, было слишком много. Теперь в самый раз. Теперь я чувствую себя гораздо лучше. А то лишняя кровь сводила меня с ума.

Она впилась в меня своими большими, таинственно блестевшими зелеными глазами, покачала головой и улыбнулась. Это была слабая улыбка. Я хочу сказать, слабоватая для ее возможностей, не на всю катушку. И все же на какой-то момент мне показалось, что если я не буду на нее смотреть, я потеряю меньше жизненных флюидов. И я подумал, что в улыбке Спри, вернее, в том, как она на меня действует, есть что-то магическое, какое-то смутное напоминание об Андромеде, Орионе и обо всем таком прочем.

— Значит, ты невезучий, — заметила она. — Ведь тот тип вообще мог в тебя не попасть.

— Ну, это был бы полнейший нонсенс, — сказал я. — Хватит об этом, а теперь привет, солнышко.

— И тебе привет. Давай, выкладывай все.

— Я нашел твоего папашу.

Молчание длилось две или три долгих секунды. После чего последовал лаконичный вопрос: «Где?..»

— Он… — Быстренько прикинув, что к чему, я решил не миндальничать с ней. И рассказал Спри, как нашел ее отца, о том, что произошло после, правда, не назвав мотель, где его оставил, и закончил так: — теперь он в безопасности. Но учитывая то, как с ним обращались те ребята, мне пока не удалось поболтать с твоим отцом.

— Боже мой, это ужасно…

Она остановилась, подошла к дивану и уселась на него.

— Он так ничего и не сказал? Ни одного слова?

— Ни одного.

— Ты говоришь, с ним сейчас врач?

— Да. И он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Вообще-то я оптимист, и мне надо возвращаться. Я заскочил только переодеться. Конечно, я надеялся заодно увидеться с тобой.

Она загадочно улыбнулась.

— В какой-то степени ты увиделся.

Это был вызов, но я знал, что задерживаться мне никак нельзя, и направился наверх в спальню. Пять минут спустя, прополоскав свои кости под душем, я натянул бледно-зеленые слаксы и обтягивающую футболку, добавил к этому наряду пару тяжелых башмаков из цветной кордовской кожи, куртку кремово-бежевого цвета и спустился вниз.

Спри по-прежнему сидела на диване.

— Я смотрела все теленовости в одиннадцать тридцать и в полдень. Там упоминали папу и то, что случилось прошлой ночью. Обо мне не было сказано ни слова, о тебе тоже, Шелл. Но ведь не может такого быть, чтобы они о нас не знали… не знали о том, что мы здесь?

— Может, пока не знают. Но ситуация быстро может измениться. Многое зависит от того, что взбредет в голову Альде Чимаррону. Разумеется, он не выложит, что держал Романеля в качестве пленника. Так что мы можем пока не дергаться. Когда будет следующая сводка новостей?

— В пять. Я обязательно посмотрю.

— Я все время думал, не позвонить ли мне самому в полицию, чтобы обеспечить юридическую защиту твоему старику. Ну и тебе, конечно. Но решил, что сначала надо поговорить с ним, выяснить кое-что, что мне еще неизвестно и что не кажется мне утешительным на данный момент.

— Тебе придется рассказать полицейским о прошлой ночи? О том, что ты стрелял в человека?

— Радость моя, мне придется рассказать им очень многое. Если ничего не изменится, полиция будет продолжать подозревать твоего отца в убийстве Китса. И мне придется объяснить им все, как есть, ну, и, соответственно, ответить на кучу других вопросов. Вот это и будет связывать мне руки в течение ближайших нескольких часов. Может, даже дней. Так что пока я не могу рисковать.

Перед уходом я оставил автоматический кольт на полке в шкафу, но под курткой у меня была моя родная кобура, отделанная перламутром, а в ней неродной мне «смит-и-вессон» 38-го калибра, полностью заряженный. Пиджак доктора Мидленда я повесил на руку.

— Ну… — начал я.

— Думаю, тебе пора уходить.

— Угу. Я позвоню тебе, как только смогу.

— Позвони, Шелл. Все-таки это… успокаивает.

— Может быть, все проблемы разрешатся совсем скоро, и мы сможем немного расслабиться. Может, твой старик придет в себя, когда я вернусь к нему. Может, худшее уже позади, Спри.

— Конечно, — кивнула девушка.

И мне показалось, что она в это не верила.

Впрочем, я тоже.

Я опять припарковался позади мотеля, обошел его и негромко постучал в дверь комнаты, из которой вышел сорок минут назад. Через несколько секунд выглянул доктор Мидленд, потом открыл дверь шире. Я вошел и, возвращая ему его коричневый пиджак, произнес:

— Спасибо за маскарадный костюм. Как дела у Романеля? — Во всяком случае, я начал этот вопрос, но дошел только до имени своего клиента: — «Как дела у…»

Потому что в комнате послышался чей-то сильный вибрирующий голос. И хозяин этого голоса произнес следующие слова:

— Либо ты взял эту идиотскую башку напрокат в антикварной лавочке, либо ты и есть Шелл Скотт.

Глава 18

Я резко повернул голову и увидел Клода Романеля, все еще сидевшего на стуле, где он сидел до моего ухода, только теперь он держал спину прямо, слегка подавшись вперед; одна рука лежала на колене, и он смотрел на меня с полуулыбкой на лице.

Моя реакция явно запоздала. Всего лишь на несколько секунд, возможно, это было связано с тем, что сам голос и ироничный тон были мне незнакомы, пережитые волнения и недоверчивость что-то сдвинули у меня в мозгах. Но я хмуро взглянул на него и сказал:

— Послушайте, Романель, если вы намекаете на… — и осекся.

И только тут до меня дошло.

А когда дошло, я испытал настоящий шок, который свел судорогой мои мышцы и скрутил в узел нервы. Несомненно, это был Клод Романель, который смотрел на меня, разговаривал со мной. Куда подевался тот слюнявый идиот, которого я здесь оставил около часа тому назад?

Доктору Мидленду потребовалось две или три минуты, чтобы вернуть меня к действительности: может быть, потому так быстро, что Романель заикался. Мидленд объяснил, что, по его мнению, электрошок на время парализовал или вырубил ту часть мозга, которая управляет речью, поэтому, хотя Романель мог соображать, что он хочет сказать, и мог, по крайней мере периодически, мыслить с достаточной четкостью, его голова еще была не в состоянии заставить язык и голосовые связки правильно составить слова и донести их до слушателя.

— Разумеется, была поражена не только эта часть, но и весь мозг, — продолжал доктор. — К счастью, это не было необратимо и могло быть гораздо хуже.

— Вот именно: я ни хрена не мог сказать и половину времени не мог шевелить мозгами. — Это опять в разговор вступил Романель. — Зато я кое-что соображал и кое-что помню; помню, как ты, Скотт, завернул меня в какую-то вонючую тряпку и бросил в машину, да еще чуть не раздавил и не вытряс из меня всю душу. Черт побери, я подумал, что ты — враг и пашешь на Чимаррона. Или на нацистов…

— Может, хватит об этом? — спросил я. — По вашему получается, что я должен был постепенно вытаскивать вас из этой больницы и аккуратно обращаться с вашими немощными телесами, чтобы Чимаррон имел возможность пристрелить нас обоих несколько раз. Я также понимаю…

— Пристрелить? — прервал он меня. — Значит, в вас стреляли?

— Сегодня всего один раз. Конечно, это вас разочарует…

В этот момент в беседу вступил доктор Мидленд.

— Мистер Скотт получил неглубокую рану, которую я обработал и перевязал. Но рана была явно огнестрельная.

Романель как будто несколько озадачился. Но сказал только:

— М-да. Это было… очень любезно с вашей стороны, Скотт.

— Вы не хотите его послушать? — обратился я к Мидленду. — По-моему, ему не очень хорошо.

Но потом я снова посмотрел на Клода Романеля, приятно удивляясь происшедшей в нем перемене. Я знал, что ему пятьдесят восемь лет, но несмотря на все, что недавно выпало на его долю, он выглядел на пять и даже на десять лет моложе. У него были грубоватые черты лица, длинный нос, широкие брови, подчеркивающие узкий лоб, и голова, сплошь покрытая темными жесткими волосами с седым отливом. В нем было что-то демоническое, и я отметил это еще в первый раз, когда увидел его фотографию, однако в принципе он был очень даже привлекателен. А кое-кто мог признать Романеля красавцем.

Я повернулся к доктору, который сложил свои вещи и собирался уходить.

— Когда он выбрался из… из состояния, в котором я его оставил?

— Минут за десять до вашего возвращения, — ответил Мидленд. — И совсем неожиданно, как я и предполагал.

— Он что-то закапал мне в глотку — и бац! — у меня в черепе как будто включился свет.

На этот раз доктор прервал своего пациента, и, очевидно, это уже случалось в течение тех десяти минут, пока я отсутствовал.

— Я уже говорил вам, Скотт, что в свое время я угощу его гомеопатическим ацетилхолином, который восстановит нормальный обмен электрическими импульсами между мозговыми клетками. Когда я накапал этих капель мистеру Романелю под язык, он отреагировал почти мгновенно и исключительно положительно.

— Хотел бы я видеть это, — пробурчал я. — Только вряд ли бы поверил.

Доктор улыбнулся.

— Наверное, не поверили бы. Результаты приема правильно подобранного гомеопатического лекарства иногда — конечно, иногда, и это зависит от тяжести симптомов, а не от их продолжительности, — так вот эти результаты иногда наступают настолько быстро, и они настолько очевидны, что для непосвященных кажутся сверхъестественными. — Его улыбка стала шире. — Даже для большинства медиков.

— Док собирается вылечить меня от рака, — гордо заметил Романель.

Мидленд поморщился и косо взглянул на Романеля.

— Я же просил вас не говорить об этом, — процедил он.

— Ну, я забыл. Наверное, от этого высокого напряжения, которое пропустили через мою башку…

— Больше не забывайте, пожалуйста. — Мидленд посмотрел на меня по-прежнему недовольно. — Я сказал мистеру Романелю, что посмотрю его, если он хочет, и попытаюсь укрепить его иммунную систему, сбалансировать химический состав его организма и восстановить жизненную энергию, необходимую для его выздоровления. Иногда в таких случаях — вообще-то, не иногда, а как правило, — организм сам избавляется от вредных клеток, сам восполняет дефицит и доводит больного до нормального состояния.

— Какого черта, док, у меня же рак желудка, и метаста…

Мидленд, проигнорировав Романеля, продолжал смотреть на меня.

— Если возможно, мистер Скотт, напомните мистеру Романелю, когда я уйду, что я даже не буду пробовать лечить его рак и что такую фразу употребил не я, а он. Никто и нигде не лечит рак. Некоторые врачи, причем очень немногие, улучшают состояние и укрепляют силы больного даже при той или иной форме злокачественной опухоли. Но единственными разрешенными методами борьбы с раком, по крайней мере, в нашей стране, являются следующие: кромсать под видом хирургии, жечь посредством облучения и травить химиотерапией, но, к сожалению, это не помогает. Эти методы имеют дело с симптомами, а не с причиной, поэтому никогда не дают результатов. И опять, к сожалению, эти одобренные методы редко убивают рак, но зато часто убивают больного. Более щадящие методы, то есть все прочие, запрещены в Соединенных Штатах, даже если они приводят к результатам, намного лучшим, чем ортодоксальное лечение.

В конце он пробормотал что-то почти нечленораздельное. Мне показалось, что это прозвучало как «особенно, если приводят», но я не был уверен.

Потом доктор Мидленд, пристально глядя на Романеля с выражением, которое можно было назвать полуулыбкой, быстро проговорил:

— Надеюсь, вы тоже слышали. В таком случае, надеюсь и на то, что вы больше никогда не скажете, что я могу вылечить вашу болезнь каким-то иным способом, кроме хирургии, облучения, химиотерапии, или еще замучив вас заживо в африканском муравейнике, если только вы не хотите, чтобы я потерял свою лицензию на медицинскую практику или чтобы меня не арестовали и не посадили в тюрьму, как некоторых моих строптивых коллег.

Он сделал паузу, вздохнул и продолжал:

— Теперь вам ничто не мешает поправиться, мистер Романель, даже без моего вмешательства. Только ни о чем не думайте и побольше отдыхайте. Что же касается вашего… несварения желудка, запишитесь на прием у моей секретарши, если хотите подлечиться. — Потом, взглянув на меня, добавил: — А вам всего хорошего, мистер Скотт. Когда увидите Пола, передайте ему привет.

— И не только привет, доктор Мидленд. А вы уверены, что я не должен заплатить за…

— Ни в коем случае, — покачал он головой. — Только… никогда больше не обращайтесь ко мне с такими проблемами. — Он помедлил и закончил: — Кроме помощи, которую я оказал мистеру Романелю и которая не совсем укладывается в рамки традиционной медицины, я также обработал огнестрельную рану. Вашу, мистер Скотт. Вы понимаете, что мне придется сообщить об этом, хотя я могу подождать с этим до завтра, если это вам поможет.

— Поможет. Еще раз спасибо.

— Тогда я сделаю это завтра, — и он пожал плечами, — раз уж я нарушил сегодня все медицинские правила, кроме клятвы Гиппократа.

Когда он ушел, я закрыл за ним дверь, потом придвинул стул к Романелю и сказал ему:

— Теперь вы можете говорить, так что выкладывайте. И ничего не пропускайте.

Он пристально посмотрел на меня и сдержанно заметил:

— Прежде всего о деле, Скотт. Я нанял вас для того, чтобы вы нашли мою дочь и доставили ее ко мне. Вы ее нашли?

Я потряс головой. Я все еще не мог привыкнуть к почти волшебному превращению своего клиента. Менее чем за час, он прошел стадию от состояния, близкого к растительному, до своей прежней сквалыжности старого чудака. И он, наверняка, не знал, что произошло за последние два дня, за исключением того, что происходило с ним.

— Да, нашел, — ответил я. — Она здесь, в Аризоне, и в надежном безопасном месте. Когда я представлю вас друг другу, моя миссия закончится. Но остается парочка проблем, которые мне хотелось бы решить в первую очередь. И несколько вопросов к вам.

— Так вы ее нашли? Она действительно здесь? Как она… как она выглядит, Скотт?

— Я уже сказал, с ней все в порядке. Она очаровательна. Да, это яркая, красивая молодая женщина. Ваша малышка Спри стала взрослой, мистер Романель, и она просто великолепна.

— Когда я ее увижу?

— Когда это не будет грозить всем нам смертью. — Я наклонился к нему и быстро заговорил: — Чуть раньше, когда вы сказали «Прежде всего о деле», я подумал, что вы расскажете о том, как вы довольны, что я вытащил вас из лап Чимаррона, Блисса и ковбоя. До того, как они засунули ваш мозг в бутылку и поставили на полку рядом с другими образцами патологии. Неужели я так глубоко ошибся?

Он ухмыльнулся. Мои слова его явно развеселили и даже доставили ему удовольствие.

— Черт побери мои старые кости, Скотт, мне нравится ваш стиль. Должно быть, вы такой же непростой мужик, как я сам. Ну так вот… по некоторым причинам мне всегда было дьявольски неприятно выражать благодарность — кому бы то ни было и за что бы то ни было. Маленькое пятнышко на моем безупречном характере. Но на этот раз спасибо. Да. Спасибо за то, что вырвали меня из пасти Альды, Блисса и Гроудера, хотя при этом вас едва не шлепнули. — Он помолчал и закончил: — Теперь вы знаете, что представляет собой эта троица, да?

— Теперь мне известны не только их имена, Романель. И я надеюсь узнать еще больше, когда вы перестанете тянуть кота за хвост. Так что начинайте с чего хотите, с чего вам будет удобнее. Главное — начать.

— Совершенно справедливо, — кивнул он. — Итак, когда я в понедельник разговаривал с вами по телефону, я был в больнице. На следующий день выписался, в тот же вечер приехал домой, а они меня там уже ждали. — Он склонил голову на бок. — Это было во вторник вечером. Какой сегодня день?

— Четверг. Кто там был?

— Джей Гроудер и Фред Китс. Фред врезал мне по черепу. Хотя в этом не было никакой необходимости: я бы решил все по-хорошему и не собирался убегать. Так что это было лишнее, и за это кто-нибудь прикончит этого вонючего ублюдка.

— Я уже это сделал, — заметил я.

— Что? Что вы сделали?

Когда я, разговаривая с Энди Фостером, сделал вид, будто знаю очень много, это помогло мне выдоить из него информацию, которую иначе я бы не получил. Клод Романель был совсем другой породы, но я решил, что тем более надо дать ему понять с самого начала, что я знаю гораздо больше, чем он думает. Конечно, он был моим клиентом, однако у меня возникло подозрение, что он может избавить меня от некоторых фактов, если только почувствует, что я хлопаю ушами. А я ничего не хотел упустить, поэтому сразу вывалил на него всю правду.

— Я стрелял в Китта и пришил его прошлой ночью в вашем доме. Там он находился, между прочим, вместе с доктором Блиссом и представился мистером Романелем, в его бумажнике было ваше водительское удостоверение. Я его нашел после того, как уконтрил его.

Теперь Романель был весь внимание. Его большие глаза, такие же как у Спри, только карие, непрестанно сверлили меня, когда я продолжал.

— Возможно, вы хотите узнать, что на прошлой неделе в вас стрелял ковбой, то бишь Джей Гроудер. С ним был Энди Фостер, но Энди специально палил мимо. Может, вы захотите отблагодарить его в ближайшие дни.

— Как же, черт побери…

— Токер погиб случайно. Я не знаю…

— Он погиб? Боже мой…

— …известна ли эта махинация с «Голден Финикс», об этом я ничего не слышал, но этот трюк, наверняка, скоро выплывет наружу. Сегодня я не смотрел стоимость акций, может быть, их уже пора выбрасывать в унитаз. Сегодня, завтра, на следующей неделе — словом, скоро мы все узнаем. Хотите, я позвоню Пейну Уэбберу насчет котировки по ГФМ?

Романель глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— А вы далеко не пиджачок. Откуда вы все это выкопали?

— Это моя работа.

— И все это правда? Насчет Китса, Гроудера и… Токера?

— Чистая правда.

Он молчал как минимум минут пятнадцать, скосив глаза в левый угол комнаты. Потом опять уставился на меня.

— Скоро вся эта куча дерьма разлетится к чертовой матери, — медленно проговорил он.

— Тогда зачем вы продолжаете играть со мной в прятки, Романель? Просветите меня насчет того, что еще может быть мне неизвестно, и, возможно, на нас не полетит много брызг.

— Полагаю, вы уже поняли всю эту хитрую механику, которая заключалась в том, чтобы поднять курс акций «Финикса» с двадцати центов или около того и потом распродать их по тридцать долларов. Но только при наличии настоящего рудника с настоящим золотом, а не с кучей бумаг; это было рассчитано на три-четыре года, и это была кропотливая, но блестяще задуманная операция. Через несколько месяцев все должно было быть тип-топ. Требовался еще один сенсационный отчет о результатах проб от Токера, который, насколько я понимаю, так и не появится.

— Нет, если только Токер не обнародует его на спиритическом сеансе.

— В спиритизм я не верю… Так вот, у Альды и дока было по миллиону акций на каждого, три миллиона лежат здесь на востоке в карманах денежных и, между прочим, очень крутых ребят. Я тоже положил на кон свой миллион. Правда, моя доля не совсем узаконена, потому что я не являюсь официальным сотрудником компании, я всего лишь… консультант.

Он поерзал на своем стуле, положил ногу на ногу, кстати, он был все в том же зеленом больничном халате, в котором я увидел его впервые. Надо бы найти ему что-нибудь поприличнее, но в данный момент мне было не до мелочей.

Между тем Романель продолжал:

— Может быть, моя роль в этом деле кажется неприглядной, но я влез в это дерьмо без особой охоты. И это была не моя идея.

— Конечно.

— Это действительно так, Скотт. Вы можете мне не верить, но я расскажу вкратце предысторию, которая начиналась в Чикаго в допотопные времена, когда меня взял на крючок Дерабян и его шайка. Альда Чимаррон тогда был пацаном — дерзким, смышленым и почти таким же здоровым как сейчас. Уже тогда у него была мертвая хватка. Я провернул одно дельце или два — ничего особенного и без всякого насилия. Но тогда же… м-да, в общем, я укокошил человека. С моей стороны это была самозащита: тот мужик завелся всерьез и наехал на меня. Я никогда не носил с собой револьвер, поэтому схватил какую-то здоровенную вазу, набитую песком, что-то вроде сигаретницы, и опустил ее на его голову. Короче, раскроил ему череп.

Романель снова сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Это видели Чимаррон, молодой Дерабян и парочка других ребят. А тот тип был связан с политикой и ходил в дружках у мэра. Никого тогда не арестовали, дело так и осталось открытым — вы можете проверить. Альда и Сильван могут до сих пор свидетельствовать против меня… Срок давности не распространяется на тех, кто убивает людей пепельницей. Кроме того… — Он замялся, нахмурив брови, и добавил: — В общем, моя бывшая благоверная мегера тоже была там и все видела.

— Николь? Она присутствовала, когда вы убивали этого парня?

— Ее так звали? Я называл ее по-другому, разными именами, уже забыл какими. Хотя да, Николь… Уже тогда мы с ней были готовенькими кандидатами в психушку, и мне пришлось смываться. Я уехал на западное побережье, потом зарулил сюда в Аризону. И вот… когда здесь появился Чимаррон вместе с Дерабяном, Блиссом и другими ублюдками, они взяли меня в оборот. Сказали, что я теперь в их компании. Ну, вы знаете эти неписаные законы и соглашения, когда человеку прижимают яйца. Суть была в том, что я буду с ними дружить; они не будут раскапывать тот старый труп в Чикаго, и заодно я сделаю несколько миллиончиков. Они сказали, что им нужны мои мозги, которые, кстати, они чуть не уничтожили, и деваться мне было некуда. Альтернатива, конечно, была, но уж очень незаманчивая, потому что я знаю этих парней.

— Ладно, допустим, что у вас не было выхода. Но давайте вернемся немного назад, Романель. Назад в Аризону к «Голден Финикс» и к Токеру. Вы сказали, что вся операция должна была завершиться в ближайший месяц?

— Или еще раньше. После очередного доклада Токера цена должна была взлететь выше крыши. Давайте поговорим немного о Токере. Кто его убил?

— К этому мы еще вернемся. Мне уже известно, что вы лично занимались вместе с Токером фальшивыми отчетами, поэтому для вас в этом докладе нет никакой тайны.

Он растерянно заморгал.

— Откуда, черт вас возьми… А впрочем, неважно. С Токером не было никаких проблем, и он никогда не упрямился. Причина частично заключалась в том, что Альда заставил меня положить триста тысяч акций на подставное лицо, за которым стоял Токер. Только он мог распоряжаться этими акциями, и если бы «Финикс» довел котировку до тридцати долларов, сумма составила бы девять миллионов. Так что покойник сотрудничал с удовольствием.

— Только Токер мог распоряжаться ими?

— Ну, в общем, да… Или я, если вдруг с ним что-нибудь стрясется. Кажется, этот случай наступил.

— Как же вам удалось устроить это столь мудрым образом? Так, что об этом не знал ни Чимаррон, ни Дерабян, ни кто другой?

— Потому что я устроил это именно так, а не иначе, Скотт, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Вы что, думаете, я идиот?

— Значит, грубо говоря, вы с Чимарроном должны были выплатить Токеру несколько миллионов «баксов», в зависимости от стоимости этих акций, за парочку фальшивых отчетов. Не слишком ли велик гонорар?

— Какой же вы дотошный сукин сын, Скотт. Я рад, что вы работаете на меня. — После короткой паузы он добавил: — Вы ведь до сих пор в моей лодке?

— До сих пор.

— Лучше вам продолжать в этом духе, иначе моей заднице грозят серьезные неприятности. Ладно, поехали дальше. Итак, всем заправлял не я, а Альда, я просто помогал ему в некоторых моментах, и Альда рассчитывал после того, как все рухнет, выпустить эти триста тысяч акций на свет божий вместе с документами, удостоверяющими, что они принадлежат Токеру, таким образом создалось бы впечатление, что скорее всего он один, самостоятельно придумал эту аферу. Независимо от стоимости акций ГФМ такая куча — триста тысяч штук — заставила бы кого угодно поверить в виновность Токера. И для этого нам не надо было ничего предпринимать.

Я понимающе кивнул.

— И Токер не стал бы отпираться, верно? Или просто не смог бы?

— Я знал, что вы об этом спросите. Альда мне ничего не говорил на этот счет, но у меня складывалось впечатление, что у Токера другого выхода не было. Вы удовлетворены, Скотт? Кстати, вы не похожи на человека, который искренне работает на меня.

— Тем не менее это так, Романель. Просто я не хочу, чтобы мне оторвали голову при этом. Задавая свой вопрос, я хотел понять до конца, зачем вы заварили эту кашу с Уортингтоном и якобы хотели одним росчерком пера сделать свою дочь богатой молодой дамой, обратите, пожалуйста, внимание на оговорку «якобы». Спри и я, мы оба читали ваш документ, и внешне он выглядит… благородным. Добренький старенький папуля начинает жизнь…

— Папуля? Прошу вас…

— …с чистого листа. Только учтите, Романель, если окажется, что вы ее просто используете и даже, не дай Бог, подвергаете ее опасности ради своих паскудных махинаций, я позабуду о том, что вы мой клиент, и медленно, не торопясь, откручу вам шею, так чтобы вы слышали, как хрустят хрящи…

— Бросьте, Скотт. И не берите в голову. Я хотел и до сих пор хочу, чтобы Спри получила половину того, что мне удалось скопить за пятьдесят восемь лет, а может быть и все. Как только она подписала бумаги, которые подготовил Уортингтон, она вступила в свои права. И я не собираюсь ничего отбирать у маленькой Спри, у моей собственной дочери. Поймите своей чугунной головой, может, я был для нее не очень хорошим отцом, но она — частичка меня, плоть от плоти моей. И на всей земле нет более близкого мне человека.

— Звучит красиво. Вы меня почти убедили. Но, как вам известно, она подписала этот документ в среду вечером, следовательно… — Я остановился. — Постойте-ка. Китс и ковбой схватили вас в пятницу после обеда, за день до того, как мы с вашей дочерью появились здесь. Так откуда вы могли узнать? Разве что кто-то вам сказал.

— Никто мне не сказал. Но я знаю, что она должна была подписать. Если она этого не сделала, я погиб.

— Вы можете объяснить популярнее?

— Если Спри не подписала этот документ — кстати, это может означать, что вы не смогли доставить ее в контору Уортингтона, так что в таком случае вы примете от меня горячую благодарность, согласны? — тогда меня уже можно считать гнилым сибирским бревном, которое надо закопать под кактусом в виде удобрения, чтобы наша пустыня снова расцвела.

— Вы можете говорить проще, Романель?

— Наверное, в таком случае надо начать с того времени, когда у меня появилась такая идея, и оттуда я за ручку приведу вас в день сегодняшний.

— Прекрасно. Ну и когда у вас появилась эта идея?

— Насколько помню, она клюнула меня в одно место в тот день, когда я услышал три выстрела от Гроудера и Фостера, может, чуть позже. Или когда Гроудер зацепил меня, раз вы говорите, что Энди не стрелял.

— Он стрелял, но не в вас.

— Спасибо ему и на этом. Мне всегда нравился этот молодой черномазый пройдоха. Красивый парень… Ну так вот… я постоянно прикупал акции ГФМ, пока не набрал около семисот тысяч. Я уже говорил, что меня втянули в это дерьмо, хотя вы, наверное, не верите, и я стал искать способы выбраться из него. Мне показалось, что самое разумное в моем положении — не дергаться и в то же время пощипать немного Альду и его подельников так, чтобы они этого не заметили, во всяком случае, не так скоро. Теперь у меня два миллиона акций ГФМ…

Здесь он несколько перехлестнул, вернее, ускорил события, добавив триста тысяч акций Токера, хотя тот еще не успел остыть, к своему миллиону семистам тысяч, которые упоминались в документе Уортингтона-Романеля. У меня мелькнула мысль, что эти суммы все равно улетят в финансовую стратосферу, но ничего не сказал, а Романель продолжал после секундного колебания:

— Когда меня подстрелили и когда перед моим мысленным взором промелькнула вся моя жизнь после того, как я вышел из операционной в «Скоттсдейл Мемориал», мне стало предельно ясно и понятно, что это Чимаррон натравил на меня своих волков, чтобы забрать мои акции и положить их в свой карман. — Он снова помедлил. — Поскольку именно так было оговорено с самого начала. Вернее, где-то через месяц после передачи мне этих акций, то есть более трех лет назад.

— Странно, почему же вы пошли на это?

— По разным причинам, — вздохнул он. — Чтобы мой первоначальный пакет из миллиона акций не мог перейти к моим друзьям или родственникам, если что-нибудь со мной случится, и чтобы они не выбросили их по демпинговым ценам раньше срока, Альда дал мне подписать маленькое соглашение, где говорилось, что в своем завещании я оставлю эти акции ему, правда, звучало это так: «…все проценты по всем моим акциям, которыми я буду располагать на момент моей смерти». В общем, он так написал, и я поставил подпись.

— А вы не думали о том, что Чимаррон оторвет вам голову через неделю или две после того, как высохнут чернила под этим опусом?

— Я думал об этом как об отдаленной возможности, Скотт. Очень отдаленной, тем более в то время, когда акции стоили какие-то центы. Это во-первых, а во-вторых, мы с Альдой тогда были в хороших отношениях. Конечно, с тех пор они испортились.

— Пожалуй, что да.

— Дело в том, что эта бумажка давала мне единственную возможность получить миллион акций, причем задаром. Естественно, риск был, но я считал его минимальным. Черт побери, Скотт, вся жизнь — сплошной риск. И самое главное — результат.

— Чимаррон сам составил этот документ?

— Ну да, он не хотел втягивать в такие дела адвоката. Что оказалось ошибкой, хотя в то время ни он, ни я не осознавали этого. И он не заплатил мне за мою подпись. Ни одного доллара.

— И что? — спросил я. — Я хочу сказать: ну и что из этого?

Романель не ответил, глядя мимо меня, как будто погрузившись в размышления, или пытаясь что-то разглядеть в пространстве или во времени.

— Теперь я знаю, — медленно заговорил он, — что Альда пронюхал о моих периодических закупках дополнительных акций «Голден Финикс», поскольку он спросил меня об этом, когда они развлекались с моей головой в «Медигеник Госпитал». Но до сих пор не знаю, каким образом он это пронюхал.

— А я могу сказать каким образом, — заметил я. — Он обнаружил это, когда ребятки с биржи начали интенсивно сбрасывать акции, но покупатели, благодаря вам, не очень-то брали их.