— Да, тепло, не так ли? Пожалуйста, положите полотенца на стул. Мой муж принимает ванну. Благодарю вас. Всего доброго.

Кроме этих фраз он ничего не расслышал, дверь в спальню резко захлопнулась, и тут только до него дошло, что он сидит в каком-то оцепенении посреди ванны, почувствовал, как напряглись мышцы. Френсис не поднялась с постели; она даже не позвала его на помощь. И за это следовало возблагодарить всевышнего. Стук, видимо, ее перепугал. Он быстро вышел из ванны и, вытираясь, попробовал насвистеть легкомысленную мелодию.

Когда он вернулся в спальню, Френсис лежала на кровати и в ожидании его не отрывала глаз от дверей ванной комнаты. Рядом с ней валялся роман, она отшвырнула его, когда горничная вышла из комнаты. Он ощутил, каких усилий ей стоило непринужденно произнести фразу:

— Привет, дорогой. Освежился?

Он прилег подле нее, положил голову рядом с ней на подушку, она прошептала:

— Этот стук… Решила, что его схватили.

— Успокойся, Френсис. Я так не думаю. Успокойся, пожалуйста.

Она тихонько засмеялась, но этот смех был лишь бледным подобием ее обычного заразительного хохота. Смех делался все громче; руки у нее похолодели.

— Хватит, Френ, — прошептал он. И резко шлепнул ее по щеке. Помогло. Наконец-то она перестала хохотать. Он обнял ее за плечи, нежно сжал ее тело.

— Завтра уедем, — сказал он. — Я отвезу тебя на несколько дней в горы.

Френсис пришла в себя, устыдилась собственной слабости.

— Да, — сказала она, — никому не уступлю, сумею за себя постоять.

Ричард усмехнулся. Он такой способный, уверенный, подумала Френсис. При одном взгляде на него на душе делалось спокойнее.

— Что же, хорошо, — сказал Ричард.

Они приоделись и пошли в ресторан пообедать. Френсис совершенно успокоилась. Платье свободного покроя очень ей шло. Она снова была веселой и жизнерадостной, и даже предстоящий обед не портил ей настроения — немецкая кухня в то лето была не на высоте. Изящная белокурая девушка приковала взоры завсегдатаев ресторана. С такой спутницей не стыдно показаться в обществе, с законной гордостью подумал Ричард.

— Отдых пошел тебе на пользу, Френсис, — прошептал он ей на ухо.

Френсис улыбнулась.

— Не беспокойся из-за меня, Ричард, — сказала она. — Мне хорошо. И я довольна, что ты это заметил. В колледже я за три недели до экзаменов начинала беситься. Но вдруг мои терзания прекращались, и в день экзаменов я была совершенно спокойна. Более того, они мне доставляли удовольствие. Вроде как законная возможность показать себя, и никто за это не осуждает. Что ж, думаю, и на этот раз так будет, если произойдет неминуемое. Мысль о войне не выходит из головы, Ричард. Когда живешь в Германии, ясно видишь, как тучи сгущаются над головой, и в один прекрасный день разразятся грозой; скорее бы, пока они не превратили всех в роботов. Думаю о ребятах, заканчивающих школу, они получили прекрасное образование в нацистском духе, оторопь берет, каким станет мир через десять лет, если этот кошмар продлится. Так что обо мне не тревожься и не сожалей, что взял меня с собой. Я сейчас расчленена на две части, живу войной и миром. Как бы то ни было, хорошо, что мы сюда приехали; это облегчило переход от одного состояния к другому.

Конечно, Френсис по-своему права, подумал Ричард; ее хлебом не корми, дай в себе покопаться — но его дело приглядывать за ее нервами, помочь ей успокоиться, собраться с силами, овладеть собой. Хоть бы выдержать ей до конца путешествия; по крайней мере, он на это надеется. Буйное у нее воображение. Трудно преодолевать испытания, когда воображение разыгрывается. Но недаром же сказала она, приезд сюда поможет ей приспособиться. Богу над молиться, чтоб это поскорее произошло.

— Я знаю, — ответил он и с интересом начал читать карточку имеющихся напитков.

— Лишь привычка заставляет меня заказывать кофе. Несколько дней назад я бы такой кофе ни за какие деньги не выпила, — призналась Френсис.

— Удивительно, люди способны съесть все, что угодно, лишь бы это не противоречило их представлениям. Слышал, некий сюрреалист в течение нескольких месяцев грыз собственный шифоньер.

—. Поучительная история, — послышался мужской голос. Ричард и Френсис удивленно обернулись.

— Хеллоу, ван Кортлендт. Рад вас видеть.

— Можно на минутку присесть? Я хотел поговорить с вашей женой…

— Разумеется, — торопливо проговорила Френсис. — Простите, я вчера погорячилась, словом, разошлась. Знаете, нелегко безучастно наблюдать окружающее.

— И я пришел сюда, поскольку мне показалось, что вел себя, как набитый дурак. Поймите, я стараюсь безучастно смотреть на вещи и тоже нахожу, что это совсем непросто.

— Что ж, — сказал Ричард, — а теперь надо расцеловаться и сделаться друзьями, не так ли? — Все засмеялись, и ван Кортлендт заказал пива. Френсис почувствовала, что он относится к ним как к англичанам с некоторым предубеждением, и в то же время они избавили его от назойливого соглядатая и потому заслужили его симпатию.

— Откровенно говоря, — сказал он, — я сразу увидел, что в этом скопище чванливых болванов вы выделяетесь обычной человеческой порядочностью, и подумал, мы были бы дураками, если б не стали держаться друг за друга. Мы разные люди, но мы же отличаемся от этих… — Он кивнул в сторону представителей избранной расы, сосредоточенно жующих витаминизированную жвачку.

— Я бы назвал их зомби, самое подходящее определение, — предложил Ричард. — Итак, вас в самом деле заинтересовала история о шифоньере?

Они проболтали с часок, а потом надумали побродить при луне. Ричард заметил, как возле гостиницы за ними увязался шпик. Френсис рассказывала, что завтра они, вероятно, отправятся в горы, интересно, подумал он, кто же следил за ними в ресторане. Но теперь это уже не имело значения.

Дороги они не выбирали, извивающаяся улочка вывела их на берега Пегнитца. Здесь, в стороне от больших улиц, огни в целях экономии были притушены, но это не вызывало беспокойства… и даже преследующие их на некотором отдалении два остолопа не портили настроения. В узких проулках, где и народу-то почти не встречается, они выглядели удивительно нелепыми. Ричард недоумевал, неужели они сами не понимают убогости сложившейся ситуации. Американец поначалу взглянул на них, а потом не обращал ни малейшего внимания на две пары ног с поразительной размеренностью топочущих у них за спиной. Впоследствии Ричард сам не мог объяснить, почему он никогда не спрашивал американца о причинах подобного безразличия. Возможно, он осознавал, что ван Кортлендт воспринимает происходящее как заурядное повседневное явление; трудно было притворяться, будто ты ничего не замечаешь. В тот вечер он мысленно возблагодарил ван Кортлендта за проявленный такт.

Чеканный шаг удивлял своей беспардонностью: я… всего… лишь… простой… исполнитель. Видимо, американец верил в чудодейственную силу откровенности, британец, напротив, считает скрытность надежным убежищем.

И ван Кортлендт, и Ричард, оба были в добром настроении. Они предались беседе с той яростной непринужденностью, которая по какой-то необъяснимой причине вдруг разгорается между двумя незнакомыми людьми, это удивляло их самих и доставляло наслаждение аудитории. Роль аудитории очень радовала Френсис. Уже было по косточкам разобрано готическое искусство, и они принялись анализировать барокко, но тут Френсис схватила их за руки и притянула к себе.

Ночную тишину разорвал сдавленный вопль, в котором боль и страх слились воедино; крик доносился из едва заметной аллеи слева от них. Мужчины переглянулись.

— Что же это такое? — спокойно спросил Ричард. Он было направился в аллею. Но тут опять закричали. Френсис почувствовала, как у нее переворачивается желудок, сосет под ложечкой. Ван Кортлендт и Ричард угрюмо посмотрели друг на друга.

— Останьтесь с вашей супругой. Я посмотрю. — Американец, отстранив Ричарда, сунулся в темноту.

— Хальт!

Позади раздалась отрывистая команда. Увидев, что иностранцы проявляют чрезмерную любознательность, сопровождавшие их люди ускорили шаги, чуть ли не побежали.

— Хальт!

Ван Кортлендт с Ричардом остановились; и с нескрываемой злобой посмотрели на немцев. Френсис попробовала разрядить обстановку.

— Что-то случилось… Там… кого-то убили.

Чернорубашечники переглянулись.

— Уходите отсюда, — посоветовал тот, что был постарше.

— Но здесь что-то случилось, — запротестовал американец.

Другой повторил:

— Уходите отсюда. Это еврейская аллея.

Так вот в чем дело. Френсис показалось, что сейчас ван Кортлендт расквасит своим огромным, туго стиснутым кулаком эту наглую ухмыляющуюся рожу. Наступившая тишина нарушалась едва слышными стонами. Френсис круто повернулась и быстро зашагала прочь. Мужчины последовали за ней, немцы захохотали, видимо, кто-то из них решил пошутить. Почти до самой гостиницы они хранили молчание, потом ван Кортлендт сказал со злостью:

— Вот так. Только начнешь радоваться и подумаешь, что жизнь не так уж плоха, тут эта мерзость и появляется. Провалились бы они все в преисподнюю.

— Слава богу, это наша последняя ночь здесь, — сказала Френсис.

— Мне предстоит пробыть тут еще два или три дня, а потом я смотаюсь к чертовой бабушке. В Австрию. Я работаю в Вене. Уже накопил достаточный материал, но и половины не могу опубликовать. Милые добрые люди из другого мира считают меня лжецом или любителем дешевых сенсаций; а мой босс говорит, что меня сюда послали освещать события, а не заниматься пропагандой, лишь приносящей вред его организации.

— Это разумно при теперешних обстоятельствах? — спросила Френсис.

— Строго говоря, с деловой точки зрения — да.

Френсис начинала понимать, откуда среди журналистов появляются циники.

Снова наступило молчание. Прелесть ночи была безвозвратно утрачена. Немцы открывали дорогу Железной Девственнице. Когда они прощались в холле гостиницы, ван Кортлендт дал им визитную карточку и написал на обороте адрес своей Нью-Йоркской конторы.

— Не помешает знать, где меня можно найти, — добавил он с очаровательной улыбкой, которая вчера так пришлась по душе Френсис. Вчера или несколько недель назад? Они сказали ему свой оксфордский адрес и видели, как он записал его в книжку. Оксфорд, подумала Френсис, где тишину ночи разрывают лишь пронзительные крики маленьких сов. Крепкие рукопожатия — дружеские и, без сомнения, искренние.

— Завтра, — твердо сказал Ричард, когда они поднимались по лестнице в свою комнату, — завтра мы уезжаем.

Глава 10

Рекомендации фрау Кеплер

Рано поутру они отправились в Мюнхен. Этот город был им хорошо знаком еще по старому времени. Ричард ожидал, что следить за ними будут с прежней настойчивостью, но ему удалось оставить своих похожих на близнецов телохранителей за стенами Нюрнберга. Для этого он выбрал самый простой способ. Днем они бродили по центральным улицам, и возле одной из витрин он почувствовал, что за ними больше не наблюдают. Вечером они посетили Хофбраунхаус.

Френсис страстно мечтала увидеть людей, с которыми она ежедневно встречалась, когда еще в 1932-м студенткой изучала здесь искусство. Ей чудилось, она пытается разгадать какой-то заколдованный ребус. В конце концов она отказалась от подобных попыток.

С тоской покачала головой:

— Не понимаю, ничего не понимаю. Германская душа загадка для других народов; наверное, так. Ничего полезного они не приобрели, кроме разбросанных повсюду новых грандиозных сооружений, где люди выслушивают бесконечные доклады, более унылого занятия не представляю. К этому добавились толпы военнослужащих, знаки различия, суровая военная муштра. В то же время в магазинах товаров не прибавилось, рестораны лучше не стали, питание скверное, о театрах и книгах говорить нечего. И одежда на людях не свидетельствует о процветании; а поезда постоянно выбиваются из расписания.

— Еще они приобрели Австрию с Чехословакией и кучку выполненных обещаний, — поддержал ее Ричард.

— И концентрационные лагеря, и пародию на университеты, не говоря о ненависти, по крайней мере, трех четвертей мира.

Как было бы хорошо, если б не пришлось ехать в ГЕРМАНИЮ. Провести бы припеваючи отпуск в Швейцарии, или во Французских Альпах, или в Рагузе. В любом месте, где не рождаются тягостные размышления… где угодно, кроме этой проклятой страны. Больше всего Френсис угнетало ощущение безнадежности, появляющееся у беспристрастного наблюдателя при виде, с какой безотчетной слепотой народ воспринял этот обман. Ричарду казалось, что он находится среди пассажиров поезда, машинисты которого, пренебрегая тормозами, наращивают скорость, хотя путь впереди становится все круче и извилистее. Вряд ли такой поезд прибудет по расписанию, скорее, путешествие завершится чудовищной катастрофой. Странное впечатление производили пассажиры, их не тревожил угрожающий скрежет металла, они спокойно внимали радостным возгласам кондуктора; страшным казалось их безразличие к судьбам людей, осмелившихся протестовать, хотя они сами недавно восхваляли ум тех, кого сейчас безжалостно вышвыривали на полном ходу. И самым страшным было то обстоятельство, что все эти пассажиры — кроме детей, которые, ликуя, стояли возле окон и радостными воплями выражали свой восторг — уже один раз испытали подобное крушение. Неудивительно, что Френсис была подавлена. Она всегда называла мужчин думающими животными.

Поначалу ненависть и насилие вызывали сопротивление: не в других странах (такие попытки объявлялись недопустимым вмешательством сил, препятствующих возрождению Германии), но у народа самой Германии. Однако безопаснее замкнуться в своем привычном мирке, чем лезть на баррикады, когда наступит последняя решительная минута и сила должна противостоять насилию. Еще легче не слышать доносящихся из концентрационных лагерей воплей, ожесточенным сердцем не воспринимать отчаяние изгнанников, успокаивать совесть мыслями о славе Отечества. Но вот приходит момент, и людям предстоит умирать на развалинах разрушенных городов, чтобы покончить с бедой, которую можно было предотвратить еще семь лет тому назад.

— Интересно, где же конец… — проговорила Френсис.

— В пламени преисподней, — с горечью ответил Ричард и тем покончил с размышлениями о проблемах германской души.

В воскресенье, девятого июля, они приехали в Миттенвальд. Будь Ричард один, он рискнул бы направиться сразу в Инсбрук, но с Френсис дело осложнялось. В то же время без нее он был бы менее осмотрителен, и не миновать бы тогда катастрофы. Несколько дней в Миттенвальде помогут оправиться после пережитых в Нюрнберге трудностей… да и Френсис необходимо побывать в горах. Это важно, если вспомнить про Инсбрук и про все предстоящие им испытания.

Сначала Ричард брал ее на короткие прогулки миль на десять, не более.

— Ноги у тебя ослабели, да и ступни следует укрепить, — говорил он.

На следующий день она отмахала пятнадцать миль. А еще через день совершили восхождение. В четверг Френсис без всяких затруднений поднялась на пик Карвендел. Именно в этот день Ричард почувствовал некоторое облегчение. Минуло ощущение беспрестанного преследования, да и Френсис выглядела так, словно у нее открылось второе дыхание.

В восемь часов они начали восхождение, возле вершины решили отдохнуть, подкрепиться бутербродами, приготовленными утром в гостинице. Они уселись на тропе, свесили ноги с уступа, круто обрывавшегося вниз. Ричард разглядывал, как Френсис достала толстые куски хлеба и выковыривала маленькие зернышки тмина из ломтиков сыра, напоминавшего мыло. Она бросала их время от времени на скалу, с кромки которой свешивались вниз ее загорелые обнаженные ноги. В толстых шерстяных носках и тапочках они напоминали Ричарду ноги школьницы, столь же привлекательно стройные и мускулистые. Легкий ветерок ерошил ей волосы, кудрявившиеся вокруг запотевшего лба, трепетал в складках просторной шелковой кофточки. Она завязала вокруг шеи рукава джемпера. Наконец-то она закончила извлекать тмин, положила бутерброды один на другой и с аппетитом вонзила в них зубы. Ричард улыбнулся. Трогательная сосредоточенность появилась у нее на лице при взгляде на бегущий далеко внизу Изар.

— Хорошо, — тихо сказала она, — очень хорошо. Посмотри. — Френсис показала на долину, где зеленели поля и извивалась голубая, как лед, река.

— «Бог создал страну, человек создал город». Жаль, что он не мог создать ничего лучшего.

— Он лишь жалкий подражатель. Думает, что сложность есть доказательство прогресса.

Они замолчали, бесхитростная природная простота заставила задуматься.

Наконец завтрак закончился, Ричард поднялся.

— Пора идти, — сказал он и помог Френсис встать на узкой тропе. — Пятнадцать минут до вершины, и оттуда мы увидим Австрию.

— У нас еще уйма времени. — Френсис поглядела на солнце. — Спускаться недолго.

Ричард укоризненно покачал головой. Никак ему не удалось научить Френсис; не могла она противостоять искушению быстро спуститься с горы. Не выйдет из нее настоящей альпинистки. Хотя смелости ей не занимать. Из последних сил она карабкалась за ним на вершину, внешне не выказывая своего утомления, но в душе проклиная все на свете. Подниматься в горы она ненавидела с той же страстью, с какой любила спускаться.

На пике они отдышались, перед ними неровными серыми каменными волнами простирались Австрийские Альпы с заснеженными вершинами.

Ричард махнул рукой.

— Вон там лежит Инсбрук. Поедем туда завтра. У нас есть рекомендация одной твоей школьной подруги… Мэри, как ее там величают… остановимся у Гастхоф Бозена на Герцог-Фридрихштрассе.

Френсис кивнула.

— Мэри Итон. Она вышла замуж за одного парня из Центральной Африки.

— Далековато отсюда, — засмеялся Ричард.

Его настроение передалось Френсис, они начали спуск в прекрасном расположении духа, которое не покидало их до самого Миттенвальда.

Наконец-то они добрались до гостиницы, где Ричард уже останавливался в бытность свою студентом. В те мирные дни маленькая гостиница была забита иностранцами, главным образом, американцами и англичанами. Теперь же все было иначе, они сидели в полупустом ресторане. Хозяйка гостиницы фрау Кеплер, по-прежнему, сидя за маленьким столиком, вела глубокомысленную беседу со своими задушевными приятелями. Она все так же носила длинное черное рабочее платье, ставшее неотъемлемой частью ее облика. Во время прошлого визита Ричарда этот столик являлся предметом бесконечных шуток миттенвальдцев, приходивших сюда выпить пивка, поиграть в скат, а если случится здесь аккордеон или скрипка, то потанцевать и попеть. Ричард оглядел ту часть ресторана, которая была отведена для местных жителей. Он вспомнил, как сердилась фрау Кеплер, когда безусые студентики предпочитали пить свое пиво там, а не в специально отведенной комнате для гостей. Тогда в ходу была шутка, будто фрау Кеплер симпатизирует нацистам и за специальным столиком обсуждает со своими приближенными подробности предстоящего заговора. Шутка пользовалась успехом и сопровождалась взрывами хохота баварцев, дело в том, что фрау Кеплер была северянкой и, как они говорили, собиралась их опруссачить; а слово пруссак часто употребляется на юге в непристойном смысле. Похоже, ныне шутка оправдывалась.

Рассматривая, как Френсис расставляет на доске шахматные фигуры, Ричард размышлял, вправду ли столь счастлива фрау Кеплер, как ей это кажется. Гостиница определенно переживала упадок: здесь обитала лишь какая-то итальянская семейка, которая постоянно нервничала и что-то доказывала фрау Кеплер, выслушивавшей их с презрительно поджатыми губами. Цены для немцев были значительно ниже, приезжавшие в середине дня туристы привозили собственное питание. Надо было видеть, как они за ресторанными столиками разворачивали свои кулечки с хлебом и сосисками, а заказывали лишь бокал пива, чистую тарелку и нож. Френсис особенно потрясло, когда она узнала, что за все это сбившиеся с ног официанты берут еще и чаевые.

Ричард обратил внимание, фрау Кеплер частенько поглядывает в их сторону. Она делала вид, что увлечена их шахматной партией. Чувствовалось, что за ними больше не следили, но, вне всякого сомнения, фрау Кеплер с повышенным интересом наблюдает за каждым сделанным ходом. Весьма возможно, что у такой закаленной нацистки, как она могла бы себя отрекомендовать, появились на их счет какие-то подозрения. А может, эти необременительные обязанности доставляли ей удовольствие; они повышали в ее глазах собственную значимость. Как и ожидалось, Френсис атаковала конем, этот маневр можно было предвидеть, он защитил слона пешкой, подождал ответного хода. Музыка по радио прекратилась. Какая тоска, подумал Ричард, никуда не денешься от этих надоедливых звуков, послушать бы сейчас заграничные неарийские мелодии. Мужской голос начал, будто на параде, вещать не допускающим возражения тоном. Как только Френсис, не обращая внимания на пешку, смело взяла слона, фрау Кеплер встала и подошла к их столику.

Ричард поднялся, желая преложить фрау Кеплер стул, подмигнул Френсис… И тут радиоголос прекратил выкрикивать лозунги, и в комнату ворвались раскатистые звуки духового оркестра. Едва загрохотали тарелки, все поняли, что за этим последует. Френсис продолжала сидеть, закурила сигарету. Фрау Кеплер стояла, оцепенев, возле стула и устремила невидящий взгляд на противоположную стену комнаты. Бедный Ричард, посмеялась про себя Френсис, увидев, как он слегка покраснел. Он не сядет, пока будет стоять фрау Мордоворот, а Френсис-то знала, как омерзительна ему эта песня. Он называл ее гимном во славу известного сводника. Френсис непринужденно курила и увидела, как Ричард зацепил шахматную фигуру. Она упала под стол, он нагнулся за ней, оркестр закончил исполнять Хорст Вессель, прозвучали позывные Мюнхенской радиостанции. Фрау Кеплер присела, поклонившись по обыкновению. Ричард тоже сел, он был вежлив и невозмутим.

— Надеюсь, я вам не помешала, — завела разговор фрау Кеплер. — Хорошо проводите отпуск?

Они ответили, да, хорошо, Миттенвальд — очаровательное местечко. Френсис уступила Ричарду главную роль в беседе. Она не совсем понимала, с чего это они удостоились такой чести. Фрау Кеплер не очень-то кланялась своим гостям, особенно иностранцам. Она не была высокой женщиной, но держалась столь надменно, что казалась выше своего роста. Когда-то она, видно, была красивой. У нее сохранились правильные черты лица, но желтые волосы и голубые глаза потускнели от времени, в ее облике не было мягкости и доброты, которая придала бы старости определенное очарование; напротив, она выглядела суровой и неприступной. Возможно, фрау Кеплер считала очарование признаком слабости; ей по душе была более решительная, если не твердокаменная, внешность. Мрачное создание, решила Френсис. Фрау Кеплер не хватало одухотворенности. Даже при разговоре чопорность не покидала ее. Эта дама придала своеобразное толкование принципу непринужденности, хотя не имела ни малейшего понятия о непринужденности. Она обернулась к Френсис.

— Я рада, что вы довольны. Людям полезно приезжать в новую Германию. Нам есть, что им показать.

Френсис поглядела на Ричарда, а затем снова на фрау Кеплер. Вежливый ответ не приходил в голову. Она улыбнулась, улыбка всегда универсальный, хотя и не самый достойный ответ.

Фрау Кеплер продолжала:

— Вы очень хорошо говорите по-немецки, весьма хорошо. Вне всяких сомнений, вы раньше посещали нашу страну? Вы случайно заехали в Миттенвальд или вам порекомендовали приехать сюда? Меня всегда интересует, зачем люди к нам наведываются.

Итак, вопрос задан. Верно, тягостное занятие поддерживать разговор, стараясь при этом не выдать своего любопытства, подумала Френсис. Забавно, что, несмотря, на все ее ухищрения, она не признала Ричарда, а потому не смогла правильно истолковать его улыбку. Похоже, игра складывается в его пользу. С ответом он не задержался.

— Горы, — сказал он. — Несколько лет назад я здесь останавливался, и они меня настолько покорили, что захотелось показать их жене.

— Вы здесь уже останавливались?

— Да, в этой гостинице. Пожалуй, этак лет восемь тому назад. Сезон уже закончился, в самом конце сентября. Мы пробыли здесь до самого возвращения в Англию, в наш университет.

— Ах, да. Припоминаю теперь. Здесь было девять студентов и два очень юных профессора. — Она, наверное, этого никогда и не забывала, но решила свериться с записями посетителей. Лучше бы она об этом вовсе не упоминала. Ее слова рассердили Ричарда. Он бы по достоинству оценил сомнения фрау Кеплер и принял бы ее за простодушную женщину, исполнявшую всего-навсего свои обязанности. А теперь она показала, что при всем своем простодушии ей нравится расставлять ловушки и заманивать в них людей. В ином свете предстало ее положение в качестве некоронованной королевы этой деревни. Она обладала политической властью особого свойства.

— Да, — сказал Ричард. — Мы здесь устроили научные чтения.

Ответ фрау Кеплер прозвучал не столь уверенно.

— Хм, — проговорила она, словно оправдываясь, — поймите же, мы остались прежними, только стали несравненно счастливее.

Голос звучал вкрадчиво, можно было бы даже сказать дружески, если бы не застывшая на губах недобрая улыбка. Ричард посмотрел прямо в полинявшие голубые глаза, в них не было ни малейшего подобия улыбки. Он ничего не сказал. Фрау Кеплер посмотрела на противоположную стену, там выделялся большой портрет похожего на страдальца человека с нелепыми усиками.

И снова попробовала оседлать своего любимого конька.

— Надо поблагодарить нашего Вождя. Вас не восхищают его свершения?

Наступил трудный момент.

— Я никогда не видела таких великолепных военных дорог, и здания для политических собраний тоже очень красивые, — тихо проговорила Френсис.

Фрау Кеплер взглянула на нее с раздражением.

— И еще сотни других вещей. Возьмем безработицу. У нас ее нет. А посмотрите, что творится у вас в Англии. Какая там безработица?!

— Да, к сожалению, это так, — вмешался Ричард. Разрази его гром, если он пропустит это замечание мимо ушей. — Но мы и не думаем скрывать, что у нас есть безработица.

— Что вы этим хотите сказать?

— Мы считаем людей безработными, если они по правительственным программам овладеют новыми профессиями или являются временными и сезонными рабочими, а также, если им случилось быть без работы в тот день, когда устанавливался их социальный статус. Не забывайте об этом, коль скоро вы завели речь об Англии.

— Но это же смех… Люди, обучаемые правительством, безработные?

— Давайте разберемся. Их социальное положение неопределенное, пока они не получат гарантированной работы, не так ли? Призыв в армию вопроса не решает, ведь военным тоже надо иметь содержание.

Доводы не показались фрау Кеплер убедительными… Ее терпение истощилось.

— Надолго решили здесь задержаться? — Прямота вопроса позабавила Френсис. Мягкие перчатки были сорваны.

Ричард, однако, не смутился.

— Думаю, скоро уедем. Побродили здесь, полазили по горам, как намеревались… Вечером решим, куда теперь податься. Может быть, вы сможете нам посоветовать. Подумывали о Доломитах, но, наверное, в этом году туда трудно будет добраться.

Фрау Кеплер промолчала; о Южном Тироле у нее не было желания разговаривать.

— Считаю, ехать туда сейчас было бы трагедией, — сказала Френсис. — Прошлый раз мы там побывали, всего два года назад, люди думали, что приходит конец итальянскому господству. Они искренне верили, что сердце Тироля больше не будет кровоточить. А теперь их заставляют покидать родную землю или превращаться в итальянцев. Я часто размышляю, как они к этому относятся. Едва заметный румянец окрасил бледную кожу фрау Кеплер.

— Тогда остается Богемия, — сказал Ричард. — Но, наверное, туда сегодня тоже трудно проехать.

— Конечно, есть еще и Зальцбург. Но там больше не осталось певцов и музыкантов, которыми я когда-то восхищалась, — с сожалением проговорила Френсис.

Фрау Кеплер взглянула сначала на нее, потом на Ричарда. Они вежливо на нее посмотрели, ожидая дельного совета.

— Отсюда недалеко до Австрии, — сказала она.

— Да, Австрия изумительна, — отозвалась Френсис. — Помню то замечательное время, которое я провела в Вене, три года назад. Кругом веселье и радость. Может, в Вену поедем?

Ричард заметил, что фрау Кеплер стало явно не по себе. Ее теория, что ничего не изменилось, а если изменилось, то к лучшему, рушилась от малейшего соприкосновения с фактами. Она пожала плечами.

— Конечно, в Вене нет гор. Я забыла, что вы их любите. Может быть, Австрийский Тироль… он всегда пользовался у англичан популярностью.

— Вы не знаете там какого-нибудь хорошего местечка?

Фрау Кеплер посоветовала именно то, что требовалось.

— Отсюда поезд доходит прямо до Инсбрука. Там сотни разных экскурсий.

— Хорошая мысль, — сказал Ричард. — Завтра туда и направимся, а уж на месте что-нибудь выберем. Благодарю вас, фрау Кеплер, ваша помощь бесценна.

Он поднялся вслед за хозяйкой.

— Вы кажется, заядлые путешественники, — это прозвучало как вопрос.

Френсис улыбнулась.

— Думаем, это необходимая часть нашего образования.

Фрау Кеплер поджала губы, сложила на груди руки.

— Наверное. Однако странно, что англичане так много путешествуют, похоже, они готовы убежать из собственной страны.

Френсис взглянула на нее в изумлении.

— Примите объяснение. Когда англичанин видит заграничные порядки, он начинает по-иному ценить то, что происходит у него в стране. Спокойной ночи, Фрау Кеплер.

Они снова склонились над доской. Френсис с наслаждением закурила. В голову пришла мысль, что этот разговор сам походил на шахматную партию. Результатом она была вполне удовлетворена.

Когда Ричард сцапал у нее королеву, она подумала об А. Фугере и его изящном, полном достоинства исчезновении. Возможно, полиция, или гестапо, или как их еще тут называют — в этой стране так много организаций, и все на одно лицо, и все с громкими названиями, — так вот, вполне возможно, что его хотели схватить по какому-то другому делу. Он мог продавать запрещенную литературу, или помогал людям скрываться, или распространял нелегальные памфлеты. Припомнилось его смущение, когда они неожиданно появились в магазине, и доносившийся из задней комнаты запах сожженной бумаги.

Она почувствовала внезапный подъем уверенности, словно за эти несколько дней солнце и ветер взбодрили не только ее тело, но и душу. Минуло духовное оцепенение, тяжесть которого она ощущала в течение последних недель. Что бы ни произошло, мужество и надежда не оставят ее. Утратит она их, и потеряет все. Сколько подобных фрау Кеплер еще повстречается на ее пути. Мысль, что это необычное путешествие приближается к завершению, вызывала облегчение, и даже опасность не казалась более страшной.

— Шах, — сказал Ричард, — и, кажется, мат. — Увидев улыбку Френсис, он весь засиял от радости. Ему удавалось скрыть досаду при проигрыше, а вот торжество при победе он скрывать не умел. Ричард наклонился, чтобы поднять упавший под стол платок Френсис. И пощекотал ей коленку.

— Прошу прощения, — извинился он с наигранной серьезностью. Френсис заметила, что за ними наблюдает фрау Кеплер.

Как только они поднялись, тут же прекратились все разговоры за хозяйским столом. Четверо мужчин проводили их внимательным взглядом, а фрау Кеплер подарила им свой королевский поклон. Среди присутствующих находился маленький астролог с седой бородой. Это был герр Кеплер, он круглые дни печатал у себя в комнате на машинке и спускался по вечерам посидеть возле жены. Там же находился жирный балагур; и другой толстяк, правда, не такой веселый, он постоянно носил военную форму, а волосы у него были так коротко острижены, что стояли торчком, как на сапожной щетке; и еще там был молодой учитель, страстный поклонник дисциплины и образования, воспитанный в строгих партийных традициях. «Он почти нормальный», — сказал Ричард, когда впервые увидел его. Мужчины, не стесняясь, глазели на Френсис, когда она пересекала комнату. Ричард ответил на поклон фрау Кеплер, а Френсис пожелала всем доброй ночи, ничуть не смутившись вытаращенных на нее глаз. Ей сделалось так хорошо при мысли, что она не живет в этой деревне. И не только потому, что она англичанка и не удостоилась расположения фрау Кеплер. Уж больно я изнеженная, подумала она, засмеялась и, опершись на руку Ричарда, стала подниматься по лестнице.

Глава 11

У Гастхофа Бозена

В пятницу они приехали в Инсбрук и, как всегда, были покорены его очарованием. Оставив вещи на вокзале, они пешком направились на Мария-Терезиенштрассе по оживленным, залитым нежным светом вечернего солнышка улицам. Френсис всегда говорила Ричарду, что в Инсбруке не разберешь, кто здесь отдыхает, а кто трудится. Молодые мужчины и девушки в коротких кожаных штанах, шляпах с зелеными перьями, крестьянских передниках занимались своим делом, тут же сновали многочисленные группы отдыхающих; но две перемены все более и более резали глаз. Среди отдыхающих в основном слышалась отрывистая немецкая речь, и обращало внимание огромное количество военных.

В этот час кафе были забиты посетителями. Радовали взор туристские магазины с яркими крестьянскими одеждами, деревянными резными поделками, пышными букетами, многочисленными открытками. По собственному опыту Френсис знала, что нет смысла останавливаться и разглядывать их. Большинство поделок при ближайшем рассмотрении выглядели менее привлекательными или более неряшливыми. Было в них что-то от сувениров с «Приветом из Брайтона». Почему-то, подумала Френсис, имитация тирольской одежды, купленная в больших городах в изысканных магазинах за тридевять земель отсюда, смотрится значительно лучше самобытных изделий. Трагедия местных умельцев заключалась в том, что там искуснее кроили материал, а расцветки тщательнее подбирались под взыскательным взглядом художника.

Они миновали Герцог-Фридрихштрассе. Френсис разглядывала прохожих, любовалась многочисленными башнями и колокольнями, красовавшимися на фоне зубчатых гор. Главной достопримечательностью этой местности была высококлассная гостиница «Белая лошадь». Она прославила этот городок, где звенели странные трамваи и мчалось множество туристских автобусов. Без нее он потерял бы большую долю своей притягательности. Интересно, думала Френсис, способна ли эта публика по достоинству оценить очарование местных окрестностей или она воспринимает их, как пустую сентиментальную безделушку, как дурно сработанную поделку суровой северной красоты?

Ричард в мыслях своих находился уже в доме Гастхофа Бозена. Он решил, что лучше всего заранее наметить определенную линию поведения и при этом смотреть в оба, чтобы не попасть впросак. Девушка с огромной корзиной цветов остановилась перед ними, чтобы передохнуть. Она была почти девочкой, незатейливые садовые цветы составляли довольно безвкусные букеты. Ричард остановил Френсис. Улыбнулся девочке.

— Из нашего сада, — проговорила она и протянула букет.

— Какие красивые, — сказал Ричард. — Но вот тот букет мне больше нравится. Сколько он стоит? — Он взял букет с розами: двумя красными розами. Расплатившись, они пересекли узкую Герцог-Фридрихштрассе с ее многочисленными галереями и балконами. Возле дома № 37 Ричард взял Френсис за руку. Они вошли в неприметный подъезд с полустершейся надписью. С обеих сторон от него находились, судя во всему, преуспевающие магазинчики, витрины которых до отказа были набиты вещами, создалось впечатление, что там свалили все имевшиеся в продаже товары. Надо бы отдышаться, подумала Френсис, когда за ними захлопнулась массивная дверь, за которой осталась многолюдная галерея с ее веселой разноголосицей. Одной рукой она ощущала крепкое пожатие Ричарда, в другой держала букет.

В прихожей было тесно, темно и пустынно. Они увидели узкий коридор без мебели; перед ними находилась лестница. Темноту нарушал слабый свет, струившийся откуда-то сверху, по-видимому, с лестничной площадки. Обстановка напомнила Френсис старые оксфордские дома, правда, там не было противного затхлого запаха пива и табака. Она заметила, что Ричард остался доволен. Кофе с пирожными вызывали у него неприязнь. Он направился к лестнице, а она отломила красную розу и укрепила ее в петлице своего фланелевого пиджака.

Побольше бы уверенности, подумала она, когда ее каблуки застучали по деревянным ступеням. Лестница резко повернула налево, она оказались на площадке, довольно широкой и квадратной по форме. Там же находилась лампа. Она висела над столом, перегораживавшим лестницу. За столом сидел человек и смотрел на них маленькими полуприкрытыми глазками. А может, эти глаза лишь казались маленькими из-за необъятных размеров его лица. Френсис они напомнили две дырки, пробитые пулями в куске теста. Он был среднего возраста, с годами его фигура потеряла свои очертания, на квадратной голове бобриком топорщились седые волосы.

По обеим сторонам площадки, которая оказалась входом в гостиницу, находились распахивающиеся двери. Они вели в комнаты, одна их которых выходила на заднюю, а другая — на переднюю часть дома. Из передней комнаты доносились громкие мужские голоса всякий раз, когда официантка резким толчком открывала дверь. В задней комнате, по всей вероятности, размещалась кухня или разливочная, а может, то и другое вместе. Две официантки спешили туда с пустыми пивными кружками и возвращались в ресторан с полными. Женщины были настолько поглощены работой, что едва взглянули на Френсис, ожидающую, пока Ричард договорится с квадратной головой. Когда двери распахнулись, можно было разглядеть ближайшие столики. Вокруг них сидели пожилые толстые мужчины с лицами, покрасневшими от словопрений, смеха и пива, а вернее, от всего этого вместе взятого. Над лысыми головами вилась голубая табачная дымка. Одна из официанток открыла дверь, придержала ее плечом и бедром и позволила другой, не расплескав, пронести высокие кружки с пивом. Френсис увидела флаги и огромных размеров фотографию. Она посмотрела на стол, где Ричард подписывал обычные документы. И там висела фотография, благожелательно взиравшая на доску с ключами от комнат. Кажется, они оказались в заурядном партийном притоне.

Ричард закончил писанину. Кивнул Френсис. Ей почудилось, будто дежурный бросил мимолетный взгляд на ее петлицу, но она не была в этом уверена. Его глаза бесцельно блуждали по сторонам, как у больного или утомлённого человека… Затем прибежал мальчишка в зеленом переднике, и она принялась сосредоточенно заполнять графы в соответствующем бланке. По окончании процедуры вручил Ричарду ключ и не торопясь, уныло перепоручил их заботам мальчика. Они начали взбираться по деревянным ступенькам, скрипящим и выщербленным, а дежурный, кряхтя, откинулся на спинку кресла и устремил в пространство свой тоскующий взор.

Френсис посмотрела на Ричарда. Тот не выказывал ни малейших признаков озабоченности. Он разговаривал с мальчиком, дал ему квитанции и попросил забрать на вокзале вещи. Мальчик сложил бумажки с инсбрукской деловитостью. Разумно поступил Ричард, подумала по этому поводу Френсис. Приезд на такси на эту узенькую улочку, являвшую собой причудливую смесь средневековых домов и маленьких лавчонок, показался бы чересчур претенциозным и вызвал бы пересуды.

Они прошли два пролета вверх по деревянной лестнице. Беспокойство вдруг охватило Френсис. Лишь с левой, примыкающей к стене стороны лестница имела надежную опору. Справа зияла пропасть, в глубине которой маячила площадка нижнего этажа. Конечно, и там имелись перила, но выглядели они на редкость худосочными и раскачивались от малейшего прикосновения. Остаток пути она жалась к стене и старалась не обращать внимания на скособочившиеся ступеньки. А вдруг начнется пожар, лучше об этом не думать. Тогда, возможно, придется выбираться из дома, карабкаясь из окна через балкон… Возможно.

Мальчик бойко отвечал на вопросы Ричарда. Держался он очень дружелюбно. И Френсис вдруг осознала, что в первый раз за две недели встречает приветливую улыбку и голос. Если, конечно, не считать американца. Она подумала о кондукторе в Лондонском автобусе, о полицейском, и тоска по дому захлестнула ее. Никогда прежде за границей она не ощущала подобного состояния. Может, на этот раз у нее обострено восприятие, но в таком случае никто ни в чем и не виноват, кроме твоей холодной рассудочности. Лучше бы посетить Германию в качестве гостя, когда тебя лелеет теплота дружеского окружения. Тогда ты не станешь замечать и сравнивать полицейских и автобусных кондукторов. Тогда ты не будешь поздним вечером прогуливаться по еврейской аллее. Но как бы то ни было, Френсис предпочла приехать сюда именно так, когда ничто не приглушает острую, отчаянную боль.

Их комната выходила на улицу и радовала глаз своей простотой. Слава богу, здесь не было тяжеловесной мебели, раздражающей отсутствием вкуса. Опрятная бедность имеет свои достоинства. Френсис подошла к одному из окон. Вдоль улицы высокие и узкие фасады домов возвышались над галереями, в которых приютились магазинчики. У открытых окон женщины в домашних платьях разглядывали улицу. Ей показалось, будто она попала в театр, один из тех маленьких оперных театров, где бледные, лишенные реальных очертаний лица образуют ярусы лож, похожие на украшения свадебного торта. Зрелище радовало глаз.

Кто-то остановился у нее за спиной. Она мгновенно обернулась. Ричард ушел. То был худой черномазый мальчик в зеленом переднике. Он протянул ей вазу с водой и указал на цветы, которые она все еще держала в руках.

— Спасибо. Это очень предусмотрительно.

Он расплылся в улыбке, когда услышал немецкую речь.

— Джентльмен пошел в уборную, — сообщил мальчик.

— О… — смутилась Френсис.

— Куда леди хочет поставить цветы?

— Может быть, пододвинем этот столик и поместим их там?

Предложение ему понравилось, и он внимательно наблюдал, как она возилась с цветами.

— Думаю, славно получилось, — сказала Френсис, чтобы нарушить молчание.

— Очень славно, уважаемая леди. — Его карие глаза излучали добро. — Теперь я пойду за вещами и сразу вернусь.

У него была заразительная улыбка. Ему бы больше подошло получать удовольствие от теннисной партии, чем везти тележку с багажом по многолюдным улицам.

— Спасибо. — Френсис задумалась. — Как тебя зовут?

— Йоганн, уважаемая леди.

— Спасибо, Йоганн.

Возле дверей он задержался.

— Леди что-нибудь требуется? Горничная ужинает. Она скоро придет.

Френсис покачала головой, но он все еще стоял возле двери и глядел в коридор. Вдруг обратил к ней свое сияющее лицо.

— Вот джентльмен, — сказал он. — Добрый вечер, уважаемая леди.

— Добрый вечер, Йоганн.

Так значит, он как верный сторожевой пес дожидался возвращения Ричарда. Все ли в этой гостинице были столь же внимательны и предупредительны? Послышался голос Ричарда, и, сверкая улыбкой, он появился в комнате.

— Возблагодарим бога за приветливое лицо и доброе слово, — сказал он.

— Да, мне понравился Йоганн.

— Его зовут Йоганн? — Голос у Ричарда переменился: стал более отрывистым, резким. Френсис удивленно глядела, как он уселся на кровать и не сводил глаз с маленького коврика у себя под ногами. — Йоганн — Ганс — Йоганн. Нет, вероятно, нет… вероятно. — Он посмотрел на стоящую рядом и терявшуюся в догадках Френсис. Потом схватил ее за руку и усадил подле себя.

— Что-то случилось?

— Наверное, нет. — Он понизил голос, хотя стены старого дома были достаточно толстыми и надежными. — Просто подумал… Про Йоганна. Не слишком ли он болтлив? Что-то он тут вертелся, пока меня не было.

— Вежливость, хорошие манеры. Вот и все. Про таких говорят: благовоспитанный мальчик. Знаешь, у меня возникло странное ощущение, что ему не по душе эта гостиница, и он захотел… о, глупости. Я неисправимая фантазерка.

Ричард оставался серьезным. В голове у него все перемешалось.

— Френсис, это довольно подозрительное место. Я пошел поискать ванную и по дороге все, в общем, оглядел. Большинство комнат на этом этаже, по-видимому, не занято, но я едва не повздорил с тремя военными, когда они спускались по лестнице к своим собратьям. Кстати, ты это заметила?

— Да, напоминает клуб старых мальчиков.

— Наверное, так и есть. Я никого тут не видел, кроме престарелых самодовольных мужланов. Видимо, это одна из тех забегаловок, которую нацисты приспособили для своих тайных сборищ еще в то время, когда такие встречи были запрещены австрийским правительством. Или мы приехали в разгар какого-то объединения, или они всегда так объединяются.

— Должна сказать, весело объединяются.

— Не знаю, так ли уж это плохо для нас. Наши приятели вряд ли могли рассчитывать, что мы приедем сюда непосредственно в паучье логово, будь у нас нечистая совесть. К тому же Йоганн сказал, что у них раньше останавливалось много английских и американских туристов, студентов с тощими кошельками; что в начале лета здесь побывало несколько американцев, но за последнее время мы тут первые британцы. Он поглядел, как я написал на бланке «Оксфордский университет», когда заполнял документы, это и подтвердило его предположения. Ведь мы, ученый народ, всегда кажемся немного придурковатыми.

И тут только Френсис поняла, как он устал.

— Может, стоит немного перекусить и побаловаться пивком? — Она улыбнулась, увидев, что попала в самую точку. Встала, поправила юбку. — Сначала умоюсь. Где ванная?

Ричард усмехнулся.

— Это нечто невообразимое, Френсис. Тебе понравится.

По его тону она поняла, что ей не понравится.

— Где? — спросила она с философским спокойствием.

— Прямо по коридору, пройдешь лестницу в задней части дома. Выйдешь на балкон. Там с одной стороны отгорожена квадратная каморка. Ты обольешь всех отдыхающих на своих балконах людей. Вот будет потеха.

Френсис негромко сказала:

— Не морочь мне голову, Ричард. Пойду, сама посмотрю.

Она неторопливо зашагала по коридору. Если не считать такого незначительного штриха, как две пары огромных черных сапог, выставленных у дверей одного скромного номера, рассказ Ричарда оказался удивительно точным… все было именно так, как он описал.

Пока они спускались по лестнице, Ричард сосредоточенно негромко что-то насвистывал; Френсис не обращала внимания; у него была такая привычка… Но когда они подошли к конторке, она вдруг поняла, что несколько последних звуков образовали нечто знакомое. «Моя любовь, моя любовь, словно красная, красная, красная розочка». Ричард положил ключ на конторку под нос огромному бесформенному администратору. Не пошевелившись в своем кресле, он лишь кивнул квадратной головой с топорщившимся ежиком и на их приветствие отозвался нечленораздельным хрюканьем. Бросил мимолетный взгляд на шляпку Френсис.

Когда они возвратились, он так же неподвижно сидел за столом. Едва привстав, неохотно протянул им ключ. У него были движения апатичного и не особенно расположенного к общению человека.

Всякий раз, когда они покидали гостиницу или возвращались обратно, они наблюдали одну и ту же сцену. Утром комната, служившая рестораном, была безлюдна. Через ресторанные двери в помещение проникал воздух, стулья были взгромождены на столы, и две официантки в старых платьях мыли полы. Табачный дым выветривался, но запах пива по-прежнему висел в воздухе. Вечером двери закрывались, за ними звучал однообразный гул голосов, но, когда приодевшиеся в яркие платья непоседливые официантки распахивали двери, придерживая створки локтями, гомон вырывался наружу. Волны голосов вздымались и падали. Постоянно слышались лишь раскаты мужского баса, зычные и глубокие. Френсис задумывалась о судьбе тех соломенных вдов, мужья которых не устояли перед соблазном политических страстей.

В воскресенье утром молчаливый администратор изумил их вопросом, удобно ли им в их комнате. Они ответили, удобно, и ждали, что за этим последует. Но он неторопливым движением повесил ключ на доску, повернувшись к ним спиной, и они поняли, что беседа окончена. Им не было нужды оглядываться, и они начали спускаться по лестнице. Администратор медленно погрузился в кресло, сложил руки на животе и устремил взгляд на свое излюбленное пятнышко на стене.

Они возвращались к вечеру, медленно поднимались по лестнице, Френсис мешали высокие каблуки, остановились возле конторки, но там никого не было. Пока Ричард размышлял, не вызовет ли неудовольствие хозяина, если он без позволения возьмет ключ от комнаты, откуда-то выскочил Йоганн. Герр Кронштейнер только что пошел ужинать, объяснил он и подошел к конторке. Он скинул передник и, казалось, после этого повзрослел. Итак, подумала Френсис, посрамлено предположение Ричарда, будто герр Бобрик ест и даже спит у себя за конторкой. Но Ричарда крушение его теории ничуть не опечалило, напротив, настроение у него заметно улучшилось. Он опять негромко и рассеянно начал что-то насвистывать. В коридоре Ричард многозначительно подмигнул Френсис, значит, он был отнюдь не рассеян, но собран и сосредоточен. Возле дверей их комнаты свист сменился знакомой мелодией. Ричард быстро отворил дверь. Предчувствие не обмануло его. В комнате возле окна, глядя на улицу, стоял Кронштейнер.

Он притаился за занавеской так, чтобы его не было видно. Когда дверь затворилась, герр Кронштейнер не спеша повернулся к ним лицом. Ричард перестал насвистывать и тихо сказал:

— Добрый вечер. — Френсис обратила внимание, что герр Кронштейнер в ответ тоже понизил свой голос. Он вежливо улыбнулся и начал сосредоточенно разглядывать стену у них за спиной.

— Вот, зашел к вам в номер, чтобы оставить счет, потом мне показалось, что я услышал ваши шаги на лестнице. И решил подождать, подумал, может, придется растолковать некоторые детали, если у вас возникнут сомнения. Немецкие счета зачастую приводят в замешательство многих наших иностранных клиентов. Завтра я ненадолго должен уехать и могу не вернуться до вашего отъезда. — Для немногословного герра Кронштейнера это была целая речь.

Выражение лица Ричарда нисколько не изменилось.

— Разумеется. Главное — быть уверенным, что тебя правильно поняли.

Френсис взглянула на него. Он слегка выделил некоторые слова, произнес их медленнее других, и это придало фразе двойной смысл, который нетрудно было разглядеть при желании; но герр Кронштейнер не обратил на эти ухищрения никакого внимания. Он держал в руке два конверта; выбрав один, он протянул его Ричарду. Подождал. Раскрыв конверт, Ричард извлек из него листок бумаги. Френсис внимательно за ним наблюдала, заметила пробежавшую по его лицу тень разочарования. В конверте находился счет, обычный гостиничный счет. На бумаге значилось название гостиницы, имя владельца. И было оно — Рудольф Кронштейнер.

Ричарду вспомнился Фугер, стоящий у полок с пропыленными книгами, его чуть шевелившиеся губы… «Хозяина зовут Ганс… Он вам поможет…».

— Спасибо. Думаю, все ясно, — сказал Ричард. А не рискнуть ли ему? Сейчас или никогда. От его слов зависело все, все, в том числе и безопасность Френсис. По крайней мере, этот человек пришел к ним в комнату, тщательно отрепетировал свое оправдание. Он сделал первый ход, и этот ход одинаково мог быть или дружеским, или враждебным. Теперь очередь Ричарда. Спокойствие его голоса удивило его самого.

— За исключением одной сущей безделицы. Я принял вас за владельца гостиницы.

— Так и есть, — угрюмо ответил собеседник, но при этом он, кажется, несколько оживился.

— В самом деле? Значит, я ошибся. Я думал, имя хозяина Ганс, а не Рудольф.

Герр Кронштейнер улыбнулся.

— Каждый знает, что Рудольф. — Он взглянул на конверт, который держал в руке.

— Боже, можно ли так ошибиться? Я дал вам не тот счет. Извините, герр профессор. — Он с достоинством улыбнулся, хотя и выглядел растерянным.

Френсис присела на краешек постели, положила подле шляпу с красной розой; похоже, дело не в мании преследования. Просто человек, которому есть что скрывать — мысль об этом казалась невыносимой — даже в комнате с массивными стенами считает за благо проявлять осторожность. Слава богу, она с Ричардом вела здесь разговоры на самые общие темы, если только они не лежали тесно прижавшись друг к другу в постели. Можно ли услышать едва различимый шепот, заглушаемый мягкими пуховыми подушками, пусть даже в этой комнате установлены подслушивающие аппараты? Предосторожности Ричарда, которые попервоначалу она воспринимала с усмешкой, теперь утратили свою театральность и стали восприниматься как проявление величайшей мудрости.

Ричард внимательно прочел второй счет, улыбнулся. Что-то всплыло у него в памяти.

— Теперь все ясно, — сказал он. — Хотите, чтобы счет был оплачен сегодня или же можно завтра?

— Это не имеет большого значения, но у нас в гостинице есть правило, все счета должны быть оплачены до понедельника. Сегодня или завтра, неважно. И еще должен вас огорчить. На этой неделе все номера забронированы для политической конференции. Она начинается в среду.

— О, в любом случае мы покинем Инсбрук или завтра, или во вторник.

«Неужели?» — подумала Френсис. Ответ понравился Кронштейнеру. Он сделал предостережение, и Ричард его воспринял. Он весь засиял от радости, хотя голос его был, по обыкновению, бесстрастен.

— В таком случае, я рад, что увидел вас сегодня вечером, поскольку меня не будет, когда вы уедете. Надеюсь, вам здесь понравилось?

— Весьма понравилось. — В разговор вступила Френсис. Ей показалось, будто наступило время что-то сказать. Герр Кронштейнер поклонился и с необычайной проворностью направился к двери. Остановился и медленно, осторожно ее отворил. Не оглядываясь, выскользнул в коридор. Шагов его они не услышали. Для такого большого тяжелого человека ходил он с удивительной легкостью.

Френсис поняла, кто-то должен что-то сказать.

— Счет большой?

— Нет, вполне приемлемый. Какие туфли ты хочешь надеть?

Френсис с тоской взглянула на кровать… Но если Ричард захотел куда-то пойти, значит, на то были веские причины. Всякое принимаемое им решение имело свою цель. Она знала, так было и на этот раз. Она переодела туфли, холодной водой вымыла руки и лицо. Надо бы попудриться и подкрасить губы. Вокруг головы, как тюрбан, она обернула белый шифоновый шарф; вид красной розы вызывал у нее уже отвращение. Она подоткнула концы шарфа и увидела, что Ричард наблюдает за ней в зеркало. Он курил трубку, в пепельнице возле него догорала бумага, которую он использовал в качестве зажигалки. На коленях лежал раскрытый Бедекер.

— Готова?

Френсис кивнула. Она взяла чистые белые перчатки и свежий платок. Ричард поднялся и сунул путеводитель в ящик. Он опорожнил трубку в пепельницу, размельчил перочинным ножом пепел, пока серая обугленная бумага не превратилась в бесформенную однородную массу. Счет, врученный ему Кронштейнером, он положил на столик возле цветов.

Внизу за Конторкой с достоинством восседал Йоганн. Он прервал свой разговор с двумя мужчинами (Ричард узнал их, в день приезда они в военной форме чеканным шагом промаршировали мимо него) и поприветствовал супругов. Посоветовал посмотреть фильм в кино на Мария-Терезиенштрассе. Он по-приятельски посмотрел вслед Френсис, спускавшейся по лестнице под неприязненными взглядами его компаньонов. Один из них что-то сказал, другой засмеялся. Френсис взяла Ричарда под руку, прижалась к нему. Она называла это целительным прикосновением. Услышала, как за них заступился Йоганн.

— По-английски это самая настоящая германская раса.

— Наивысшая похвала, которой можно удостоиться от немца, — с грустью проговорил Ричард, закрывая массивную парадную дверь. И добавил: — Не всем такая честь выпадает. Хорошо бы пореже выпадала.

Видно, чрезмерная осторожность Кронштейнера заразила Ричарда. Во всяком случае, в тот вечер в своих ухищрениях он превзошел самого себя. Пока они пересекали площадь по направлению к Мария-Терезиенштрассе, он улучил минуту, когда поблизости никого не было, и сказал Френсис, что завтра они поедут в Пертисоу на Ашхензее.

— Судя по карте, это безобидное местечко, — проговорил он.

— Уже близок конец?

— Узнаем при встрече.

— А потом?

— Поедем в Рагузу и отправим обратно аккредитив.

— А если мы никого не застанем? Ведь у нас немного дней остается, не так ли?

— Еще раз попробуем, а потом, может быть, еще. Если ничего не получится, телеграфирую в Женеву и возвращаемся в Лондон. Нам отпустили месяц. Сегодня шестнадцатое июля. Думаю, уложимся.

— Значит, ты подозреваешь, что это будет наша последняя остановка?

Ричард лишь улыбнулся в ответ. На тротуаре их снова окружила толпа, наслаждающаяся вечерним воскресным отдыхом, путь до кинотеатра был проделан в молчании. У входа Френсис остановилась, поглядела на рекламу с фотографиями.

— Кажется, я не прочь выпить, — сказала она.

— Вы не лишены здравого смысла, — прозвучал позади них голос с американским акцентом. Оба, удивленные, обернулись. Да, это был он, Генри ван Кортлендт с неизменной высокомерной улыбкой и всеми прочими своими отличительными особенностями. Последовали рукопожатия, он и в самом деле обрадовался встрече.

— Обратил внимание на головной убор вашей жены. Он довольно мил; вовсе не похож на шляпки, которые носят добропорядочные немецкие кумушки. Я только что освежился, прогуливаюсь себе. Размышляю, чем бы заняться до сна. И вот вы здесь в ответ на мои мольбы. По части выпивки я мастак. Откушаем от местных яств. Знаю местечко, где их в изобилии.

По пути к ресторану они рассказывали друг другу о прожитых днях. Командировка ван Кортлендта в Германию закончилась, и он направлялся в Вену через Тироль. Он тактично не спрашивал, где они были или куда поедут. Френсис заполняла бреши дамскими сплетнями (ее собственное определение). Для вечерней беседы это была самая подходящая пища.

В пивном зале они непринужденно устроились за столиком и смаковали предстоящее им удовольствие. И Ричарду и ван Кортлендту было о чем потолковать, так что на этот счет тревожиться нужды не было. Приятно, думала Френсис, облокотиться о стол, разглядывать плывущие в воздухе кольца сигаретного дыма, прислушиваться к смеху и словам сердечного разговора. Когда живешь под властью подобного правительства, — каждая минута радости является бесценным сокровищем. Ценишь любое мгновение, которое позволяет забыть о страхе, и запретах, и если такие минуты выпадают на твою долю, стараешься воспользоваться ими сполна. Особенно приятно хорошо провести время, когда дни твои текут в окружении малопривлекательных рож. Она немного размякла. И когда они сели за стол, решила порадоваться от души. Надо обо всем позабыть, кроме отдыха.

Мужчины заказали вторую порцию пива. Френсис не участвовала в разговоре и рассматривала окружающую ее публику. Она приметила парня, одиноко сидящего за маленьким столиком и не пытавшегося завязать с кем-либо контакт. Он показался ей знакомым. Парень неожиданно посмотрел в их сторону, и их взгляды встретились. Он растерялся. Френсис почудилось, будто он узнал ее и ждет от нее улыбки. Она не улыбнулась, он быстро отвел глаза в сторону и начал внимательно рассматривать сидящую перед ним большую семейную компанию. Ричард уловил ее заинтересованный взгляд. Оборвав беседу с ван Кортлендтом, он спросил:

— В чем дело, Френсис?

— Просто задумалась, дорогой.

— Довольно странно. — Мужчины с удивлением на нее посмотрели.

— Я увидела… парня из поезда.

Взгляд Ричарда ничуть не смягчился.

— Красавчика из парижского поезда. Брата твоего приятеля, Ричард. Он здесь.

— Юный Форнлей. Боже. Где?

— Вон там.

Ричард посмотрел в ту сторону.

— Ты совершенно права, Френсис. Это он.