— Нет, значит, я не тоскую по дому.

— Вот и хорошо, тогда нам будет легче.

Из кармана передника бабушка достает носовой платок. Свертывает его жгутом и засовывает себе в нос. Видно, ей надо что-то оттуда вытащить. На это уходит время.

— Все эти полипы, — говорит она и смеется.

Я представляю себе, что полипы — это невидимые мухи, которые залетели бабушке в нос.

— Какого они цвета? — спрашиваю я.

— А бог его знает.

Мне непонятно, почему бабушка так спокойно относится к тому, что эти полипы грызут ее нос, а она даже не знает, какого они цвета.

Мы сидим на мысу почти у самой воды. Шлюпка наполовину вытащена на песок. Я встаю и подхожу к воде. Вокруг лодки по воде прыгают солнечные зайчики, и под водой тоже. И на большой розовой ракушке.

— Бабушка, я хочу достать эту ракушку! — Я показываю на воду.

— Ну так достань.

— А тут глубоко?

— Не бойся, с головой тебя не накроет.

— А как накроет?

— Чуть выше колен.

— А ты не можешь достать мне эту ракушку?

— Нет, для меня вода слишком холодная.

— А для меня не холодная?

— Это известно только тебе.

Я снимаю туфли, носки и иду по песку и камням.

— Мне больно идти без туфель.

— Конечно больно, — соглашается бабушка и складывает все обратно в корзинку.

Я вхожу в воду. Она доходит мне почти до колен, но не выше. Я опускаю руку в воду, чтобы достать со дна ракушку. Неожиданно моя рука ломается, но мне совсем не больно. Я в страхе выдергиваю руку из воды. Она целая. Забыв о ракушке, я то опускаю руку в воду, то вынимаю ее из воды. Много раз. И каждый раз она остается целой. Потом я смотрю на ракушку. У меня в руке она белая. Она больше не розовая.

— Вода холодная? — спрашивает бабушка.

— Я забыла ее потрогать.

— Значит, не холодная, — говорит бабушка и выплескивает остатки кофе вместе с гущей в костер. Потом заворачивает черный кофейник в старую газету и кладет его в корзинку.

— Бабушка, давай весь день сидеть под деревом!

— Ты с ума сошла? Мы должны собирать ягоды.

— Какие, морошку?

— Мы будем собирать желтую чернику, — говорит бабушка и смеется.

— Это если мы кого-нибудь встретим и нас спросят, нашли ли мы морошку, мы скажем, что нашли чернику?

— Правильно, но лучше заранее поупражняться. Понимаешь?

— Но ведь тогда мы солжем!

— Конечно солжем.

— А Бог на небесах рассердится на нас, если мы солжем?

— Думаю, у него нет времени заниматься такими пустяками. Но кто знает.

— А дерево? Дерево рассердится, если мы солжем?

— Нет, осина любит тайны.

— Тогда я люблю осину, — говорю я и прячу ракушку в мой красный рюкзачок. У него ремешки из настоящей кожи.

Мы идем на болото и собираем желтую чернику. Потом возвращаемся к лодке, чтобы плыть домой. На берегу бабушка насыпает на желтую морошку две пригорошни черники.

— Теперь мы готовы, — говорит она. — Теперь можем встретить кого угодно.



Бабушка Ольга живет в желтом доме на острове Хамарёе вместе с дядей Сверре и тетей Луисе. Вообще-то Луисе — бабушкина младшая сестра. Но она гораздо выше бабушки. Дядя Сверре иногда ездит на работу на велосипеде, и его нет целый день. Они оба очень добрые. Я думаю, что
оннайденыш,
егонашли, когда
онбыл маленький.
Онздесь как будто чужой. Но сейчас о
немможно не думать, ведь
егоздесь нет.

Бабушкин дом стоит у дороги, в большом саду. В саду много цветов. И деревьев. Самое высокое — осина. Я учу названия всех цветов и кустов. Сибирские маки очень красивые, но у них такой вид, будто они едят людей. Я больше люблю ромашки и колокольчики. Они растут вдоль дороги, и мне разрешают их рвать. Но, вообще-то, мне позволяют рвать цветы только с Луисе или с бабушкой. Мы срезаем их ножницами и ставим в вазы во всех комнатах. И в уборной тоже. В доме и на улице — всюду пахнет цветами. Луисе говорит, что это вредно для бабушкиных полипов. А бабушка говорит, что с этим ничего не поделаешь.

Мы часто едим гоголь-моголь. Сверре —
мастер по обращению с взбивалкой. Мне в гоголь-моголь капают несколько капель рома. В желтой массе появляется коричневая ямка. Мы делаем гоголь-моголь, потому что у бабушки много яиц. В большом курятнике всегда громко кудахчут куры и лежит горка яиц. Если Сверре закрывает дверцу, чтобы в курятник не проник петух, я смело складываю яйца в корзинку.

Этот петух
смертельно опасен. Однажды утром, когда я иду в уборную, он пролезает через сетку и, налетев на меня, клюет мои пальцы ног.

Я кричу так, что все сломя голову бегут ко мне. Большой палец на ноге выглядит скверно. Несколько дней я хожу с пластырем. Но теперь петуха больше не видно. И он больше не кричит. Когда я спрашиваю, где петух, взрослые переглядываются.

— Ему пришлось уехать, — говорит бабушка Ольга.

Сверре мастерит для меня маленькие грабли. Целый вечер он сидит на скамейке перед домом и кует зубья. Потом красит грабли белой и красной краской. Я уношу их в свою комнату на чердаке и кладу в кровать ближе к стене. От них пахнет краской, и они только мои.

Когда мы поедем на сенокос к дяде Артуру, я буду сгребать ими сено. Дядя Артур живет в той усадьбе, в которой выросли бабушка Ольга и Луисе. Должно быть, это было страшно давно. Усадьба называется Утеиде, там большие поля и много животных. Дом белый и большой. Жена дяди Артура, Олине, почти не выходит из кухни и все время готовит какую-нибудь еду. Она очень толстая и румяная. Если кто-нибудь просит ее выйти из дому, она говорит, что не переносит жару. Это странно, потому что на кухне еще жарче. Бабушка зовет ее
Бедняжка Олине, но только если ее никто, кроме нас с Луисе, не слышит.

У Артура и Олине есть большой сын, он хочет мною командовать. Мне это не нравится, и я стараюсь держаться поближе к бабушке.

Когда мы вечером идем по крутым склонам, бабушка вздыхает. Она устала и считает, что дядя Артур должен починить свой хлев, пока тот не рухнул. Луисе тоже устала, но она молчит.

Она сразу уходит мыть
телеграф.



Воду мы берем в роднике, или в источнике, на опушке леса. Он все время журчит, и из него бежит вода. Вокруг растет густая зеленая трава. В сухие дни нужно брать с собой ковш, чтобы с его помощью наполнить ведра. Ведра несут на коромысле и ставят в сенях на скамейку, покрытую клеенкой. Нужно не забывать закрывать их крышками. Сверре приносит домой маленькое оцинкованное ведерко, оно будет только моим. Я ношу воду для себя и могу распоряжаться ею как захочу. Старая треснувшая тарелка служит мне крышкой.

Однажды происходит нечто странное. Когда я зачерпываю в роднике воду, у меня в ведерке оказывается рыбка. Я приношу ее домой и всем показываю.

Сверре говорит, что рыбку нужно выпустить, иначе она умрет. Я никак не могу решить, съесть мне ее или выпустить. Сверре считает, что рыбка такая маленькая, что ее не хватит на обед даже кошке. И все-таки я не могу принять решения. Рыбка сверкает, как звездочка.

Постепенно она становится какой-то мягкой. Я понимаю, что конец рыбки близок, и отношу ее обратно к роднику. Беру в руку и чувствую, что она еще жива. Потом отпускаю в воду, и она быстро скользит под камень. Сильно взмахнув хвостом, рыбка исчезает. Я понимаю, что теперь у меня есть друг. Весь день я кручусь со своим ведерком возле родника и надеюсь найти новых друзей. Но других рыбок я не вижу.

Ночью мне снится, что рыбка вернулась. Мы плаваем с нею в роднике, и я рассказываю ей, что теперь всегда буду жить у бабушки Ольги. Утром в голове у меня только рыбка. Я решаю, что там, в голове, самое подходящее для нее место. Когда нужно, я извлекаю ее на свет Божий. Сижу подолгу в уборной или на камне, что лежит на тропинке, ведущей в лес, и разговариваю с ней. Голос рыбки похож на голос Луисе.

Она отвечает не на все мои вопросы. Но это неудивительно, ведь она не привыкла к вещам, которыми мы пользуемся на суше. Она, к примеру, не знает, что такое цветные карандаши. У меня есть железная коробка с цветными карандашами.

— Когда-нибудь я нарисую тебя и повешу на стену, — говорю я рыбке.

— Рыбы не могут жить на стене, — отвечает она.

— Это не важно. Ведь я знаю, что ты живешь в другом месте.

— Как-то грустно все получается, — говорит она.

— С возрастом это изменится. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как уже сможешь жить на суше, — обещаю я рыбке.

— У меня нет даже имени, — печально говорит она.

— Неужели ты не знаешь? Тебя зовут
Турстейн!



Луисе я зову тетя Висе. Она читает мне вслух книжки и комиксы. Рассказы из журналов и \"Лофотпостен\". Я единственный ребенок в доме. Дядя Сверре не женат, а тетя Висе не замужем. Дедушки у меня уже нет. У него в пальце получилось заражение крови. Тетя Висе говорит, что дедушка умер из-за своего упрямства — не пожелал идти к немцам за лекарством. Поэтому бабушка Ольга теперь вдова, как и бабушка Элида, правда, бабушка Элида вдова уже второй раз. Можно сказать, что она к этому привыкла. Я вспоминаю всех родных и знакомых, но среди них нет никого такого же упрямого, как этот дедушка.

Мы ходим на кладбище и убираем его могилу. Приведя все в порядок, бабушка садится перед могилой на корточки и вздыхает.

— Тебе нравится, как мы все пропололи, Ханссен? — спрашивает она у дедушки и поглаживает его между цветами.

Потом вытирает глаза и снова вздыхает.

— Ему нравится? — спрашиваю я шепотом.

— Да, он очень доволен нами обеими, — уверенно отвечает бабушка.

— А есть кто-нибудь, кем он недоволен?

— Ты похожа на своего отца, тот тоже любил задавать вопросы.

— Нет, не похожа, — возражаю я.

Бабушка смотрит на меня, глаза у нее карие.

— Твой отец тоже был странным ребенком.

— Я не странная!

Бабушка Ольга вытирает о траву испачканные землей руки.

— Нет ничего плохого, если ребенок похож на своего отца. Он был такой выдумщик. Его все любили!



У
маляра Ханссенана стене висит скрипка, на которой никто не играет. А еще он написал те почти черные картины, что висят в гостиной. На одной изображена буря, на другой — парусники. Если не считать того, что тетя Висе говорит о дедушкином упрямстве, она никогда никого не осуждает. Если кто-нибудь говорит, что кого-то не любит, она как-то странно затихает. И слова остаются витать вокруг того, кто их произнес. Тогда хорошо видно, что он со своими словами остался в одиночестве.

Каждый вечер, кроме воскресенья, тетя Висе моет телеграф. Вообще-то это работа бабушки Ольги. Потому что тете Висе и без того каждый месяц платят немного денег за то, что
в ранней юности у нее была чахотка, и теперь ей нельзя делать тяжелую работу. Но об этом говорить нельзя. Иногда они моют его вместе, чтобы поскорее кончить работу или просто помочь друг другу.

Вернувшись оттуда, тетя Висе наливает воды в белый эмалированный таз. Он стоит на зеленой подставке в сенях около двери, ведущей в кухню. Она спускает передник и моет лицо, шею и плечи. Потом мочит тряпку, отжимает ее и трет ею между грудями и под мышками. Йордис, моя мама, называет ее роскошной статной дамой. Тетя Висе высокая, а бабушка Ольга низенькая. Бабушка всегда держит спину прямой. А тетя Висе как будто пытается спрятаться за поднятыми плечами. У них у обеих золотистая кожа и темные волосы.

На чердаке стоит сундук, ключ от которого есть только у тети Висе. В нем полно всяких таинственных вещей. Она собирала их, когда думала, что выйдет замуж и у нее будут дети. Однажды, когда мы в лесу рассматривали муравейник, я спросила у нее про этот сундук. Она говорит, что когда-нибудь у нее будет свой маленький домик. Сундук зеленый, и такими же зелеными будут и шкафчики на кухне. Как
зеленые яблоки. Она говорит, что навязала зеленых прихваток для кастрюль и нашила зеленых полотенец. Или с зелеными полосками. Они лежат в ее сундуке.

Я все время спрашиваю: а что еще? И она отвечает. Перечисляет все, что там лежит. Иногда я даже не понимаю, что это такое.

— А можно мне посмотреть на это? — спрашиваю я.

Она задумывается, а потом говорит: может быть. Этим словам доверять нельзя. Но когда бабушке Ольге и Сверре
пришлось пойти на чьи-то похороны, тетя Висе открывает сундук и показывает мне его содержимое. В сундуке пахнет нафталином и чем-то еще. Как цветами. Все, о чем мне говорила тетя Висе, лежит в сундуке. Однако, когда я это увидела, оно оказалось как будто меньше. Все аккуратно сложено, но слегка пожелтело. Простыни со связанными крючком кружевами. Гладкие и блестящие. Чашки и стеклянные вазочки. Новенький кофейник. Украшения и швейные принадлежности. Две книги с дарственной надписью \"Фрекен Луисе Эндресен\". Шепотом она говорит мне, что эти книги написаны
писателемКнутом Гамсуном. По ним не видно, чтобы их читали.

— Почитаешь их мне вслух? — спрашиваю я.

— Возможно. Когда ты станешь постарше. Но брать их вниз нельзя.

— Почему?

— Их нужно было сжечь. Это
позорныекниги.

— Как это — позорные?

— Их объявили позорными после войны. Теперь нельзя держать в доме его книги. Говорят, что Гамсун был нацист, — шепчет она.

— Это опасно? — Я тоже перехожу на шепот.

— Это позорно! Но когда живешь там же, где жил он, и говоришь с теми же людьми, уже не так-то легко сжечь его книги. Он с женой и детьми жили в том большом доме, что стоит у подножья холма по дороге на Хауген.

— Ты его знала?

— Нет, его никто не знал. Он только писал книги. Но его жена подарила мне эти две книжки, когда я помогала ей с детьми.

Неожиданно тетя Висе начинает плакать. Я хочу спросить, почему она плачет. Но не знаю, как о таком спрашивают.

— Да-да, вот как бывает в жизни, — говорит она и сморкается.

Я нарисовала рыбку и повесила ее на стене в гостиной. Под синей полкой с красными, похожими на цветы завитушками. Сверре выпилил их лобзиком. Он говорит, что моя рыбка такая же красивая, как его полка. Но, по-моему, он надо мной смеется. На полке стоит маленький домик с двумя дверцами. В хорошую погоду из одной дверцы выходят двое детей, а если идет дождь, из другой дверцы появляется старая женщина. Такой у них порядок. Там есть еще один человек, но он стоит возле домика и не двигается ни в какую погоду. А еще есть лесенка, курица и оленья голова с рогами. Сверре говорит, что этот домик не игрушка.

Однажды бабушке Ольге сообщили по телефону, что за мной должны приехать Йордис и Ханс. Их пароход называется \"Тьотта\", он причалит в Престеиде. Тетя Висе рассматривает красную сыпь, которая неожиданно появилась у меня на животе и на шее. Кожа горит и чешется.

— 
Крапивница, — говорит Сверре, ему меня жалко.

Бабушка Ольга считает, что в этом виновата тетя Висе — это она разрешает мне есть все подряд. Щавель, зеленый лук, фиалки — что угодно. Я чешусь и заявляю, что с тетей Висе так разговаривать нельзя.

— Ты можешь пойти с нами на пристань, — говорит Сверре.

Я почему-то лягаю ногой ящик для дров.

— Обычно ты этого не делаешь, — замечает тетя Висе.

Мне становится стыдно, и я сажусь под лестницу, что ведет на второй этаж, там стоит маленький стульчик.

До того как маляр Ханссен умер, он сделал этот стульчик для девочки, которую звали Гудрун. Она уже большая и живет в Швеции.

Сверре встречает Йордис и Ханса со своим велосипедом. В чердачное окно я вижу, как они возвращаются, на руле велосипеда с двух сторон висит по чемодану. Я сижу под лестницей. Теперь стульчик как будто мой.

Йордис входит в дом и зовет меня. Она садится передо мной на корточки, и мы становимся примерно одного роста. Йордис красивая, добрая, и от нее хорошо пахнет. Потом мы с нею идем в столовую к остальным. Все очень много говорят.

Ханс дарит мне куклу-негритенка в комбинезоне и клетчатой рубашке. У меня как будто пропали руки, но я говорю спасибо. Он смотрит на мой рисунок, что висит на стене, и говорит, что рыбка красивая.

— Это Турстейн, — говорю я.

— Турстейн? — удивляется Ханс.

— Ее так зовут, — сердито объясняю я.

Поездка на юг

— Я думала, этот салон только для пассажиров первого класса, — кисло проговорила какая-то дама, проходя мимо и устраиваясь как можно дальше от них.

Вообще-то салон на корме был почти пустой. Но громко вздыхающую даму с муфтой и в меховом воротнике, несмотря на жару, окружало недовольство, словно вонь от протухшей сельди.

— Мы можем перейти во второй класс, — тихо сказал явно смутившийся Фредрик.

Он расположился в салоне с Йордис и Агдой, пока Элида и остальные дети переносили на борт их багаж. Конечно, они шумели. Элида сняла пальто, от работы ей стало жарко. Волосы у нее растрепались, нос блестел. Шаль зацепилась за пуговицы блузки, но Элида этого не замечала. Она вытянула губы трубочкой и подошла к даме в мехах. Шаль тащилась за ней.

— Мы вам чем-то помешали, сударыня? — спросила она.

Дама вздрогнула. Двое других пассажиров — господин, прикрывшийся газетой, и женщина с крохотной собачонкой в корзине — наблюдали за происходящим.

— Что вам угодно? — процедила дама в мехах и дернула себя за мочку уха.

Собачонка высунулась из корзины и тревожно зарычала. Хозяйка осторожно сунула ее обратно в корзину. Но собачонка тут же снова высунулась оттуда.

— Мы вам помешали, сударыня? — повторила Элида и уперлась руками в бока.

— Я не понимаю... — пробормотала дама и спрятала обе руки в муфту.

— Значит, мы обе не понимаем. Я, например, не понимаю вашу бесцеремонность! — Элида повернулась на каблуках и отошла к своим.

— Мама! — смущенно прошептала Анни и отцепила шаль Элиды от пуговки.

— Превосходно! — сказал Фредрик. — Тебе следовало бы возглавить нашу управу!

— Что со мной происходит? Не успел пароход отойти от берега, а я уже сорвалась! — вздохнула Элида, повернувшись спиной к даме, и поднесла к губам чашку с кофе.

— Так ей и надо! — сказала Эрда.

Но даже кофе не помог Элиде забыть этот эпизод. Она не помнила, чтобы кто-нибудь когда-нибудь упрекал их за то, что у них так много детей. Много? Пятнадцатилетняя Анни была тихая, добрая и вежливая девочка. Тринадцатилетняя Эрда могла иногда заупрямиться и раскричаться, если была сердита, но этого никогда не случалось при посторонних. Одиннадцатилетний Карстен был немногословен и послушен. Девятилетняя Хельга — серьезная девочка. Четырехлетняя Агда и годовалая Йордис могли, конечно, и плакать и капризничать, но ведь это естественно.

— Вы только подумайте, наш пароход называется \"Финнмарк\"! Он белый и прекрасный, как лебедь. Передняя часть мостика обшита благородным деревом. Длина парохода двести четырнадцать футов, и он развивает скорость четырнадцать узлов, — сообщил всем Фредрик.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Карстен.

— Перед вашим приходом я успел поговорить со штурманом. Понятно, что он гордится своим судном. Надеюсь, вы помните, мы с вами читали, что в прошлом году на Иванову ночь, когда открывался новый маршрут на остров Рисёй, на борту этого парохода побывал король Хокон. Теперь все пассажирские суда, идущие по маршруту Берген—Киркенес—Берген, могут заходить в Стокмаркнес.

— Почему? — поинтересовалась Хельга.

Фредрик достал из кармана пальто карту и разложил ее на столике.

— До того, как в этом месте расчистили фарватер на Рисёй, — он показал на карте, где именно, — пассажирским пароходам приходилось идти через пролив Тьельсунд. Вот тут! Тогда к Стокмаркнесу было не подойти. — Фредрик провел пальцем по карте.

— Может, король сидел здесь, на этом стуле? — с любопытством спросила Эрда и от волнения забыла закрыть рот.

— Или на этом? — Хельга даже привстала.

— Думаю, он сидел в столовой, на корме. Там помещается сразу семьдесят человек. Но может, и в курительном салоне, — предположил Фредрик.

— А нам можно туда зайти? — спросил Карстен.

— Не сейчас, — сказала Элида.

— А вы обратили внимание на красивую трубу с синей полоской? — с волнением спросил Карстен.

Сестры кивнули.

— Если бы не Рикард Вит, мы не могли бы купить такие дорогие билеты, — заметил Фредрик.

— Кто это? — спросила Хельга.

— Рикард Вит — отец нашей пароходной линии. Одно время он был депутатом стортинга. Именно тогда он и убедил всех господ на Юге, что нам нужно хорошее пароходное сообщение.

— Ну ладно, я пойду в каюту, — сказала Элида.

— А можно мне еще немножко побыть здесь? — попросил Карстен.

— Нет! — ответила Элида резче, чем ей хотелось бы.

Вопрос был решен.



После Стокмаркнеса море было спокойным. Когда они со всеми своими пожитками разместились в двух каютах, Элида вздохнула с облегчением и тут же заснула, прижав к себе Йордис. Фредрик занял вторую нижнюю койку. Агда была в другой каюте со старшими сестрами.

Из-за гула машины, движения и ритмичного поскрипывания корпуса судна Элида чувствовала себя предметом, который должен лежать на своем месте и не мешать обычному ходу событий. Однако вскоре Фредрик разбудил ее и попросил проводить его на палубу — ему хотелось посмотреть места, мимо которых они проплывали. Спросонья она отказалась. Но когда он с трудом поднялся на ноги и принялся шарить в поисках палки, проснулась Йордис.

Поднимаясь на палубу с Йордис в одной руке и держа наготове другую, чтобы в случае необходимости поддержать Фредрика, Элида кипела от гнева.

— Неужели ты не понимаешь, что мне тоже нужен отдых?

Фредрик останонился, держась за перила, — он был обижен.

— Могла бы раньше сказать мне об этом. Я бы тебя понял, — медленно, с большим трудом сказал он. Он уже преодолел большую часть лестницы.

— Я говорила! Ведь я тоже человек!

Он с удивлением повернулся к ней, молча протиснулся мимо нее и начал спускаться вниз. Сначала он опускал вниз здоровую ногу, потом подтягивал больную. Элида следовала за ним с ребенком, сидевшим у нее на бедре. Она вдруг с удивлением подумала, что именно так ходила все эти двадцать три года. С ребенком, сидевшим у нее на бедре или лежавшим в животе. Возилась с детьми. Но все-таки самым тяжелым было то, что случилось с Фредриком. Каждый раз, когда ей приходилось помогать ему, она невольно оскорбляла его. Вот и теперь он попросил ее пойти с ним на палубу, потому что боялся, что не сможет подняться туда один. А она? Ответила ему как сварливая старуха.

Элида заговорила, как только они снова оказались в каюте:

— Пожалуйста, не обижайся! Мне невыносимо, когда ты на меня обижаешься! Слышишь? Ведь только с тобой я могу быть и слабой и упрямой, какой угодно.

Он сел на койку, наклонив голову, чтобы не удариться о верхнюю полку. Похлопал по койке рядом с собой. В каюте был маленький иллюминатор, за которым, словно тень, плескалось море. Темное, с серебристыми водоворотами. Иногда были видны серые скалы и обледеневшие камни. Но Элида не могла понять, где они находятся, мимо каких берегов идет их пароход. А ведь только это ему и хотелось узнать, чуть не плача, думала она. Вокруг них и в них самих звучала монотонная песня машины. Машина легко потряхивала их, подкидывала, чтобы потом спокойно снова вернуть в прежнее положение. На время.

С ребенком на руках Элида тяжело прислонилась к Фредрику, из глаз у нее текли слезы. Немного, но он их заметил и вытер тыльной стороной ладони. Рука была холодная, влажная и слегка дрожала.

— Я не обижаюсь, но я не умею читать чужие мысли, — грустно сказал он.

— Ты не понимаешь, что мне иногда нужно отдохнуть?

— Конечно, ты должна отдыхать. Я только подумал, что тебе тоже интересно посмотреть места, мимо которых мы проплываем... ландшафт...

— Плевать мне на ландшафт, — отрезала она.

Йордис удивленно посмотрела на мать и потянулась к отцу. Элида отпустила ее. Вот, пусть обратит внимание на их собственный \"ландшафт\", подумала она. Жалкая, детская месть. Ей и самой это было ясно. Она вспомнила холод, разделявший их в последние дни. Этот холод возник после того, как приемные родители приезжали, чтобы забрать детей. Он так и остался между ними. Этот змей, вызванный Фредриком и лежавший между ними, стерег все, что бы она ни сделала и ни сказала. Она видела его в глазах тех, кто хотел им помочь.
Позор!Кажется, это так называется? Фредрик показал всем, что он хороший отец, а она — плохая мать. Снова и снова та сцена возникала у нее перед глазами. Все, что она говорила и делала. И с каждым разом это выглядело все хуже. К тому же Элида вспомнила давние события. То, что теперь не имело уже никакого значения. И все-таки ей все вспомнилось. Вспомнилось все, что ее мать, Сара Сусанне, говорила о ее браке. О мечтателе Фредрике.
Неужели мать оказалась права?Неужели она все время была права? Неужели Фредрик видел только то, что
хотел видеть? Неужели сама Элида была глупа и не понимала, что он за человек на самом деле? Или уже тогда у нее появилось неприятное чувство, что ей предстоит одной бороться со всеми трудностями? Независимо от того, что Фредрик значил для людей в их селении, и от его работы в управе уезда. Он уезжал на заседания управы, а она оставалась в Русенхауге одна со всеми детьми. Неожиданно Элида вспомнила, что ведь ей и самой хотелось уехать. Что она мечтала посмотреть мир. Пусть ненадолго. Особенно если она могла быть уверенной, что Карстен, Хельга и Йордис остались с надежными людьми. Теперь, в суете, это забылось. Элиде стало стыдно, что она думала об этих троих детях, в том числе и о Йордис, как об обузе во время поездки.

Увидев лицо Фредрика, она устыдилась еще больше. Но понимала, что ни по отдельности, ни вместе они уже не распоряжаются своей жизнью. Они слились друг с другом. Годы запахали их в землю, как две сросшиеся картофелины, которым суждено остаться в земле навсегда. Их корни все больше переплетались друг с другом, а их потомство поднималось к свету. Она уже чувствовала приближающееся гниение и видела белые мертвые нити между ними.

— Теперь я понял. Тебе безразлично, где мы находимся, — спокойно сказал он, обнимая ребенка.

— Мне не безразлично. Просто я очень устала.

— И сердишься.

— Да, сержусь. А это плохо!

Она прекрасно знала, что нельзя сердиться на больных, дни которых уже сочтены. Но не могла не сказать о том, что у нее наболело.

— Я сержусь на себя за то, что была такой тряпкой, когда ты решил, что дети должны поехать с нами. Там, у всех на глазах, я выглядела просто дурой. Плохой, бессердечной матерью!

— Элида! Ты не плохая мать! Я и не подозревал, что тебя мучают такие глупости.

— Вот видишь, ты не понимал! Когда дело касается меня, ты не видишь дальше своего носа! Как ты мог передумать относительно детей, даже не поговорив об этом со мной?

Она не сразу поняла, что тяжелое дыхание, которое слышалось в каюте, принадлежит не ей, а ему. Внешне спокойно он гладил головку Йордис, а из груди у него с хрипом вырывалось неровное дыхание. Элида оторопела, потом выхватила у него Йордис.

— Господи, помилуй меня, это я виновата... — проговорила она.

— Я сам виноват. Но твои слова привели меня в отчаяние. Всю неделю ты носила это в себе и не сказала мне ни слова! За кого же ты меня принимаешь?

Большие глаза Йордис перебегали с одного на другого, она снова потянулась к отцу. Добившись своего, она сунула палец в рот и прижалась к нему.

— Я терзался, что из-за меня мы должны оставить детей. Думал об этом день и ночь. И когда за ними уже пришли... Ты простишь меня, Элида?

Она кивнула, не думая о том, простила она его или нет на самом деле.

Вскоре они вместе поднялись на палубу. Фредрик с картой в кармане пальто, она с ребенком, сидящим на бедре. Был уже поздний вечер, малышам давно полагалось спать, но было так светло. Нестерпимо светло. Господь, как всегда на Севере, не знает меры, думала Элида и щурилась, точно лемминг, вынырнувший из-под снега.

Пароход вошел в узкий пролив Рафтсундет, берега с обеих сторон были одинаковые. Залитые странным синеватым светом. На всем лежала серебристая пелена. Устроившись удобно в креслах на палубе и позволив детям стоять у поручней на некотором расстоянии друг от друга, Фредрик спросил, шепелявя из-за парализованных с одной стороны губ:

— Ты простила меня?

В ту же секунду Элида увидела, что Агда протиснулась между спасательной шлюпкой и поручнями. Одна. Элида молниеносно посадила Йордис Фредрику на колени и бросилась к Агде. Полы пальто взметнулись вокруг нее, точно знамя. К счастью, Эрда оказалась близко от Агды. Она схватила сестру и оттащила ее в безопасное место.

Когда Элида вернулась, Йордис сидела на ее месте, а Фредрик уже развернул на коленях карту.



Они ощутили непогоду, как только пароход вышел в открытое море. Собственно, Элида догадалась о приближении шторма по брызгам пены, летевшим вокруг шхер, когда они отчалили от Свольвера. Впереди их ждала ночь и широкий Вест-фьорд. Элида заснула, взяв к себе в постель и Агду и Йордис. Один раз она проснулась, потому что пароход резко накренился. В темноте перекатывались какие-то вещи. Некоторое время Элида лежала, борясь с болью в плече, которое перетрудила, собираясь в дорогу. Но потом снова уснула.

Однако ненадолго. Она проснулась, потому что кого-то рвало. Если ее что и разбудило, то именно этот звук. Она вскочила и зажгла свет. Из сетки на стене достала картонный пакет. Фредрик свесился с койки, его рвало прямо в узкий проход. Подставляя ему пакет, Элида старалась, чтобы его рвота не попала на нее. Едкий летучий запах быстро заполнил каюту.

Агда проснулась и заплакала, увидев отца в таком состоянии. Йордис тоже проснулась и хотела слезть с койки. Но тут начало рвать Агду. Элида как могла успокаивала ее, стараясь держать на некотором расстоянии от себя. Пароход дал сильный крен. Элида накинула пальто, схватила под мышку Йордис и с трудом выбралась в коридор. Когда пароход поднимался на волне, она хваталась за ручку двери. Когда съезжал с нее, ей казалось, что ее ноги болтаются в воздухе. Она опустилась на пол, зажав ногами Йордис. Наверное, это и было как раз то, что называли \"лежать по погоде\". Оставалось только покориться своей участи и продолжать дышать.

Старшие дети заперли дверь каюты. И пока верх и низ, право и лево менялись местами, Элида, не выпуская из рук Йордис, держалась за ручку двери и лбом стучалась в нее. Наконец Анни, моргая, открыла дверь.

— У папы и Агды морская болезнь, присмотрите за Йордис.

— У Карстена тоже, — слабым голосом проговорила Анни.

Когда Элида вернулась в свою каюту, Агда сидела у Фредрика и громко рыдала, он как мог утешал ее. Элида быстро выставила в коридор грязные картонные пакеты и приготовила новые. Потом начала мыть Агду. Вода капала, словно из пипетки. Стены были там, где должен был находиться пол. Элида сдернула с коек запачканное белье, свернула его, подтерла этим свертком пол и выбросила сверток в коридор. Пуговицы на пальто Фредрика терлись о переборку. Этот противный звук проникал до мозга костей. Большой чемодан болтался между койками. Ведерко с молоком, которое, по мнению Элиды, надежно стояло среди вещей, отправилось в самостоятельное путешествие. В последнюю минуту она схватила его и, зажав ступнями, осматривалась в поисках подходящего места.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она Фредрика и протянула ему чистое полотенце.

— Неплохо, только я очень грязный. Бедная ты моя, у тебя не муж, а огородное пугало! — простонал он.

Если бы не вонь и грязь, Элида подумала бы, что он сейчас рассмеется. И тут же поняла, что именно это он и пытается сделать. Тогда она сдалась и засмеялась вместе с ним. Она сидела на койке, зажав ступнями ведерко с молоком, и из нее вырывался смех, похожий на писк.

— Пока есть ветер, есть надежда! Вот когда сгустится туман и ветер стихнет, тогда все пропало, — сказал он.



Из Трондхейма они поехали по новой железной дороге через Доврские горы. Дети по очереди оккупировали Фредрика, они хотели сидеть с ним, чтобы он мог отвечать на все их вопросы. Элида проводила его до уборной в конце коридора. Она стояла снаружи и ждала. Он чувствовал ее страх в придачу к своему собственному Проклятые железные когти страха впились ему в грудь. В зеркале над умывальником он видел чужое лицо. Синюшная кожа. Противный пот струился по нему, хотя он нисколько не напрягался. Фредрик плеснул на лицо немного воды и попытался привести в порядок волосы. Глаза налились кровью, дыхание было прерывистое. Собственный вид был ему невыносим. Он постоял минутку, надеясь, что хватка когтей немного ослабнет, и открыл дверь.

— Тебе больно? — сразу спросила Элида, беря его под руку, когда он вышел. Вот когда Фредрик пожалел, что она
видитвсе.

— Пройдет, как только я сяду, — ответил он.

— Ты только не волнуйся. И не надо спешить. Ведь мы уже в поезде, — сказала она.

— Да, — коротко бросил он и беспомощно повис у нее в руках. Так они вернулись в свое купе.

Справлюсь ли я с этим? — подумал он, садясь на свое место. Что будет с Элидой, если я не выдержу?

Поезд шел дальше, и мысли о вдовстве Элиды постепенно отодвинулись в сторону, словно пакет, который можно забрать позже. Наконец стиснутое в комок сердце заняло у него в груди свое место. Как ни странно, боль словно уснула. Большие усадьбы. Поля. Лес. Жителям этих мест повезло с лесом. Фредрик просто не мог тратить свое драгоценное время на то, чтобы предъявлять счеты жизни, пока эти великолепные хвойные леса бежали мимо окна вагона. Если б это не было столь невероятно, он попросил бы Элиду повернуть ручку тормоза, чтобы все сбежались к нему. И согласились вынести его из вагона и положить под большую ель. В укрытие, куда не попадает снег и где он оказался бы в гнезде из благоухающих веток. Но вокруг них сидели дети. А Элида? Она была не в настроении думать о чем-либо подобном.

Фредрик знал, что сам он поступил бы иначе, но не совсем представлял себе, как именно. Во-первых, он написал бы Саре Сусанне и попросил бы ее помочь им с деньгами. Даже если б ему пришлось просить об этом за спиной у Элиды. По крайней мере, он знал бы, что предпринял попытку. Ему была непонятна непримиримость Элиды по отношению к матери. Ведь все знали, что Сара Сусанне в Хавннесе желает своим близким только добра. Элида не могла винить мать за то, что мать хотела, чтобы ее младшая дочь чего-то добилась в жизни. А что было бы, если бы он тогда не уговорил Элиду выйти за него замуж? Лучше или хуже сложилась бы жизнь каждого из них? Может, он кое-как и наскреб бы денег, чтобы продолжить учение? Изучал бы историю? Писал бы в газетах? Уговорил? Да, он это признавал. Благословенная страсть подчинялась только своим законам. И тут они с Элидой были равны. Они родили десять здоровых детей. Мужества на это не требовалось, но и жалеть об этом не следовало.

Пусть великие подвиги совершают такие люди, как Руаль Амундсен. Фредрик считал, что люди вовсе не должны быть одинаковыми. Ведь тогда орды героев вечно бороздили бы моря и пересекали ледяные пустыни. Из-за чего в мире было бы еще больше вдов и сирот, потерявших кормильцев. В Нурланде, несомненно, героями считались старший в рыболовецкой артели и хозяин рыбацкого селения, которые умели изощренно браниться. Люди, которые, стоя на одном берегу Вогена в Бергене, могли перекликаться с теми, кто стоял на другом, посылая их к черту и его бабушке.

Еще в сельской школе он на собственном опыте понял, что если ученик хорошо отвечает на вопросы учителя, это еще не значит, что он будет главарем и на переменах. Если ты плохо ходишь на лыжах и у тебя слабая глотка, тебе придется смириться с тем, что на твою долю выпадут самые твердые снежки.

Такой твердый снежок, брошенный Господом Богом, угодил ему в сердце.

Это удивляло Фредрика, потому что с Господом у него не было никаких разногласий. Он не богохульствовал и не сравнивал себя с библейским Иовом, однако перед отъездом попытался заново перечитать Книгу Иова, чтобы понять, насколько ничтожны его собственные страдания. Но он не мог просить Элиду читать ему вслух о страданиях этого несчастного. Из всего, что на Фредрика свалилось, его больше всего мучило ослабевшее зрение. Он держался как мог. Готовился к худшему. Но иногда все-таки упирался в черную стену.



Эрда и Карстен вполголоса, но сердито спорили о каком-то найденном ими журнале. Анни завладела вниманием Агды, играя с ниткой, выдернутой из старой пижамы. Она наматывала ее на пальцы и делала из нее разные узоры.

Элида распаковала корзину с едой. Налила сок. Раздала детям. Смахнула крошки и вытерла капли. Под глазами у нее были черные круги, коса расплелась.

— Удели себе время и займись собой, — тихо сказал ей Фредрик.

— Сейчас?

— Да, я посижу с детьми. Возьми расческу, крем. Тебе надо немного побыть одной.

Она смотрела на него. С удивлением. С отчаянием. И наконец, сердито.

— Не понимаю, чего ты хочешь? Я не могу всегда выглядеть как кукла. — Губы у нее дрожали.

Он понял, что и на этот раз победа на его стороне.

— Я только хочу, чтобы ты немного побыла одна.

Она не ответила, но через несколько минут взяла сумку и вышла из купе. Агда хотела пойти с нею, но Элида решительно посадила ее на колени к Фредрику. Когда она вернулась, прическа была в порядке и все было тихо.

Они сидели рядом, и поезд мчал их через пустынные заснеженные горы, с которых текла вода почему-то цвета мочи. Фредрик заметил ее настороженный взгляд, улыбнулся и взял себя в руки. Потом наклонился к Хельге, которая крутила нитку с надетой на нее пуговицей. Как ни странно, рука вдруг послушалась его и заставила нитку растягиваться, как резинку. Нитка то растягивалась, то сжималась. Растягивалась и сжималась. Фредрик передал нитку с пуговицей Хельге и показал ей, как это делается.

Жизнь была нитью с крутящейся пуговицей. Она то растягивалась, то сжималась. Как долго?



Элида протянула руку отцу, чтобы он помог ей подняться на борт шхуны. Ей было одиннадцать лет, и она отправлялась с ним в Трондхейм. Она просила и умоляла его об этом с раннего детства. Знала, что, если бы все зависело только от него, она бы уже давно там побывала. Но Сара Сусанне была иного мнения.

— Элида еще слишком неосторожна, пусть подрастет, — обычно говорила она.

И вот Элида стоит на борту, а мать с берега машет ей рукой.

— Береги девочку, Юханнес! — крикнула она мужу.

Отец приподнял зюйдвестку и кивнул. Потом сделал знак юнге, чтобы тот отдал концы. Матрос оттолкнулся веслом, и шхуна отошла от причала. Ветер надул большой четырехугольный парус так, что опоры взвизгнули и полотно словно негромко выстрелило. Элиду охватила бурная радость. Когда в устье фьорда ей разрешили подержать штурвал, Элиде показалось, будто ей принадлежит весь бескрайний мир.

— Папа, когда я вырасту, я стану у тебя матросом, — сказала она серьезно.

И он кивнул ей, словно уже давно думал об этом. Потом раскурил трубку и уставился вдаль, не обращая внимания, верно ли она держит курс. Его темное обветренное лицо было покрыто морщинами. В углах глаз светлели ямки, как будто туда не доставало солнце. Перед долгим путешествием он подстриг светлые волосы и бороду. Светлые глаза скользили по морю, он улыбался. Наконец он достал свой блокнот и карандаш. Показывая на горы и берега, он писал в блокноте их названия. Когда судно поднималось на волне, блокнот словно повисал в воздухе, но потом снова послушно ложился к нему на колено.

\"В Трондхейме мы пойдем в самый лучший магазин и купим тебе нарядное платье. А в гостинице выпьем сока и поедим пирожных с кремом. Собор в Трондхейме прекрасен, как сказочный замок. Скоро мы все это увидим. Ты и я\", — писал он.

Другая страна

Хильмар и Рагнер, похожие на две статуи, встречали их на вокзале. Они только что закончили работу на фабрике в Старом городе, но успели умыться и немного привести себя в порядок у попавшейся им по пути колонки.

Приветствия, объятия. И вот наконец они сидят перед вокзалом на скамейке и на своих чемоданах и говорят все разом, перебивая друг друга. Город тоже говорил о своем. Чужое бесформенное существо с его скрежетом, звонками трамваев и беспрестанным цоканьем копыт по брусчатке. С запахом угля, гнилой капусты, конского навоза, пыли и старых газет. Газеты слегка пахли кардамоном, и казалось, что их вынули из выгребной ямы.

Элида как будто попала в центр мира. В темноте мимо летели голоса. Из-под шалей, фуражек и шляп, похожих на клумбы Сары Сусанне. Иногда доносился аромат духов или одеколона. Дома с карнизами и высокими окнами упирались прямо в небо. Если все это так сильно подействовало на нее, что же тогда чувствуют сейчас дети?

Кристиания оказалась совсем не такой, какой Элида представляла ее себе. Хотя какое у нее могло быть представление о большом городе? Во всяком случае она не предполагала, что город явится ей в виде сказки, где спешат толпы людей и в темноте светятся газовые фонари. Их желтоватый свет пробуждал в Элиде странные чувства. В том числе счастье.

От вокзала до Брюна им предстояло ехать на недавно пущенном трамвае, но они не могли взять с собой в трамвай весь багаж. Хильмар и Рагнар раздобыли напрокат тележку, которую позже должны были вернуть. Как только семья прожила эти месяцы, когда Хильмар и Рагнар жили уже в столице? Благослови Бог их умелые руки!

— Смотрите, трамвай как будто упирается щупальцами в провода! — с волнением воскликнул Карстен.

— Через них он получает электрический ток и едет, — объяснил Хильмар.

— И у него есть открытая веранда! Он похож на маленький поезд, — заметила Хельга, словно давно привыкла к трамваям.



Элида часто со страхом думала, как они будут жить у Хельги, старшей и религиозной сестры Фредрика. Но тетя Хельга приняла их с распростертыми объятиями. Особенно Фредрика. Раскинув руки и благоухая кофе, она встретила их на крыльце в открытых дверях. Ее дом стоял на склоне выше остановки трамвая. Среди новых домов он единственный был старый. Красная краска давно облупилась. Когда-то за садом, наверное, ухаживали, но это было давно. Дикий виноград, или какое-то другое вьющееся растение, добрался уже до крыши, словно дом стоял здесь с незапамятных времен. А все новые дома как будто выросли здесь за одну ночь.

В маленькой прихожей дети пришли в восторг от чепца с красными лентами и форменного пальто тети Хельги, висевших на вешалке. Маленькой Хельге, названной в честь тети, разрешили примерить чепец. Агда тоже захотела его примерить, но тетя сказала, что примеряет только тот, кто носит ее имя, и, взяв Агду за руку, прошла с нею в гостиную.

Там уже был накрыт стол и приготовлены бутерброды с сыром и колбасой. Перед тем как приступить к еде, тетя Хельга сложила руки и склонила голову. Хильмар и Рагнар сделали то же самое, и тогда все остальные поняли, что здесь так положено. Пока тетя напевно и весело читала молитву, словно исполняла какую-то застольную песню, ее крупная фигура раскачивалась из стороны в сторону.

Но после еды все ее внимание сосредоточилось на Фредрике. Она заставила его лечь на диван и укрыла пледом. И, сев на пуфик возле дивана, обрушила на брата свою заботу и слова из Писания.

Дом вместил всех, хотя им пришлось воспользоваться раскладными кроватями. Элиде было сказано, что они могут занять весь второй этаж, кроме тетиной комнаты. Хильмар и Рагнар уже занимали одну комнату. В ней можно было положить и матрас для Карстена. Оставалось еще две комнаты. Одна — для девочек и одна — для Элиды, Фредрика и младших детей. Постепенно они раздобудут недостающие кровати для всех.

После того как Йордис была уложена, Элида с девочками занялись кухней. Все было сделано очень быстро. На кухне царил спартанский порядок, хотя до настоящего блеска было далеко.



На другой день утро началось рано. Тетя Хельга собиралась идти в контору Армии спасения на Пилестредет, контора находилась недалеко от Риксгоспиталя, куда должен был лечь Фредрик. Старшим мальчикам нужно было на обувную фабрику в Старый город.

Элида не спеша переходила от окна к окну. Моря отсюда видно не было. Но это она знала заранее. Дом стоял на большом холме, заросшем деревьями, места тут было много. Грязная дорога проходила совсем близко от окон гостиной. В соседнем доме еще не были вставлены окна, там хлопотали несколько рабочих в комбинезонах.

Фредрик был рад, что их путешествие закончилось, ему требовался отдых. Элида с детьми пошли пройтись, чтобы познакомиться с ближайшими улицами. Весна здесь уже началась. Снега почти не осталось. А тот, что еще лежал у обочин, был грязный и коричневый, как коровий навоз. Деревья были очень высокие. Покрытые почками, они стояли во всем своем великолепии. Карстен спросил, как они называются, но Элида этого не знала.