ГРОНСКОМУ Н.П

Медон, 4-го февраля 1928 г., суббота.



Милый Николай Павлович,



Чтение Федры[781] будет в четверг, в Кламаре, у знакомых. Приходите в 7 ч., поужинаем вместе и отправимся в Кламар пешком. Дорогой расскажу Вам кто и что.



Лучше не запаздывайте, может быть будет дождь и придется ехать поездом, а поезда редки. До свидания.



МЦ.



<Конец марта — начало апреля 1928>



Милый Николай Павлович,



Только что получила Волю России с «Попыткой комнаты». Будьте очень милы, если вернете мне ее завтра, посылаю Вам ее по горячему следу слова «Эйфель».[782] Вещь маленькая, прочесть успеете. Завтра на прогулке побеседуем. До завтра!



МЦ



<1-го апреля 1928 г.>



Милый Николай Павлович,



Очень жаль, что меня не застали. Хотела сговориться с Вами насчет Версаля и даты. М. б. у нас временно будет одна старушка,[783] тогда я буду более свободна, и мы сможем с Вамя походить пешком, — предмет моей вечной тоски. Я чудный ходок.



Еще: очень хочу, чтобы Вы меня научили снимать: С<ергей> Я<ковлевич> сейчас занят до поздней ночи, совести не хватает к нему с аппаратом, да еще в 1 ч. ночи! а Мур растет. И пластинки заряжены.



Приходите как только сможете. Часы: до 21/2 ч. или же после 5 ч. Вечерами я иногда отсутствую. Побеседовали бы о прозе Пастернака и сговорились бы о поездке и снимании.



Итак, жду.



МЦ.



Медон, 2-го апреля 1928 г., понедельник.



— Завтра я ухожу в 5 ч., если успеете зайдите утром, т. е. до 21/2 ч. Или уже в среду.



Р. S. Как-нибудь расскажу Вам и о Вас. Когда (и если) будет старушка. Такой рассказ требует спокойного часа. Лучше всего на воле, на равных правах с деревьями.



Тбк — а может быть и чту — Вам скажу. Вам никто не скажет. Родные не умеют, чужие не смеют. Но не напоминайте: само, в свой час.



<Приписка на полях:>



Я не была ни в Fontainebleau, ни в Мальмэзоне[784] — нигде. Очень хочу.



<19-го апреля 1928>



Медон, четверг.



Дорогой Николай Павлович,



Жду Вас не в субботу, а в воскресенье (Волконский), к 4 ч., с тем, чтобы мы, посидев или погуляв с Сергеем Михайловичем и проводив его иа вокзал, остаток вечера провели вместе. Словом, субботний вечер переносится на воскресный. (В субботу у меня народ: приезжие — проезжие — из Праги, отменить нельзя.) Захватите тетрадь и готовность говорить и слушать.



Всего доброго.



МЦ.



Медон, 23-го апреля 1928 г., понедельник.



Дорогой друг, оставьте на всякий случай среду — вечер свободным, может быть и, кажется, наверное — достану 3 билета — Вам, Але и мне — на вечер Ремизова,[785] большого писателя и изумительного чтеца. (Не были на прошлом?)



Хочу, или — что лучше: жизнь хочет! чтобы Вы после Волконского[786] услышали Ремизова, его полный полюс.



Такие сопоставления полезны, как некое испытание душевной вместимости (подтверждение безмерности последней). Если душа — круг (а так оно и есть), в ней все точки, а в Ремизове Вам дана обратная Волконскому. Так, в искаженном зеркале непонимания, понятию «волхонщина» можно противустаьить «ремизовщина». В Ремизове Вам дана органика (рожденность, суть) обратная органике Волконского. Точки В<олконского> и Р<емизова> чужды, дело третьего. Вас, круга — в себе — породнить. Ничего полезнее растяжения душевных жил, — только так душа и растет!



Итак, жду Вас не позже половины восьмого, в среду. Поедем вместе, так как билет, может быть, будет общий. Да! очень важное!



Никогда не буду отрывать Вас от Ваших занятий и обязанностей, но — в данный раз: Ремизов стоит лекции, какая бы ни была. Его во второй раз не будет.[787]



MЦ



Медон, 10-го мая 1928 г.



Милый Николай Павлович,



До последней минуты думала, что поеду, но никак не возможно, у меня на виске была ранка, я заклеила пластырем — загрязнение — зараза поползла дальше. Сижу с компрессом. Если не боитесь видеть меня в таком виде, заходите завтра, когда хотите сказать о театре с С<ергеем> М<ихайловичем> и рассказать о докладе.[788]



Всего лучшего, передайте пожалуйста письмо С<ергею> М<ихайловичу>.



МЦ.



— завидую Вам! а Вы — хвалите за меня!



_________



Принесите мне что-нибудь почитать.



<1-го июля 1928>



Воскресенье



Милый Н<иколай> П<авлович>. Спасибо за мешок — отлично. Я, кажется, еду 10-го. Очень благодарна была бы Вам, если бы зашли ко мне завтра или во вторник, сразу после завтрака. Словом до 3-х буду дома. (В среду — нет.)



Всего лучшего.



МЦ



<2-го июля 1928 г.>



Итак, жду Вас завтра (вторник) в 9 ч. веч<ера>. Спросонья Вы очень тихи (голосом) и злы.



<3-го июля 1928>



Вторник.



Милый Николай Павлович,



Не сердитесь, не имела никакой возможности предупредить Вас, — неожиданно два срочных дела именно в 4 ч. и в 6 ч. А до этого — четыре или пять других, и все предотьездные, неотложные. Если свободны, зайдите ко мне в 2 ч. дня в четверг. Billet de famille[789] в Ройян уже заказан, будет в среду, в среду же выезжает С<ергей> Я<ковлевич>. Будем чинить детскую коляску, — умеете?



Да! Одобряю или ободряю, смотря по тому, выдержали ли или провалились.[790] (Оцените количество ли)



Итак, до четверга.



МЦ.



#11`_13#



26-го июля 1928 г.



Pontaillac, prйs Royan



Charente Infиr.



Villa Jacqueline.



Милый друг, вот что случилось. Только что отослала конец Федры по адресу 9 bis, rue Vineuse Paris, XVI Rиd. de «Sowremennie Zapisky», — а это адрес «Дней», а «Дни» издохли и наверное в них нет ни души. Позвоните, пож<алуйста>, в «Дни», если ничего не добьетесь — пойдите сами и извлеките мою рукопись с тем, чтобы передать ее в книжный магаз<ин> «La Sourcй», где настоящая редакция Совр<еменных> Зап<исок> — А если в «Днях» никого нет? Сомневаюсь, так как Керенский жив, жив и Сухомлин,[791] и наверное на имя газеты продолжает приходить корреспонденция.



Посылаю сопроводительное письмо в «Дни» с просьбой сдать Вам на руки рукопись (на обертке адрес отправителя).



С этим нужно спешить. Начните с телефона, чтобы зря не мотаться и не метаться.



________



Вот наш пляж. Сегодня на солнце 60 жары, у С<ережи> вроде солнечного удара, 38,5 сильная головная боль. То же у В. А. С<ув>чинской. Жара по всей Франции, кончились лимоны, с орех — 2 фр<анка>, и то последние. Тупо едим мороженое, от к<оторо>го еще жарче.



Я от жары не страдаю, хожу без шляпы, в выгорающих добела сеточках. Ни одного дуновения, морс вялое, еле дышит.



Приехал проф<ессор> Алексеев,[792] неутомимый ходок. Приехал в горном костюме вроде Тартарена, комичен и мил,[793] восторженно рассказывает мне о Савойе (Haute[794]), где жил прошлое лето. Уже живу мечтой о будущем: Савойе. Морем объелась и опилась.



Кончаю просьбой о срочном высвобождении Федры, я и так запоздала, боюсь затеряется совсем, а рукописи мне не восстановить, многое выправлялось на месте.



Как медонская жара? Здесь все-таки — пекло.



МЦ.



Понтайяк, 23-го овг<уста> 1928 г., среда.



Милый Николай Павлович, гонорар получила, поблагодарите отца.[795] Посылаю Вам открытку из-за названия — «Богоматерь — Конца — Земли».[796] И — правильно — везде, где начало моря — конец земли и земле! — Рай для меня недоступен, ибо туда можно только на пароходе, а я укачиваюсь от одного вида. Стихи для П<оследних> Нов<остей> вышлю завтра. Уезжают последние русские (знакомые), погода чудная, как Ваши отьездные дела?



— У этой церкви хорошо расти — и жить — и лежать. Возле такой похоронен Рильке. Читаете ли его книгу?



МЦ.



Понтайяк, 5-го сентября 1928 г., среда



Милый друг, пишу Вам со смешанным чувством расстроганности и недоумения. Что за надпись на Алиной книге и что она должна означать?[797]



Во-первых — у всякого человека есть ангел. Ариадна — не Октябрина, и празднуется 18-го сентября. Это формально. Второе: у Ариадны еще особая святая, по чьему имени и названа, — та Ариадна, с двух островов: Крита и Наксоса. (Говори я с другим, я бы настаивала только на христианской великомученице, но я говорю с Вами.) В-третьих: раскройте мою Психею, где нужно, и прочтите:



Ангел! Ничего — всё — знающий,
Плоть — былинкою довольная,
Ты отца напоминаешь мне, —
Тоже ангела и воина.[798]



Здесь установлена Алина — более, чем ангело-имущесть, а это — раз навсегда. Кто ангелом был, тот им и пребыл.



В-четвертых: Вы человеку дарите книгу на день рождения. Время ли (день рождения!) и место ли (первая страница такой книги!) считаться обидами?! — Вы поступили — но удерживаю слово, не хочу его закреплять на бумаге и — тем — в Вас. (О, не бойтесь, не бранное, простое определение жеста, иного нет.)



— Странная вещь: если бы везде, вместо Ариадна стояло: Марина, я бы истолковала совершенно иначе. Ты — родоначальница своего имени, — никаких Марин до тебя и — сотни, в честь твою, после. Так бы я прочла. Но Вы меня предупредили: надпись не из примирительных. Скажите мне, дружочек, в чистоте сердца, что Вы хотели сказать? С надписью в таком (моем) толковании во всяком случае не передам. Обида — в день рождения! За кого Вы меня принимаете? Помимо материнского чувства к Але, во мне здесь говорит простая справедливость. Я бы и Вам не передала, если бы надписала — она. Через мои руки не должно идти ничего двусмысленного. А если настаиваете — перешлю Вам обратно, посылайте сами, — дело Ваше и ее.



Очень жду Вашего толкования, ибо задета заживо.



Апулеем умилена. Знала эту сказку с детства, она была у меня в немецкой мифологии,[799] как всё в Революцию — утраченной. Не перечитывала давно. В памяти моей слилась с «Аленьким цветочком».[800] Нынче ночью же прочту и буду спать с ней — в ладони.



Р<ильке> еще не трогала: посмотрела и отложила. Р<ильке> — всегда прямая речь («а вчера — косвенная?») Р<ильке> для меня — всегда прямая речь. В этой книге его живой голос. Скульптура? Все равно. Для меня Родэн — его недостроенный дом, мы с Муром, мы с Вами на тех холмах, — вся весна 1928 г. И — больше всего — посвящение Р<ильке> Родэну одной его книги: «A mon grand ami Rodin».[801]



Дружочек, как мне жалко, что мое чувство благодарности к Вам — двоится. Как бы я хотела — писать Вам, как вчера! Но никакая любовь не может погасить во мне костра справедливости, в иные времена кончившегося бы — иным костром!



Мне очень больно делать Вам больно, больней — сейчас, чем Вам — тоже сейчас (в минуту прочтения). Но я бы себя презирала.



М.



Понтайяк, 7-го сент<ября> 1928 г.



Колюшка родной! Простите мне вчерашнее письмо, но — «за птенца дралась наседка» (еще Слоним обиделся за амазонку, не поняв, что в том-то и вся соль!) — не могу несправедливости. У меня не по-милу хорош, а по-хорошему — мил, особенно с тобой.



Только что твое письмо о перемещении матери.[802] А ты где теперь будешь? Чуяло мое сердце, что на том верху я буду только раз! (бывший).



— Ты сберег мать от большого ужаса, но — может быть — и от большого счастья. Думал ли ты о последнем часе — в ней — женщины? Любить, это иногда и — целовать. Не только «совпадать душою». Из-за сродства душ не уходят из дому, к душам не ревнуют, душа — дружба.



Но — ты дал ей чистую рану (того она, конечно, вознесет превыше облаков, и ТАМ — с ним будет!) — сейчас в ней огромная пустота несбывшегося, — заполнит работой.



Я рада за нее — и мне больно за нее. А боль всегда слышней радости.



— Когда ты когда-нибудь захочешь уйти из дому, тебя твой сын так же удержит, как ты — сейчас — мать. La justice des choses.[803]



О, Колюшка, такой уход гораздо сложнее, чем даже ты можешь понять. Может быть ей с первого разу было плохо с твоим отцом (не самозабвенно — плохо) и она осталась, как 90 или 100 остаются-оставались — как будет оставаться 1 на 100 — из стыда, из презрения к телу, из высоты души.



И вот — молодость кончается. Ей зб-сорок, — еще 5 лет… И другой. И мечта души — воплотиться, наконец! Жажда той себя, не мира идей, хаоса рук, губ. Жажда себя, тайной. Себя, последней. Себя, небывалой. Себя — сущей ли? — «Другой»? Средство к самому себе, наш слепой двигатель. Посылаю тебе две книжки, ничего не скажу, скажи — ты. Дошел ли рыцарь? (Заказным, пропасть не может.) Сейчас ухожу в Ройян, обрываю письмо, вечером буду писать еще, люблю и обнимаю тебя, спасибо за все.



М.



Чудесная печать.



До чего мне ее жаль!



Как себя. — Дай ей когда-нибудь мою Поэму конца. Все поймет! (Напишет — изнутри — заново.)



21-го сентября 1928 г.



…Ваш почерк — чудовищен, будь я Волконским, я бы сказала Вам, что такой почерк — непочтение к адресату; нет, просто бы сказала, без «Вам», Вам бы он этого не сказал — потому же, почему не говорю — я. Если мой неразборчив, то — существом своим, замыслом каждой буквы, а не неряшеством. У меня нет недописанных букв… Сосредоточьте руку. Пожалейте букв — этих единиц слова. Каждая — «я».



…У Вас единица начертания не буква, а слово, одно сплошное слово. Но не обижайтесь: Вы так обскакали свой возраст — миновав разум — мудрость, самолюбие — гордость и т. д., что мне досадно видеть в Вас — просто школьническое.



О стихах: Вы еще питаетесь внешним миром (дань полу: мужчины вообще внешнее женщин), тогда как пища поэта: 1) мир внутренний, 2) мир внешний, сквозь внутренний пропущенный. Вы еще не окупаете в себя зримость, даете ее как есть. Оттого Ваши стихи поверхностны. Ваши стихи моложе Вас. Дорасти до самого себя и перерасти — вот ход поэта.



Вы сейчас отстаете (Вы многое знаете, чего еще не умеете сказать — оттого, что недостаточно знаете) — вровень будете лет через семь, а дальше — перерастание, во всей его неизбывности, ибо — чем больше растет поэт, тем больше человек, чем больше растет человек…



Это я о насущном, внутреннем.



О внешнем: Вы еще не умеете работать, в Вас еще нет рабочей жилы, из которой — струна! Слова в Ваших стихах большей частью заместимы, значит — не те. Фразы — реже. Ваша стихотворная единица пока фраза, а не слово. (NB: моя — слог.) Вам многое хочется, кое-что нужно и ничего еще не необходимо сказать…



И чтобы закончить о речах и стихах: Вы еще немножко слишком громки.



Медон, 5-го октября 1928 г., пятница



Дорогой Николай Павлович, я уже успела по Вас соскучиться. Лежу второй день, жар был и сплыл, но нога (прививка) деревянная, а когда не деревянная, то болит. Двигаться не могу, разве что на одной. Лежу в чудной розовой ночной рубашке — новой — подарке Али, жаль, что Вы меня в ней не увидите, — и не только в ней, вообще — лежащей, т. е. самой доброй и кроткой. Завтра вторая прививка, м. б. будет еще третья, во всяком случае встану не раньше вторника. Рука еще болит — видите, как пишу? Вчера у меня был в гостях Товстолес, просидел на сундуке до сумерок, говорили о Балтике (оттуда) и черной магии. Оказывается, мы оба под знаком Сатурна,[804] все приметы совпадают. Очень радовался не-евразийской теме беседы (евразиец). А почему Вы тогда сказали:



«После того как я от Вас тогда ушел, мне уже было все равно — на людях или одному»… Вам было так хорошо? Или так плохо? Или так — как? Ответьте.



Вообще напишите мне — как здоровье, что делаете, что читаете, скучаете ли обо мне. Какая дикая жалость — такое совпадение! (болезней). Вы бы сидели у меня целый день — или Ѕ — или ј — сколько смогли бы и захотели. Нынче с утра налетела А. И. Андреева и забрала у меня Н<овый> М<ир> на два дня. Справляемся с Алей, вернее — справляется одна, я лежу и ничего ускорить не могу. Если придет Ваша мама, передам Вам, через нее «подарочек». До свидания, родной. Вы мне снились, спрашивала Вас о том же (вопрос по середине письма). Пишите про здоровье, как я была бы счастлива, если бы Вы сейчас вошли. — Сидите дома. —



М.



5-го окт<ября> 1928 г.



Я — здесь, а с других хватит и закрыток.



МЦ.



<Ноябрь 1928 г.>



Милый Николай Павлович,



Будьте завтра у меня в 6 ч., пойдем в Кламар за женой Родзевича[805] и Владиком,[806] а оттуда все вместе на Маяковского. Непременно.



Завтра, во вторник, в 6 ч. у меня. Жду. Это его последнее чтение.



МЦ.



1-го января 1929 г., вторник



Meudon (S. et O.)



2, Av(enue) Jeanne d\'Arc



С Новым Годом, милый Николай Павлович!



Давайте к Гриневич в воскресенье, — все остальные вечера у меня разобраны. Заходите за мной в 8 ч., к 9-ти час<ам> будем у них.



Как Ваше здоровье? Аля сказала, что Вы кашляете и хрипите. Я тоже. Всего лучшего, поздравьте от меня ваших, особенно — маму.



МЦ.



Если не трудно, напишите г<оспо>жам Гриневич, что в воскресенье.



<Начало января 1929 г.>



Милый Николай Павлович!



Если можете, зайдите ко мне к 2 ч., не можете — как писала, в воскресенье в 8 ч. Жду Вас до 2 ч.