— Было бы чудесно. Конечно, все это может оказаться несущественным и не имеющим отношения к делу. Периам сказал, что Хопджой просто слегка повредил ногу,, после больницы даже следа не осталось, но я полагаю, он не мог знать наверняка.

— Повредил ногу?

— Да, ногу.

— Но Хартон не занимается ногами. Он оперирует на внутренностях.

— О. — Пербрайт задумался. — Да, припоминаю, ты что-то говорил об этом раньше. Тогда, возможно, Хопджой скормил Периаму одну из своих знаменитых басен.

— Может, и так.

— Интересно, зачем… Ну, да ладно. Дай мне знать, если договоришься с другом мистера Сайкса, хорошо?

Лицо, с любопытством просунутое в узкую дверь, исказилось гримасой: посетитель, вдохнув табачного дыма от маллеевой трубки, отчаянно боролся с подступившей к горлу тошнотой.

— Черт возьми! — выдохнул наконец сержант Лав и добавил «сэр», разглядев сквозь сизый дым своего начальника.

Пербрайт присоединился к нему в коридоре.

— Я побеседовал со всеми жителями Посонз-Лайн, сэр. И угадайте, что я узнал? — Глаза у Лава блестели сильнее, чем просто у человека, побывавшего в прокуренной комнате.

— Нет уж, ты мне сам скажи, Сид. — Инспектор отцовским жестом обнял его за плечи.

— Я нашел женщину, которая написала то анонимное письмо.

Пербрайт уставился на него.

— Какое анонимное письмо?

— То самое, где говорилось о событиях в доме Периа-ма. Ну, вы же знаете, сэр. Та самая бумага, с которой все началось.

— Мой дорогой Сидней, мы все уже знаем об этом письме. Оно было написано не соседкой. Хопджой сам его написал.

Лав покачал головой:

— Извините, сэр, боюсь, я вас не вполне понимаю.

— Я сказал, что его написал Хопджой. Он даже не был особенно осторожен: блокнот той же бумаги был найден среди других вещей в его спальне.

Лав нехотя переварил информацию.

— Ну что ж, все, что я могу сказать в этом случае, так это, что писем должно было прийти два, а не одно, и что письмо женщины по фамилии Корк потерялось на почте. Да она чуть не с порога заговорила об этом. «Я», говорит, — «так ужасно себя чувствую, что послала это , письмо. Я вовсе не хотела никому причинять неприятностей». Я сказал, что ей не стоит так беспокоиться, потому что мы бы все равно рано или поздно об этом узнали, да и имя свое она под письмом не поставила. Тогда она немного оживилась и сказала что-то насчет того, что это, мол, было наименьшее, что она могла сделать для матери бедного мальчика. Я думаю, — добавил Лав в качестве пояснения, — что у нее не все дома.

— Там проживают, кажется, две женщины: о которой из них ты говоришь?

— О дочери. Мамаша даже не пискнула ни разу. Просто все время была рядом.

— Ты спросил о ссоре в ванной?

— Да. Она сказала, что не слышала ни криков, ни какого-либо другого шума, хотя наблюдала за окном все время, пока-горел свет.

— Но если она не спала, то непременно должна была услышать хоть\' что-нибудь. Между домами не будет и тридцати метров. А даже Периам признавал, что Хопджой буквально заходился от крика; ему-то, изо всех людей, признание в том, что ссора имела место, не давало ни малейших преимуществ: скорее даже наоборот. Опять же. если не было никакого шума, какого дьявола ей взбрело в голову посылать письмо, о котором она говорит?

Несколько секунд Лав хранил молчание. Затем, словно стараясь искупить некий просчет в котором он один и был виноват, сержант сказал:

— Знаете, она действительно говорила, что слышала какой-то шум, будто били стекло; но это было позже, когда она уже отправилась спать. Это вполне могла быть та штука из-под кислоты, не так ли? Она еще добавила, что снова встала с постели и увидела, как кто-то ходит по саду.

— Пожалуй, — заключил Пербрайт, — мне нужно будет самому побеседовать с миссис Корк. А ты, тем временем, Сид…— он достал из кармана конверт, — вот займись-ка этой зажигалкой, потаскай ее по знакомым Хопджоя, посмотри, смогут ли они ее опознать.

Вопреки ожиданиям Пербрайта мать и дочь Корк приняли его с неким подобием радушия. Дочь провела инспектора в гостиную, где температура воздуха приближалась к оранжерейной — небольшой, но яркий огонь полыхал за тщательно вычищенной каминной решеткой, — и удалилась, чтобы приготовить чай. Миссис Корк приветствовала Пербрайта медленным наклоном головы. Она сидела на мягком стуле в оконной нише. Пока ее дочь отсутствовала, она не произнесла ни слова, но одобрительно смотрела на него, не отводя глаз, и время от времени кивала головой, словно боялась, что без такого рода ободрения гость может встать и уйти, не дождавшись, когда закипит чайник.

Пербрайт посмотрел вокруг себя, оглядывая комнату, которую, как он предполагал, сами хозяева называли сундуком сокровищ памяти. Едва ли одна из бесчисленного количества загромождавших ее вещей была когда-либо использована по назначению. Книги в шкафу за стеклянными дверцами были отодвинуты подальше, в самую его глубь, чтобы освободить место для нарядных фарфоровых графинчиков, старого календаря, пыльных барботиновых безделушек и коллекции рождественских открыток, оставшейся от давным-давно прошедших Рождеств. Вазы, которых было великое множество, стояли без воды и без цветов, только из бисквитного бочонка косо торчали несколько бумажных роз. Внутри набора из трех квадратных графинов виднелись бледно-желтые пятна древнего осадка. Алебастровая пепельница с фигурами карточных мастей была загружена вместе с коробкой фишек, фарфоровым ботинком и маникюрным набором в салатницу граненого стекла.

Комнату буквально осаждали картины. Их, если можно так сказать, флагманскими кораблями являлись литография в тяжелой раме, изображающая лошадь, которая просунула свою морду в открытое окно коттеджа во время семейного обеда («Незваный Гость»), и огромная тонированная гравюра Виндзорского замка с группками отдыхающих, в лентах и с гирляндами, на переднем плане. С дюжину или около того фотографий, стоящих на мебели или свисающих на длинных кусках бечевки с картинной рейки, проецировали печальные, серые взгляды умерших родственников, привязанных к их уже состоявшейся встрече с прошлым студийной пальмой или полуобвалившимся мостом.

В комнате пахло линолеумом и передающимися из поколения в поколение коробками со швейными принадлежностями. Над разогретым воздухом чуть уловимо парил нафталиновый запах женской старости.

Поставив поднос себе на колени, Мириам Корк с изящной уверенностью движений приготовила три чашки чаю. Разливание чая, заметил про себя инспектор, было тем занятием, которое придавало своего рода законченность облику этой жилистой женщины с негнувшейся спиной. Ее тонкие губы были сосредоточенно поджаты. Большой нос с бородавкой на одной стороне словно вытягивался еще дальше вперед, озабоченно оценивая крепость и аромат заварки. Ее глаза, бледные, неспокойные глаза ипохондрика, застыли, наблюдая за поднимающейся янтарной линией; в них светилось что-то похожее на гордость.

Пербрайт приступил к беседе. Задавая вопросы, он неизменно давал понять, что ожидает встретить в собеседнице того рода словоохотливость, на которую способна только женщина, получающая откровения непосредственно из уст божия в награду за свою готовность нисходить до интереса к мирским слабостям и непостоянству.

О да, она знает семью Периамов с тех самых пор, когда Гордон был совершенным крошкой. Он явился благословением свыше для своей матери, несчастной души, которой господь в своей неизреченной мудрости послал вдовство посредством пивного фургона, потерявшего управление. Через все годы пронес мальчик свою сыновнюю верность, — как бы ни изгалялась некая бесстыжая мисс На-Меня, чтобы отнять его у матери и женить на себе.

— Он, значит, встречался с девушкой в то время? — Пербрайт нашел этот момент интригующим.

— Если ее так можно было назвать. Она вешалась на него с тех самых пор, как он пошел в школу. Но он не заставлял дорогую мамочку переживать за него: девчонка ни разу не переступила порога их дома, покуда миссис Периам не сошла в могилу. Конечно, я-то знала заранее, что ее конец близок, и вовсе не потому, что слышала про операцию. А операция, заметьте, была ужасная: ей, бедняжке, все внутри вырезали. Нет, за день до того, как она преставилась, я видела своего человека в черном плаще, он медленно прошел под окном ее дома. И я тогда прямо сказала маме: «Мама, миссис Периам кончается: тот человек опять прошел мимо».

Миссис Корк, глядя в окно невидящими ревматическими глазами, устало кивнула в подтверждение ее слов.

— То же самое было и с дядей Уиллом. И со старым мистером Элиотом на углу. Всякий раз я видела человека в черном плаще. Я всегда знаю наперед, когда за чьей-то жизнью опускается занавес.

Ассоциативный ряд заставил Пербрайта торопливо прервать ее вопросом:

— Скажите, мисс Корк, а в ту ночь, о которой вас расспрашивал сержант… что вы тогда увидели через дорогу?

Без малейшего колебания она переключилась на новую, предложенную инспектором цепочку воспоминаний:

— Это была одна из тех ночей, когда мне бывает плохо, — два высохших пальца незаметно подобрались и исследовали область солнечного сплетения. — Доктора предупредили меня никогда не есть ничего с семечками, опасаясь, что они могут застрять, а в тот день с чаем я съела полбулочки с инжиром; всего полбулочки, но и этого оказалось достаточно. Я промучилась до самого рассвета, а затем парафин, благодарение богу, — уж я так благодарила Его! — начал действовать, прямо там, во что под руку пришлось, и я ни капельки не стыдилась. Но уж доктор Харрис и всыпал мне на следующий день, когда я ему рассказала. «Мирри», сказал он — он всегда зовет меня Мирри — «что я говорил тебе насчет семечек, а? Я тебе говорил, что, если хоть одно застрянет после того, что ты пережила, дело может кончиться дубовым ящиком, девочка моя». Ну, он, конечно, улыбался, но все равно было видно, как он взволнован, у него вокруг рта совсем побелело…

— Итак, вам не спалось, мисс Корк. Сержант Лав мне именно так и доложил. А теперь, что вы слышали и видели в доме мистера Периама?

— Так, ну, во-первых, в ванной комнате горел свет. О, всю ночь напролет. Я уже подумала, что они легли спать и забыли его выключить. Но потом зажегся свет в столовой. Было уже довольно поздно — за полночь, — но, когда со мной приключаются подобные вещи, мне не до сна, можно и не пытаться…

— Вы видели кого-нибудь в столовой?

— Нет, шторы были задернуты. И, конечно, окно в ванной тоже из такого, знаете, расплывчатого стекла. Какие-то фигуры сквозь него видеть можно, но толком ничего не разглядеть. Я хочу сказать, можно определить, когда кто-то собирается принять ванну: тогда фигура розоватая. В этом случае вы, естественно, отворачиваетесь. Но в ту ночь можно было и не отворачиваться. Сначала там только мистер Хопджой умывался — он для этого никогда даже рубашку не снимет, — а потом, чуть позже, мистер Периам делал там свои упражнения.

— Упражнения?

— Ну, конечно. У него есть эспандер. Заметьте, он при этом и выглядит здоровяком: мистер Хопджой рядом с ним все равно что щепка.

— И это все, что вы видели, мисс Корк?

— Все. Я вернулась в спальню прилечь вскоре после этого, когда боли сделались совсем уж невыносимыми. Они как раз понемногу утихали где-то через час, и тут раздался этот звук: словно разбивали что-то стеклянное. Не возьмусь, правда, утверждать наверняка, но было похоже именно на стекло, только звучало как-то глухо. Я встала и опять выглянула в окно. В этот раз свет горел где-то сбоку, я думаю, в гараже. Потом кто-то вышел в сад.

— Вы не смогли разобрать, кто это был? Она покачала головой.

— Это была просто какая-то темная фигура, ходившая туда-сюда, вроде как тень.

— Что произошло потом?

Женщина задумчиво посмотрела в свою чашку.

— Да, в общем, ничего… О, разве вот на несколько секунд вспыхнул свет в спальне миссис Периам, то есть, я хочу сказать, в той комнате, которая раньше была ее спальней; хотя Гордон оставил там все как было, знаете, ничего не трогал. Тот, кто вошел в комнату, сначала, должно быть, задернул занавески: они были закрыты, когда зажегся свет.

— Больше ничего не припоминаете?

— Нет, в ту ночь больше ничего.

— Так, а в другую?

Она замолчала на мгновение.

— Мне, наверное, просто показалось.

— Не имеет значения. Расскажите мне об этом.

— Это случилось три или четыре ночи спустя, точно уже я не помню. Я спускалась вниз за «Гермогеном» и уже снова засыпала, когда вдруг услышала, как бежит вода. Она производила точно такое же бульканье, какое всегда слышится в канализационных трубах Периамов. Но в доме я никого не видела уже несколько дней, поэтому и подумала, что, наверное, звук доносится из какого-нибудь другого места. Я об этом и не вспоминала до того самого момента, когда мы с мамой увидели полицейских, которые возились с канализацией.

Конечно, сказал себе Пербрайт, ванну нужно было слить через день-два, необходимых, чтобы растворился ее обитатель — или пол-обитателя. Он не рассматривал подробно этот момент, считая его несущественным. Собственно, Хопджою не составило бы особого труда либо прятаться в доме все это время, либо незаметно вернуться ночью только лишь для того, чтобы выдернуть пробку. Был другой вопрос, который представлялся ему более загадочным и интересным.

— Скажите, мисс Корк, — медленно произнес он, — почему эти, на первый взгляд незначительные вещи поразили вас настолько глубоко, что вы сочли своим долгом послать анонимное письмо? — Он увидел, как выражение лица мисс Корк стало удивленным и встревоженным, и поднял руку. — Нет-нет, не волнуйтесь; не может быть и речи о том, чтобы доставить вам хотя бы малейшие неприятности. В действительности, — добавил он, — я его даже не видел.

— Но, конечно же, вы его не видели. Оно ведь не вам было послано. И в нем не было абсолютно ничего про то, что я вам сейчас рассказала. Не правда ли, мама? — В минуту растерянности она в первый раз вспомнила о молчаливом присутствии старой женщины.

Миссис Корк с каменным выражением лица посмотрела на инспектора и твердо и коротко покачала головой.

Пербрайт нахмурился.

— Боюсь, что я не вполне понимаю мисс Корк. Вы же сами заговорили о письме с моим сержантом. Мы предполагали…

— Ах, нет. Произошла какая-то ошибка. Знаете, мне совсем не хочется об этом говорить. Уж во всяком случае не об этом. Я бы не смогла. — Худосочные черты мисс Корк отразили смесь праведности и отвращения

— Письмо касалось чего-то, что вы видели? — мягко настаивал Пербрайт.

— Естественно. — Губы опять плотно сжались.

— В доме, который позади вашего? Она кивнула. Выражение ее лица подсказало Пербрайту следующий вопрос.

— Там происходили…— он деликатно замолчал, — …всякие вещи?

Женщина отвернулась и ледяным взглядом посмотрела на огонь в камине, словно собираясь погасить его одним волевым усилием.

Либо признание Периама в платонической измене другу, подумал Пербрайт, было мастерски разыгранным преуменьшением, либо Мириам Корк обладала чувствительностью, удивительной даже для старой девы. Он стал смелее:

— В спальне, я полагаю?

Ее ответ прозвучал, как замедленное чирканье спички о коробок:

— На кровати миссис Периам. — Последовала длинная пауза. — Как собаки на могиле. — Опять пауза. — Средь бела дня.

— Эта девушка… ее имя Дорин, если я не ошибаюсь?

Мисс Корк подняла глаза от упрямо продолжавшего полыхать пламени и направила взгляд на солидных размеров бинокль, который подпирал раскрытую Библию, стоящую у стены на каменной доске.

— Дорин Маккензи, — сказала она голосом, нарочито лишенным всякой интонации.

— Ясно… Ну что же, нам ни к чему на этом долее задерживаться. Так, теперь письмо — я полагаю, вы отправили его жениху?

Мисс Корк и в этот раз помедлила с ответом. Ее рука вновь пробралась к эпицентру мучений, вызванных булочкой с инжиром.

— Я доверила все это молитве, — возгласила она наконец, — и мне было сказано, что я избрала верный путь. Ответ на ваш вопрос — «да», если вы считаете, что вам это поможет. Но больше я не желаю об этом разговаривать.

Инспектор, поймав ее на слове, тут же грациозно откланялся. Он удалился с чувством немалого удовлетворения. Нечто, мучившее его своей необъяснимостью, теперь стало понятным.

Решение привести человека к гибели, неопровержимо приписав ему убийство, потребовало бы очень сильных побудительных причин.

И те строки, которые мисс Корк, судя по всему, нашла в себе силы написать обманутому жениху, явились для него, теперь Пербрайт был уверен в этом, именно такой причиной.

Чарльз Фоби, главный репортер газеты «Броклстонский Челнок» и местный корреспондент вечерних газет Ноттингема, Лейстера и Линкольна, а также всех утренних газет страны, первым бы признал, что его район был скуднее на сенсационные новости, чем большинство других. — Дома здесь никогда не сгорали; никакой вооруженный преступник ни разу не польстился на часть скромного оборота двух отделений банков Броклстона; книги для записи гостей в местных отелях оставались девственно чистыми на предмет вымышленных имен развлекающихся на стороне знаменитостей; даже пляж оставался плачевно непродуктивен.

И тем не менее, сообщения на темы броклстонской жизни расцветали в прессе с настойчивостью маргариток на городских газонах.

Как и маргаритки, сообщения эти были небольшими и неброскими, и появлялись они всегда внизу страницы. Фоби это мало заботило. Гинея за три строчки забавного анекдота представлялась ему гораздо более удовлетворительной компенсацией за труд, чем десять фунтов или около того за сообщение, достойное верха страницы, на которое, скорее всего, придется убить половину дня, а потом еще половину вечера передавать его по телефону мрачному, скептически настроенному и очень враждебному приемщику.

Он точно знал, что вызовет интерес у помощника редактора и позволит отчасти удовлетворить ненасыщаемый спрос на короткие «затычки». Его доходные заметки варьировались по содержанию от нечаянного юмора канцелярских оборотов, записанных на заседаниях окружного совета, до причудливых, витиеватых высказываний старых джентльменов, представших перед местными судами магистратов за пьянство. Изречения, приходские парадоксы, провиденческая игра слов в названиях улиц, иронические ошибки, необычные совпадения — все это и поставляло материал для газетных абзацев Фоби. Но тем не менее, даже этот проницательный и способный молодой человек никогда не смог бы предугадать, что одному из его скромных гинейных репортажей судьбой было уготовано сбить с толку инспектора полиции, разорвать цепочку в высшей степени правдоподобных, но все же фальшивых улик и выявить убийцу.

Это сообщение появилось внизу четвертой колонки на первой полосе одной из вечерних центральных газет, которая пользуется во Флаксборо наибольшей популярностью. Оно было озаглавлено «Солонина» и восхитительно лаконичной прозой мистера Фоби гласило: «Самый необычайный улов в этом сезоне выпал на долю спиннингиста из Шеффилда, который вышел на пирс в южном Броклстоне сегодня утром. На крючок попалась половина свиной туши, правда, изрядно пострадавшая от пребывания в морской воде. И как же зовут удачливого рыболова? Мистер Эндрю Хогг»!

Пербрайт, онемев от изумления, смотрел на газетную страницу, словно увидел там некролог по поводу своей собственной кончины. Очнувшись, он позвонил сержанту Лаву. В отделе уголовных преступлений к телефону никто не подошел. Пербрайт вспомнил, что Лав разъезжает с зажигалкой по друзьям покойного мистера Хопджоя.

Покойного… Он с удивлением обнаружил, что это слово всплыло у него совершенно механически. Неужели он, несмотря на ту готовность, с которой заочно наделил Хопджоя незаурядным талантом, необходимым для разработки столь хитроумного плана, знал все это время, что… Он перечитал короткий абзац еще раз и вздохнул. На совпадение в случае таких относительно редких явлений, как беспризорные свиные бока, надеяться не приходилось. И надо же, не где-нибудь, а в Броклстоне… хотя, конечно, море представляло из себя именно тот тип городской свалки, который пришел бы в голову человеку, в спешке возвращающемуся в отель на берегу и озабоченному одной мыслью — избавиться от предмета, упоминание о котором наведет полицию на ложный след и поможет скрыть убийство. Даже если эти полтуши выбросит волнами на берег, едва ли существовала возможность, что известие об этом дойдет до полицейского участка за двенадцать миль от этих мест.

Пербрайт резко поднялся из-за стола и подошел к окну. Ему редко случалось испытывать раздражение по отношению к самому себе — да и вообще к кому бы то ни было, — но теперь ему приходилось бороться с сильнейшим искушением пробить головой дыру в стекле. В расследовании обозначилось нечто такое — какая-то ничем не подкрепленная предпосылка, простая легковерность с его стороны, — что развернуло все дело в неверном направлении практически с самого начала. Что же это было?

Засунув руки в карманы, он прошагал к двери, потом, вокруг стола, назад к окну. Он прокрутил в своей голове десяток бесед, вновь вглядываясь в лица и прислушиваясь к голосам в надежде уловить какой-нибудь намек на то, что же так безнадежно увело все следствие в сторону. Понемногу в нем выросло убеждение, что все дело, по-видимому, в какой-то одной-единст-венной кардинальной ошибке — где-то ему подбросили бессовестнейшую ложь, и он безоговорочно ее проглотил. Он сконцентрировался на воспоминаниях о той встрече, которая скорее других была чревата большим обманом, — его первой встрече с Гордоном Периамом.

И с миссис Периам. Дорин Маккензи. Дорин. Прежняя «невеста» Брайана Хопджоя; девушка, чья готовность поразвлечься в ясный полдень так шокировала наблюдательную мисс Корк…

Внезапно Пербрайт отвернулся от окна. Он схватил со стола большой пакет, который был приготовлен для отправки Периаму, и разорвал его. Торопливо порывшись в его содержимом, он разыскал письмо, написанное паучьим почерком соболезнующей тетушки, пробежал его глазами и ринулся к двери.

На этот раз мисс Корк не стала приглашать своего гостя войти. Она осталась стоять у самого порога и смотрела на Пербрайта так, будто раньше никогда его не видела. После наивозможно кратчайшего вступления он предложил ей через порог единственный вопрос, который приехал задать.

— Мисс Корк, когда вы рассказывали мне о письме, написанном вами жениху мисс Маккензи, вы имели в виду мистера Хопджоя?

Она посмотрела на него как на разносчика стирального порошка, который вдруг протараторил идиотский стишок и ожидал некоего предписанного и столь же глупого ответа, прежде чем вручить ей полкило.

— Это крайне важно, мисс Корк. Это был мистер Хопджой; ему вы писали?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать. Нет, конечно, это не был мистер Хопджой. Я бы не стала, — её худое лицо вдруг окаменело, — пачкать бумагу именем этого человека. Она была помолвлена с мистером Периамом. Помолвка состоялась четыре года назад.

— Значит, это был Хопджой, с кем она… кого вы видели…

Глаза женщины на мгновение закрылись. Большой нос сморщился в подтверждение непроизносимого.

Пербрайт наполовину повернулся, приготовившись уйти.

— Извините, если я показался вам бестолковым; мне просто хотелось убедиться, что я все понял правильно.

Мисс Корк дышала с медленной настойчивостью человека, которому немалых трудов стоит преодолеть свою застенчивость.

— Но, по-моему, тут и понимать-то нечего. Я же говорила вам, что… та девушка, — скривившийся при этом слове рот поверг юную мисс Маккензи в кипящий котел скороспелой похоти, — не давала прохода несчастному Гордону чуть ли не с самого детства.

Пербрайт нащупал в кармане письмо.

— Интереса ради, вы случайно не знаете, было у Дорин Маккензи какое-нибудь прозвище?

— Я знаю, как ее звали в воскресной школе. Возможно, что и другие ее так называли. Мэкки. Иногда просто Мэк.

Как только все подразделеньица Истины начали, казалось, капитулировать одно за другим, Пербрайт стал сгонять их в одну общую колонну, создавая цельную и ясную картину того, что же в действительности произошло на Беатрис-Авеню. Это занятие привело его в состояние радостного возбуждения.

Уловив это настроение инспектора, сержант Маллей широко улыбнулся, разыгрывая доброго дядюшку, и пригласил в кабинет своего больничного осведомителя, друга его друга, который в равной степени стремился «выполнить обязательства, накладываемые такими высокими отношениями» и, по его собственному выражению, «засветить этому надменному ублюдку Хартону в глаз».

Медбрат Питер Тьюкс оказался кудрявым, пышущим здоровьем и силой молодым человеком, добродушная развязность которого сделала его популярным у больных и, следовательно (по-другому просто не бывает), приводила в отчаяние начальство. Он одобрительно оглядел Пербрайта, по привычке классифицируя его как принятого в палату больного: никаких уток или постельных ванн, может быть, бутылочка пива в шкафчике и подойдет в качестве четвертого, чтобы перекинуться в картишки после обхода ночной сестры.

— Заряжайте, сэр, — пригласил он.

— Очень хорошо с вашей стороны, мистер Тьюкс, что вы пришли нам помочь. Мне едва ли стоит говорить вам, что мы хотели бы получить эту информацию не из простого любопытства.

Мистер Тьюкс поднял брови. А какой же мотив лучше этого, казалось, спрашивал он, вы сумели найти?

— Я надеюсь, вы помните пациента, который лежал в больнице под именем Тревальяна. Говарда Тревальяна?

— Помнить-то я его помню, — ответил Тьюкс, — только, по-моему, это было его ненастоящее имя.

— По-моему, тоже, но это пока неважно. Он упал откуда-то, не так ли?

— Так нам сказали. По крайней мере, это совпадало с полученными им повреждениями.

— Ага, — оживился Пербрайт, — как раз о них нам больше всего и хотелось бы услышать. Вы нам не скажете, мистер Тьюкс?

Тьюкс широко и непринужденно повел плечами.

— А почему бы и нет? Он поступил к нам с разрывом печени, вот так-то.

— Понятно. И это потребовало операции?

— Конечно. Неотложной. Это, если хотите знать, весьма серьезная вещь.

— Могу себе представить. А сама операция была очень сложной?

— Не знаю, пожалуй, я бы ее таковой не назвал. В сущности, здесь все сводится к тому, что вы просто ремонтируете поврежденный орган, как… ну, скажем, разорванную подушку. Зашиваете; его. — Тьюкс остановился. — Только не подумайте, что я хочу сказать, будто дело это проще простого и без всяких хитростей. Самая большая загвоздка — послушайте, вам, наверное, было бы удобнее, если бы я постарался обойтись безо всех этих медицинских словечек?

— Конечно, если вы сможете.

— Вот и чудесно. А то я, знаете, не очень и силен в нашем жаргоне. Так вот, печень не срастается самостоятельно, как большинство других органов у нас внутри. Значит, искусственные связки — швы — должны быть постоянными, поэтому для них и используют нерассасывающиеся нити, и с ними потом всю жизнь приходится обращаться крайне бережно.

— Пока понятно. Теперь вот что, мне сказали, что этот человек вышел из больницы в достаточно бодром состоянии. По вашему мнению, это вероятно? Смог бы он… ну, например, поднимать тяжести?

— Единственное, что он теперь сможет приподнять, — ухмыльнулся Тьюкс, — это стакан. Да и то, не следовало бы ему делать этого особенно часто.

— Не думаю, что ему еще грозит такая опасность, — серьезно заметил Пербрайт. Он раздумывал какое-то время, потом выдвинул ящик стола.

— Минуту назад вы упомянули об одной вещи, которую назвали нерассасывающимся швом. Эти швы, их, случайно, делают не из нейлона?

— Насколько я знаю, из нейлона… Да, как правило, из него.

— Вот, не взглянете ли на это? — Инспектор положил перед Тьюксом маленькую стеклянную пробирку, завещанную ему сержантом Уорлоком.

Тьюкс поднял пробирку на свет и прищурился на тонкую желтовато-белую нить внутри.

— Вполне возможно, даже очень. Где вы ее взяли?

Пербрайт был так доволен мистером Тьюксом, что чуть было не вознаградил его прямо на месте правдивым и полным ответом. Но решив, в конце концов, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, сказал только:

— Она застряла в канализации. Тьюкс прищурил один глаз.

— Застряла в… Пербрайт кивнул.

— Черт возьми, вот это да! — Тьюкс еще раз взглянул на пробирку, вертя ее и так и эдак в своих больших руках. Он поднял глаза и улыбнулся:

— Рассказывайте дальше — я ее покупаю.

Пербрайт улыбнулся в ответ — улыбка получилась немного извиняющейся — и протянул руку за пробиркой.

— Простите, не продается. Цена слишком высока, мистер Тьюкс. Слишком высока.

— Но это же гостиная, сержант… гостиная! Его нельзя оставлять в гостиной.

Сержант Лав, который и так не чувствовал себя особенно счастливым, находил, что ему становится все труднее и труднее выносить смятенную физиономию директора.

— Послушайте, мистер Барраклоу, я сожалею о случившемся не меньше, чем вы, — даже больше, наверное, потому что отчасти, это произошло по моей вине — но сделанного не воротишь. Инспектор уже очень скоро будет здесь, он и примет все решения. А тем временем все должно оставаться в точности так, как есть.

— Но ведь уже почти шесть часов!

— А это здесь еще при чем?

Мистер Барраклоу, находясь в возбужденном состоянии, уже открыл рот, чтобы ответить, вернее, резко бросить: «Да мы же открываемся, черт побери!», но вовремя сумел переключиться на более обходительную фразу: «В шесть мы открываем вход для посетителей, не проживающих в отеле».

— Это не имеет значения. Дверь я запер. Мы никого не напугаем.

Он сел на стул рядом с лифтом. Отсюда ему было удобно наблюдать и за девушкой-администратором — по крайней мере, за ее верхней половиной, в данной ситуации Лав находил достаточным уже одно воспоминание о том, что подарил ему мимолетный взгляд, который он, появившись сегодня в отеле, бросил на эти дивные пропорции; обретя дар речи, он тогда не смог подыскать для их описания иного слова, кроме как «обалденные», — и парадным входом отеля.

Через этот вход ровно в четверть седьмого в отель вошли инспектор Пербрайт, майор Росс, Памфри и полицейский хирург графства. Сзади них, на площадке перед отелем, карета скорой помощи выписала полукруг и, пятясь, отъехала куда-то, где Лав уже не мог ее видеть.

Сержант поднялся и заторопился к Пербрайту. Его лицо в значительной степени утратило свое обычное выражение лучезарного, олимпийского спокойствия. Пербрайт заботливо посмотрел на него.

— Оставь этот скорбный вид, Сид. Никто не собирается привлекать тебя к суду просто за то, что ты оказался здесь.

— Я так расстроен, сэр; честно…

— Чепуха. Ты к этому ни имел ни малейшего отношения. Если уж есть кого винить, так это меня. Ну, теперь что ж…— Пербрайт посмотрел вокруг себя. — Я полагаю, нам лучше сразу взглянуть на останки. Где вы их поместили?

— Я нигде их не помещал. Они… он все сидит там в гостиной.

Пербрайт взял поданный ему Лавом ключ. Перед дверью он задержался.

— Кстати, а где девушка?

— Она наверху, у себя в номере.

— Переживает?

Лав замялся, словно не зная, что сказать.

— Ну, потрясена, конечно: она была там, когда это случилось. Но истерик или чего-то такого не было.

Пербрайт кивком головы подозвал остальных. Он отпер дверь.

В дальнем конце длинной комнаты — потолок цвета индиго, жемчужно-серые стены, кресла с фигурными спинками, обтянутые гобеленом в фиолетовую и желтую полоску, — сидела одинокая фигура. Казалось, что она ждет их там уже очень-очень давно. Слегка завалившись набок в большом, обнимающем ее кресле, она глупо смотрела на них, словно только что очнулась после наркоза.

Перед креслом стоял низенький, похожий очертаниями на человеческую почку столик с подносом, на котором расположились чайник, молочник, сахарница и две чашки с блюдцами. Один глаз трупа был устремлен на чайник; другой застывшим взором рассматривал приближающуюся группу людей, заранее отказывая в просьбе налить и им чашечку.

Полицейский хирург наклонился над телом, легко коснулся век, потрогал кисть и шею и выпрямился. Концом карандаша он указал на точку над самым воротником мертвеца и примерно на палец левее дыхательного горла.

— Отверстие здесь, — сказал он, обращаясь к Пер-брайту. — Вот эта синеватая точка.

Они все подошли поближе и внимательно, голова к голове, посмотрели на горло покойного мистера Периама.

Пербрайт быстро оглядел поверхность стола.

— Где зажигалка, сержант?

— На полу, сэр. Вон там, возле его левой ноги. Очень бережно Пербрайт поднял ее и положил себе на ладонь.

— Что ж, сержант, пора вам рассказать, как все это произошло. Начните с самого начала. Мы вас внимательно слушаем.

Лав сосредоточенно нахмурился.

— Та-а-ак. Я показывал эту штуку всем подряд, кто, насколько мне было известно, знал Хопджоя. Начал с Джорджа Тоцера, потом побывал у одного-двух человек на Беатрис-Авеню. Они ее не опознали, поэтому я попробовал обратиться к владельцам пабов и ресторанчиков, где продают спиртное. С ними мне повезло не больше. Тут мне пришла в голову мысль, что мистер Периам будет как раз тем человеком, который мне нужен, даже если для этого придется выбраться сюда. Они ведь, в конце концов, жили в одном доме. Он ее действительно сразу узнал. Эту штуку, как он мне сказал, ему доводилось видеть у «старины Брая». Потом он спросил, как она попала ко мне.

— Они сидели здесь вдвоем, не так ли — я имею в виду мистера Периама и миссис Периам?

— Правильно, сэр. Девушка за стойкой направила меня прямо сюда. Они встретили меня вполне дружелюбно. Пригласили присесть — я сел вон в то кресло, — я вынул ее из конверта. Всем остальным я вообще-то ее в руки не давал — ну, я понимал, что это своего рода вещественное доказательство, — но мистер Периам наклонился и взял ее прежде, чем я успел его остановить. Он сказал: «О да, это она, я видел ее много раз» и начал пытаться ее зажечь — знаете, как многие делают, из любопытства. Он все давил сверху. Однако зажигалка даже не искрила. Тогда он заметил вот этот маленький шпенек сбоку и сдвинул его ногтем большого пальца. Раздалось какое-то шипение — очень неожиданное, и перед этим еще будто хлопнуло, — он уронил зажигалку и стал ощупывать горло, словно его ужалила пчела. Проговорил еще: «Вот странная штука» — он повторил это раза три или четыре: все говорил так и потирал шею. Но вскоре ему словно стало не хватать воздуха; он сидел неподвижно, уставя глаза куда-то вверх и задыхаясь. Тут миссис Периам побежала за помощью, а я остался с мистером Периамом, надеясь хоть чем-то помочь ему. Но через минуту или две все было кончено.

Пербрайт повернулся к Россу. Осторожно, но с неизменным видом знатока, Росс взял зажигалку большим и указательным пальцами и осмотрел ее.

— Чудесная работа. Скорее всего, чехословацкая. Мне вряд ли нужно говорить, что мы не снабжаем наших людей подобными игрушками. Им они попросту не нужны.

— Ну, это естественно. Интересно, а как же она попала к Хопджою?

— Возможно, он взял ее в качестве трофея у одного из их людей. А то мог и просто купить. Так, знаете, сувенир на память. Некоторые из этих ребят безнадежно меркантильны. — Он закрыл вопрос, безразлично пожав плечами. — Видите вот это крошечное отверстие? Эта штука, по сути, представляет из себя пневматическое ружье. Выстрел производится поршнем, который фиксируется как раз этим самым шпеньком. Вместо пуль, надо полагать, мелкие дробинки, обработанные цианом. Такова, по крайней мере, обычная начинка.

Пербрайт выслушал лекцию с подчеркнутым неодобрением. Он задумчиво взглянул на мертвое лицо. Оно выглядело припухлым, глупым и бессильным. Он почувствовал себя обязанным, как это часто с ним бывало, попытаться дать взаймы немного достоинства тому, кто на запутанных жизненных дорогах без остатка растерял свое собственное.

— Знаете, — тихо сказал он Россу, — этот человек сделал бы блестящую карьеру, пойди он по вашей линии.

— Ну, для начала ему бы понадобилось прослушать курс о минах-ловушках.

— Без сомнения. Но с этим, — Пербрайт взвесил зажигалку на руке, — с этим ему просто не повезло. Ловушки, в более глубоком и тонком смысле, были его самой сильной стороной. Преступник, который оказывается слишком умен, явление достаточно распространенное, но должен сказать, что на меня производит огромное впечатление преступник, который в состоянии абсолютно точно просчитать, насколько умна окажется полиция, и соответственно этому подготовить свое преступление.

В гостиной появились два врача скорой помощи и констебль, они в нерешительности остановились у дверей. Пербрайт махнул им рукой. Как тактичные, опытные стюарды клуба, приглашенные перенести одного из членов, которого любовь к портвейну привела в состояние полной обездвиженности, они бесшумно приближались к трупу, на ходу засучивая рукава. Хирург покивал и удалился.

Остальные отошли к соседним столикам. Оглянувшись через плечо, Лав скользнул взглядом по фигуре Периама, прежде чем наброшенная простыня превратила ее просто в груз, готовый к отправке.

— Странно, конечно, — заметил сержант, — только он не похож на человека, который способен молотком проломить другому голову.

— Он этого и не делал, — ответил Пербрайт. — Я полагаю, выяснится, что он задушил его. Уорлок, наверное, будет вне себя от восторга, когда мы попросим его исследовать эспандер Периама на предмет наличия на нем остатков кожи. «Упражнения» — так назвала мисс Корк процедуру убийства. Мы можем добавить это к нашей коллекции остроумных, как это мы уже по привычке задним умом понимаем, изречений по этому делу.

— Полно, Пербрайт, не следует вам судить себя слишком строго.

Росс аккуратно соскоблил несколько чешуек угля с чашечки своей трубки. В руках у него была развертка, выполненная (как он мог бы поведать) из секретной инструментальной стали на предприятиях «Шкода»; этот предмет, который довольно просто присоединялся к обыкновенной электробритве, дырявил броневую сталь так же легко и быстро, как ручная дрель дырявит сыр.

— Постараюсь, — смиренно ответил Пербрайт. Росс поднял глаза.

— Один вопрос так и остался пока невыясненным. И он настолько важен, что я собираюсь в открытую задать его вам здесь и сейчас. На кого, по вашему мнению, работал Периам?

Последовала длинная пауза. Затем Пербрайт вздохнул.

— Боюсь, майор Росс, — заговорил он, — здесь мне придется признать, что мы живем в совершенно разных мирах. Видите ли, единственный ответ, который я в состоянии честно дать на ваш вопрос, окажется бессмысленным в контексте вашей работы и вашего представления об этом деле. Вы сочтете его глупым, если не откровенно идиотским. Может быть, нам лучше остановиться на этом?

— Ни в коем случае. Меня очень интересует ваше мнение. Поверьте, очень.

— Ну что ж, извольте. Я считаю, что если Периам на кого-то и работал — сам я не стал бы употреблять этой фразы, — то это была его мать.

— Ага, вот, наконец-то, и старина Фрейд пожаловал и во Флаксборо!

Широкая улыбка Росса была подмечена одним из нервных, косых, вопросительных взглядов Памфри и тотчас же поддержана и вызвана на соревнование; к сожалению, веселье снизошло на лицо Памфри с такой же грацией, с какой вдруг протрезвевший пьяница присаживается на катафалк.

Пербрайт вполне спокойно отреагировал на замечание Росса.

— О да, даже во Флаксборо люди могут действовать под внутренним принуждением, знаете ли. Периамом, я так понимаю, владело отчасти справедливое желание отомстить соблазнителю своей невесты — обратите внимание, кстати, как тщательно он скрыл этот мотив, притворившись, что она была девушкой Хопджоя, — но что по-настоящему толкнуло его на убийство, так это информация, которую он получил от соседки, мисс Корк, и которая впоследствии подтвердилась, возможно, его собственными наблюдениями, что осквернена была святыня маминой спальни.

— В таком случае, почему он не убил также и девушку?

— Трудно сказать наверняка. Может быть, он задумал что-то и в отношении нее тоже, но на потом — два убийства одновременно оказалось бы неизмеримо труднее скрыть, чем одно, а у Периама очень сильно был развит инстинкт самосохранения. Или, может быть, он посчитал, что то, что она стала соучастницей преступления, уже само по себе является для нее достаточное наказание.

— Так вы полагаете, она тоже была замешана в этом деле, сэр? — заинтересованно спросил Лав, глядя на Пербрайта.

— Я думаю, она поверила, что от Хопджоя пытаются избавиться, в смысле запугивания его, чтобы он уехал из города, — дальше бы я не пошел в своих выводах. Эта идея не должна была вызвать у нее возражений: ее интрижка с этим парнем явилась просто-напросто маленьким потаканием своим капризам, ей, видимо, хотелось развеять скуку чрезмерно затянувшейся помолвки. Как только Периам показал ей специальное разрешение[21], Хопджой перестал для нее существовать. Это она, конечно, звонила по телефону — помните звонок, так убедительно описанный Периамом, который случайно запомнился и ночнфму администратору отеля, — якобы передавая приглашение Хопджоя приехать для окончательного разбирательства на Беатрис-Авеню. Она может сказать нам, а может и не сказать, что она думала о цели этого звонка, но он определенно сделал ее соучастницей, по крайней мере, это можно утверждать в отношении чисто технической стороны преступления.

Памфри, который дергал себя за мочки ушей яростнее, чем когда-либо, нетерпеливо постучал пальцем по столу.

— Вы, кажется, пытаетесь оспорить, инспектор, тот факт, что Хопджой был ликвидирован?

— Буквально, — пробормотал Пербрайт себе под нос, но междометия никто не расслышал, — по причинам, вполне не связанным с его работой, его особой работой, я хочу сказать — думаю, вы хорошо меня понимаете.

Памфри бросил на несчастного Лава быстрый, исполненный недоверия взгляд и с вызовом в глазах повернулся к Пербрайту.

— Откровенно говоря, я просто не могу понять, как опытный полицейский может быть настолько наивен. Росс неуютно пошевелился в кресле:

— Ну, Гарри, перестань…

Пербрайт поднял руку. Некоторое время он дружелюбно смотрел на Памфри. Потом спросил:

— Фимбл-Бэй… именно это ведь вас больше всего беспокоит, не так ли, мистер Памфри? Так. Ну, а теперь скажите мне, вам известен характер учреждения в Фимбл-Бэе?

Чуть приоткрытый рот Памфри захлопнулся. На его лице появилось выражение, по которому было видно, что его единственным желанием в данный момент является забить в уши пробки и не слышать инспектора, готового разразиться невообразимой ересью, покушаясь на святая святых.

— Я не хотел вам этого говорить, — мягко продолжал Пербрайт, — но, по-моему, это будет только справедливо, исходя из соображений фактического состояния дел. Около месяца назад мой друг — браконьер — покинул Англию и уехал с дочерью жить на Тасманию. Перед отъездом он мне рассказал, что провел в Фимбл-Бэе немало времени. За этим периметром из колючей проволоки образовался очень милый уголок дикой природы. До тех пор, пока он был достаточно осторожен, чтобы не спотыкаться об остатки двух старых армейских бараков и не угодить в огромные ямы, заросшие травой, он мог ловить там столько зайцев и фазанов, сколько душе его было угодно. — Инспектор на секунду замолчал.

— Видите ли, по каким-то причинам это место оставили еще лет восемь назад. Я уверен, где-нибудь в ваших архивах имеется упоминание об этом, даже если Хопджой, что вполне вероятно, и не был в курсе. А дело, мистер Памфри, в следующем. Немножко наивности можно найти в каждом из нас. Но только когда природное простодушие сочетается с какой-то манией, только тогда утрачивается всякая способность отличать правду от вымысла. Вот причина, по которой умные и, казалось бы, довольно осторожные люди бывают бесконечно доверчивы.

Хопджой был обманщиком. Думаю, даже вы теперь в этом убедились. Он торговал доверием — и не в последнюю очередь доверием своего начальства. Но до трагедии беднягу довело в конце концов не мошенничество, а безоглядная решимость использовать любую возможность, чтобы — как бы это сказать? — приумножить свои познания в области плотских утех.

Он недооценивал Периама, если вообще всерьез задумывался об этом увальне как о своем противнике, и уж, конечно, ему и в голову не приходило, что та несуществующая жизнь, которую он для себя создал, окажется подлинным подарком для человека, замыслившего уничтожить его.

Случай с Хопджоем являет собой классический пример бесславного конца негодяя, попавшего в им же самим вырытую яму, и Периам блестяще спланировал его именно как таковой. Он знал, что чем глубже будет вестись назначенное расследование, тем убедительнее будут свидетельства того, что Хопджой сам подстроил свое исчезновение.

Вспомните свинину, которую нам попытались продать, как украденную умным Хопджоем для своей кислотной ванны. Не просто чья-нибудь свинина, конечно, — но именно половина туши, похищенная с фермы Кроллов, где, как всем известно, Хопджой был частым гостем. Только сейчас, когда мы знаем всю историю до конца, мы можем видеть подлинное значение того факта, что табачник Периам был в приятельских отношениях с Хиксом, мясником и забойщиком из соседнего магазина.

Пербрайт остановился и посмотрел в дальний конец комнаты, туда, где сквозь стеклянную дверь можно было разглядеть головы нескольких «непроживающих», о досуге которых так сокрушался мистер Барраклоу. Они заглядывали внутрь, пробовали дверь и переговаривались. Один или двое из них недоброжелательно смотрели на привилегированную группу из четырех человек, оккупировавшую помещение, и отходили от двери; на лицах у них читалось намерение «дойти до директора».

— Скажите, майор Росс, — после короткого молчания вновь заговорил Пербрайт, — вы сами когда-нибудь видели этого Хопджоя?

— Нет, насколько помнится. Конечно, в той игре, которую мы ведем, люди могут представляться и под другими именами.

— Вполне. Нет, меня просто интересовали его физические данные. Это как раз тот вопрос, который я непростительно долго себе не задавал. Ворочать пятидесятилитровые бутыли и половины свиных туш — занятие не для слабого. Периам отчетливо видел здесь опасность для успеха своего замысла; он незаметно подсунул мне описание Хопджоя как здорового, хваткого парня. Одной из его самых,, рискованных уловок была та ложь, что Хопджой вышел из больницы здоровее прежнего. К сожалению, должен отметить, что наш старый общий друг — безопасность — помогла Периаму и здесь. Но это не отвлекло меня, и я не забыл о неких спортивных трофеях Периама, которые мы увидели на буфете в столовой его дома. Они были вручены ему за тяжелую атлетику… Помните все эти серебряные кубки?..

— А, ну да ладно…— Инспектор встал и потянулся. — Нам не в чем себя упрекнуть, джентльмены. В конце концов, все само собой устроилось, к тому же наилучшим образом. Если это дело что-нибудь и доказывает, так это то, что «время — честнейший из судей», — он игриво подмигнул Памфри, — как верно заметил Маркс.

Памфри схватил ртом воздух, словно от внезапной желудочной колики.

— Да не Карл, не волнуйся, — сказал инспектор и мягко похлопал его по руке. — Эх ты, ворчун.