* * *
– Наш друг Гаррис уже добрался. Вот его «бьюик».
– Откуда ты знаешь, что это его? – спросил Шейн, когда все трое выходили из машины.– Ты никогда не видел ни машины… ни хозяина.
Пасхальных сцен нет в драме Пушкина и со стороны они не различимы. Где сам он встретил Пасху? Возможно, спрятался ото всех; в церкви, куда уже не по обязанности перед отцом Ионой, но сам пришел, Александр старается держаться в стороне, никем не замеченный.
Клиффорд гордо посмеивался, когда они шли по коридору.
Возвращался в темноте; опять не видно Александра — может, и не было его в церкви? И только утром, когда свет лег на землю, и стало ясно, что он — скатерть, что земля вся им покрыта, по ней можно ходить и не тонуть, что он спасителен, что этой ночью Пушкин спасся, только после этого что-то отпустило у него в душе, и он понял, что теперь можно показаться на свет Божий.
– Я знаю номер машины. Черт возьми, я могу вам сказать даже, какого цвета носки надел Гаррис в день своего рождения.
В этот момент Пушкина еще нельзя назвать человеком верующим, но уже есть громадная разница между тем декабрьским «утопленником» и этим улыбающимся прохожим, который взошел на последний в природе сугроб (тот хрупнул под ним, осел до земли и памятник Пушкину оказался в воде по колено), снял шапку, задрал нос к солнцу и засмеялся. Допустим, он понимает время только после того, как добьется от него внятной рифмы. Но теперь эта рифма — спасение.
Так, с первым веянием весны, полный сюжет развернулся перед Александром — завораживающий, центральный, царский — одоление смерти через жертву, спасительное заклание самого себя.
Привратника не оказалось. Они вошли в фойе с паркетным полом, с аккуратным рядом почтовых ящиков из сверкающей меди. Детектив Ферми, который был уже здесь однажды, сказал:
VI
– Кажется, это 7-д, – и посмотрел на почтовый ящик, чтобы проверить номер. Он кивнул и повел всех к лифту. Они поднялись на седьмой этаж.
Страстные бдения поэта разрешились светом (прояснением в тексте).
Страница легла на стол согласно возвышенной цареградской геометрии: после «точки» звезды и сретенского «луча» — «плоскость» света: все по расписанию!
Шейн нажал на кнопку звонка номера 7-д, и тут же Герберт Гаррис открыл дверь. Он был в майке, его небритое лицо казалось изможденным. В руках он держал бокал с коктейлем. Гаррис взглянул с изумлением на Шейна и его спутников.
О скатерти света
Образ Пасхи как «скатерти света» одновременно прост и утешителен. Свет, который на Рождество явился точкой-звездой, затем разошелся «созвездием» отшельников, питомцев Иоанна Крестителя, который затем, на Сретение, которое есть двоица и луч (сознания) протянулся линией, которая затем над пропастью Великого поста так натянулась, так утончилась, что стало ясно, что эта линия есть человеческая жизнь, что это время жизни так натянулось и утонилось, — этот свет, все прибывая, встретился наконец и переплелся с множеством других таких лучей. И составилась, соткалась скатерть света, которой уже не грозит обрыв одной нити, одной жизни, не грозит смерть, и стало быть, мы бессмертны.
– Мистер Шейн? Как это вы очутились в Нью-Йорке?
Умение русского человека праздновать смерть и несчастье Пушкина и раньше восхищало (сердило, вызывало на злые насмешки, отталкивало). Но почему несчастье? Пасха была — и есть — праздник омовения глаз, прозрения к большей жизни. Как будто в отвердевшей за зиму коже отворяются разом сто глаз. И в каждый льет белым. Колотит колокол, тонкий дребезг колокольчика, пущинского зимнего чуда, теперь в его звуке умножен: времени прибыло достаточно, чтобы в нем спастись.
– Вы наняли меня, чтобы выполнить работу, – спокойно ответил ему Шейн, проходя вперед, в то время как Гаррис пятился в большую, приятную и очень опрятную комнату. Возле ванной стоял чемодан Гарриса, на котором лежал его пиджак.– Вы мне дали хороший аванс,– добавил он,– и я собираюсь отработать его. Это два нью-йоркских инспектора-детектива – Клиффорд и Ферми.
С утра по темной зале ходили блики. Белела горка кулича, белел творожный стаканчик, который Арина вынесла из дверей, закрывая фартуком от его арапского глаза, а потом поставила на стол, засмеялась. Христос воскресе.
Давай, барин, целоваться!
Гаррис вежливо кивнул, но было очевидно, что он находится в большем недоумении, чем прежде.
Давай, няня.
– …Я нанял вас, чтобы вы нашли мою жену, когда она исчезла,– выдавил он из себя.– Я вполне доволен вашей работой.
Теперь и он был как будто многое, многие, многих — Пушкин, царь, минус-царь, поэт, юродивый, народ, Москва. Равновесие композиции, хотя бы в замысле, достигнуто.
Шейн сказал:
* * *
– А я – нет. Я все еще ее разыскиваю, Гаррис.
В апреле к нему приехал Дельвиг; теперь для Александра всякая встреча с прежними друзьями была, ко всему прочему, проверкой — точно ли он так переменился, или эти душевные перестроения ощутимы только изнутри?
Дельвиг был одним из тех (числом немногих), кому Пушкин показал свои наброски «Годунова». Душевный друг немного после них пошевелился, улегся на диван и, точно колода, двое суток на нем пролежал, толкуя про чигиринского старосту Рылеева.
– Вы еще… разыскиваете? – едва слышно произнес он.– Но она… ее вчера кремировали.
Как можно было не заметить перемены, когда вся природа Пушкина теперь другая, что он обоюдосторонен, светел, бесплотен, плотен и бессмертен.
* * *
Шейн покачал головой:
Плотность стала теперь его поэтическим девизом: обнаженность и вес слов.
Даже привычные просьбы брату — прислать из столицы книг и к ним впридачу предметов бессловесных — сделались вдвое плотны (письмо от 23 апреля): «Фуше, œuvres dramatiques deSchiller, Schlegel, Don Juan (последние 6-я и пр. песни), новое Walter Scott, «Сибирский вестник» весь — и все это через St. Florent, а не через Слёнина. — Вино, вино, ром (12 бутылок), горчицы, Fleurd’Orange, чемодан дорожный. Сыру лимбургского (книгу об верховой езде — хочу жеребцов выезжать; вольное подражание Alfieri и Байрону)».
– Кремировали, но не вашу жену. Вчера утром в Майами состоялась кремация Рут Коллинз. Где прячется ваша жена?
Долго ли он готовил этот список? Нет, выпалил сразу. Тут все так подряд и плотно, что кажется,Walter Scott пишет в «Сибирский вестник», отчего в голове являются географические химеры, а выездка жеребцов есть подражание Байрону (почему нет?). Еще и дорожный чемодан, точно всю эту мешанину Пушкин хочет затолкать в чемодан и податься в бега. Зачем вся эта скороговорка? Затем, что у него Дельвиг, прежние слова ожили и запрыгали с языка, но вот уехал Дельвиг, над головой простерлись едва голубеющие небеса, реки вышли из берегов; он опять один, один как Робинзон.
– Это невероятная фантастика.– Гаррис упал в кресло, прикрывая глаза рукой.– Вы с ума сошли? Дюжина людей в Майами опознала на фотографии мою жену.
Кстати, Робинзон на своем острове читал Библию и праздновал Пасху регулярно, чем и спасся.
Шейн мягко произнес:
– О, это действительно ваша жена в Майами в понедельник вечером привлекла к себе всеобщее внимание. Но в багажнике машины, которую она взяла напрокат, оказалась… Рут Коллинз.
VII
– Но она… это была Эллен, – закричал в отчаянии Гаррис. – Полиция Майами-Бич проверила отпечатки ее пальцев здесь, в Нью-Йорке, и получила положительный результат.
Протяжение земного, будничного времени после Пасхи вызывает какое-то детское недоумение. Точно из-под ковра самолета, на котором только что народ летал всем миром, выехала тень.
Шейн сказал:
Краски ожившего леса мешаются с легкими на подъем духами. В березовой роще, в низине, собираются ведьмы и водят хоровод.
– Все это мне известно. Инспектор Ферми снова здесь. Он приходил сюда в квартиру, чтобы получить отпечатки для сравнения. Расскажите нам, как вы все это проделали.
В апреле годовщина смерти Байрона. Тогда, год назад, на юге, эта новость поразила Александра. Хромец, прыгая с острова на остров, меняя в стихах своих эпохи, точно листая страницы, добрался до Эллады, перепрыгнул через горы и исчез — куда, зачем?
Ферми пожал плечами и сказал:
Теперь Пушкин идет в церковь и заказывает в его память молебен. После зимовки он отогрелся, отмяк душой и уже не задает вослед Байрону вопросов — куда он и зачем.
– Квартира была чиста, стерильна, как и теперь. Конечно, всегда можно найти отпечатки пальцев, если квартира обжита, независимо от того, как бы аккуратно ее не прибрали. Я посыпал порошком ванную и спальню, в особенности шкаф для одежды, которым обычно пользуется жена. Я обнаружил множество чистых следов недельной давности, которые точно соответствовали образцам из Майами-Бич. Там также были мужские отпечатки пальцев и несколько – другой женщины, которые, я думаю, принадлежат служанке.
Поп, Илларион Раевский, по прозвищу Шкода, молебен отслужил и вручил поэту просвирку в память «раба Божия, болярина Георгия». Ни тот ни другой и не подумали улыбнуться. А чему тут, собственно, улыбаться?
– Ну вот,– сказал Гаррис.– Как вы можете противоречить тому, что говорит инспектор?
Придя домой, на листе рукописи, как обычно, среди виньеток и зачеркиваний, Пушкин нарисовал портрет усопшего англичанина Георгия. Срисовал из книги. Портрет отличается от привычных пушкинских зарисовок: все они в профиль — этот в три четверти. Важное различие; во-первых, один этот поворот показывает, что рисунок сведен с образца, во-вторых, так в обычно «плоские» росчерки Александра характерным образом вторгается искомое нами пространство: поворачиваясь в три четверти, Байрон «отрывает» физиономию от листа, выставляет нос в воздух. Романтик Георгий оказывается «реалистическим» образом опространствлен.
– Я ему не противоречу. У меня просто имеется другое объяснение. Я уверен, что вы и ваша жена тщательно уничтожили все отпечатки ее пальцев, прежде чем она отправилась во Флориду в понедельник. Затем вы после обеда привезли сюда секретаршу Рут Коллинз. Она покинула свою квартиру с чемоданом, упакованным для предполагаемого отдыха в Кэтскилз. Вместо этого она в счастливом настроении въехала в эту квартиру, чтобы поиграть роль хозяйки в течение двух недель. Вы, конечно, предложили ей пользоваться ванной и туалетным столиком вашей жены. Когда вы убедились, что улик хватает, вы выстрелили ей в сердце, Гаррис, а затем разбили ее лицо до неузнаваемости. Вы, должно быть, здорово ненавидели ее, чтобы совершить такую жестокость. Чем же она так мешала вам? Что-то в офисе не так было? Может, вы запустили руку в фонды компании? Поэтому вам так отчаянно необходимы были деньги от страховой компании после смерти вашей жены, и вы убили другую женщину, чтобы их получить?
– Нет, нет, нет! – дико закричал Гаррис. Он вскочил на ноги, уронив бокал на ковер.– Со мной этого никогда не могло произойти! Это самая безумная ложь, которую я когда-либо слышал. Вскрытие показало, что тело моей жены было положено в багажник машины, взятой напрокат, в пределах двух часов после смерти, не позднее, чем во вторник ночью!
Пушкин, стремясь подчеркнуть это выставление бумажного героя вон из страницы, наводит на нем светотень, причем не просто штрихует лоб и щеки Байрону по кругу, но различает грани на лице героя. Пушкину удается «архитектурный» рисунок (специалисты меня поймут). И, хотя линии его медленны, видно, что руку ведет не мысль Александра, но желание совпасть с образцом, гравированным портретом из томика Байрона, все же общее впечатление — изъятия героя из бумаги на свет божий — остается.
Шейн холодно сказал:
Пушкин сам себя извлекает из бумаги в мир больший. Он пишет, отбрасывая тесные, непоместительные отрывки, бракуя сцену за сценой именно из-за их ощутимой неполноты, «вырезает» из себя прежнего и «плоского» вещь, прежде не виданную: текст в пространстве.
– Вскрытие показало, что ее тело было втиснуто в багажник «какой-то» машины через пару часов после ее смерти. Но это не была машина, взятая напрокат, это произошло не в Майами, Гаррис. Это был багажник вашего «бьюика», прямо здесь, в Нью-Йорке. Нью-йоркская полиция только что взяла вашу машину на химический анализ в лабораторию,– закончил он с отвращением.– Они проводят анализы, результаты которых не оставят ни малейшего сомнения в том, что тело вашей секретарши пролежало четыре дня в багажнике вашей машины, прежде чем рано утром в субботу оно было перенесено в багажник машины, взятой напрокат в Майами.– Шейн помолчал и продолжил:
Рисовал Александр хорошо; и без этих предположений Байрон в три четверти легко мог у него получиться.
– Мы только что приехали из квартиры Рут Коллинз, где Ферми обнаружил десятки отпечатков пальцев, доказывающих, что умершая женщина жила там. Ну, а теперь, где прячется ваша жена? Мы должны арестовать ее как со-участницу преднамеренного убийства Рут Коллинз. И если существует еще справедливость на свете, то она сядет на электрический стул вместе с вами.
* * *
– Она… боже, она…– Герберт Гаррис упал в кресло и, закрыв лицо руками, зарыдал.
О Георгиевской «лестнице в небеса»
Шейн пожал плечами и сказал Ферми:
О Георгии-победоносце (22 апреля по старому стилю), о нашем Георгии, не о Байроне, хотя и тут дни сошлись близко.
– Теперь он ваш. Питеру Пэйнтеру наверняка это не понравится, но преступление совершено. Теперь дело за юристами. Пойдем, Джим, поищем бар, где имеется хороший запас «Кордон Блю».
Переходящий праздник Пасхи оставляет позади себя в календаре некоторого рода «тень»: апрельские дни и ночи, когда оживают по весне в душе народной языческие духи, бродят по некрещеным закоулкам леса, по изнанке дремучей финской природы. Крестьяне слышат сквозняки языческого духа (все мы их слышим) — весна идет, льется по долам и низинам новым временем, вешней водой. Календарь в эти дни как будто двухэтажен.
Но вот является святой Георгий. Он затем и нужен северянам, чтобы крестить лес и поле окончательно. В отличие от Пасхи он имеет постоянное место в календаре: таков его остров, каменный валун посреди моря травы. В церковном календаре Георгий — конник, рыцарь с копием, в народном — пастух с кнутом. Этим кнутом-копием святой Георгий-победоносец хлыщет вдоль и поперек (крестит) обстоящую его нечисть, водных духов и лесных дриад.
Только после майской победы Георгия русский дух поднимается окончательно над финской почвой; начинается подъем, счастливое нарастание света. Согласно стереометрии календаря, начинается подъем пасхальной плоскости, «скатерти света» — в объем, пространство, ктрехмерию Троицы. Это самый оптимистический сезон в нашем году. Все обещает рост и умножение духа.
Русские цари, давно угадавшие этот общий подъем, предпочитали венчаться на царство в мае. С первой ступеньки, от дня Георгия они шагали вверх, порываясь поддеть короной близкое синее небо.
Небо, однако, поднимается еще скорее царей, на головокружительную высоту.
* * *
Что же Пушкин, сам растущий в цари? Великомученика Георгия, сам того не сознавая, помянул вместе с Байроном. Почему нет? Англичанин — богохульник, бродяга, романтик — погиб, точно крестоносец, в борьбе за свободу православной Греции.
* * *
Про царей: на этом отрезке календаря нет твердых свидетельств роста Пушкина в «царское пространство». «Годунова» он собирает по-прежнему тайно; не столько собирает, сколько осматривается в согревающемся округ него весеннем мире. Нет сомнения, что с января он уже вполне в нем освоился — именно так, освоился, стал (почти) своим. Перезимовал, отпраздновал, оценил полноту, вселенскую симметрию Пасхи. Было бы занятно определить его синхронность синусоиде календаря именно теперь, когда время сделалось как будто двухэтажно (поверх ковра-самолета Пасхи и под ним) когда уже проглянул верх небес, и приблизилось его, Пушкина, вознесение, то бишь день рождения.