Лев Николаевич Толстой

Собрание сочинений в двадцати двух томах

Том 20. Избранные письма 1900-1910

Список условных сокращений

ГМТ — рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого.

Бирюков, т. I–IV — П. И. Бирюков. Биография Льва Николаевича Толстого. В 4-х томах. М. — Пг., 1923.

Булгаков — В. Ф. Булгаков. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1957.

ВЕ — журнал «Вестник Европы».

Гольденвейзер — А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. 11. М. — Пг., 1923.

Гусев — Н. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1973.

Дн. — Дневники Л. Н. Толстого (т. 46–58 Полн. собр. соч.).

ДСТ, т. 1, 2 — С. А. Толстая. Дневники. В 2-х томах. М., 1978.

ЛН — «Литературное наследство».

НВ — газета «Новое время».

С. Л. Толстой — С. Л. Толстой. Очерки былого. М., 1949.

Переписка, т. 1, 2 — Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями. В 2-х томах. М., 1978.

ПСТ — С. А. Толстая. Письма к Л. Н. Толстому. М.—Л., 1936.

ПСт — «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка». Л., 1929.

Р. вед. — газета «Русские ведомости».

Р. сл. — газета «Русское слово».

ЯЗ — Д. П. Маковицкий. У Толстого. 1904–1910. Яснополянские записки. — «Литературное наследство», т. 90. Кн. 1–4. М., 1979.

ЯПб — Яснополянская библиотека.

1900

1. В. Г. Черткову

1900 г. Января 1. Москва.

Письма ваши, Галино и ваше, милые друзья, получил и, сейчас 12 часов, новый 1900 год начинаю тем, что пишу вам. Письма ваши порадовали меня, дали почувствовать вас обоих, милых мне друзей. Разумеется, я писал об Ольге^*. Ее все больше люблю и ценю. Как я рад, что кончил «Воскресение» еще потому, что кончились с вами деловые отношения^*, хотя косвенные, но всегда отравлявшие для меня вашу, нашу дружбу. Я поправляюсь^*, но не отказываюсь от своего сознания близости к переходу и некоторого удовольствия при этом. Умственной нет энергии последнее время и сердечного влечения писать, а только рассуждаю, что надо. Есть теперь две маленьких темы, которые надо исполнить прежде всего другого^*.

Л. Т.

Как неожиданна была кончина Константина Александровича^*. Знаю, как грустно Гале, что она не была с ним. Сочувствую ей.

2. Л. Е. Оболенскому

1900 г. Января 1. Москва.

Долго не отвечал вам на ваше радостное мне письмо^*, дорогой Леонид Егорович, потому что все это последнее время нездоров и слаб. Получил и вашу карточку^* и был очень тронут вашим добрым отношением ко мне — и удивлен. Мне представляется до такой степени полным недостатков мое писание, что удивляешься, когда, несмотря на это, оно производит хорошее впечатление — удивляюсь и радуюсь. Жму вашу руку.

Лев Толстой.

1 янв. 1900.

Поздравляю вас с новым годом и желаю всего хорошего. Очень благодарен моему писанию за то, что оно возвратило вам доброе отношение ко мне. Это дороже всего.

3. Т. Л. Сухотиной

1900 г. Января 20. Москва.

Что мне тебе, уже не тебе одной, а вам обоим написать? Мама все написала^*. Пишу только для автографа и еще чтоб сказать, что ваша жизнь была бы очень радостна, как я чувствую ее по письмам, если бы не последнее неприятное событие и нерешенность вопроса о лбе, которая мне сжимает сердце всякий раз, как вспомню^*. В нашей жизни хорошо то, что я живу очень дружно с мама, что главное, и также с Сережей^*— все ближе и ближе и умилительней и умилительней. Когда он начинает расспрашивать о действии моего желудка и с робостью предлагает мне тереть спину в бане, то это действует особенно умилительно. Маша^*, как всегда, мне мила, дорога и радостна, несмотря на ее болезнь. Также мил мне Коля^*. Андрюша^* порывами приближается и удаляется, в особенности своей жестокостью бессознательной или скорее непроизвольной к кроткой, умной и жалкой Оле^*. Миша^* далек и не переставая чем-то пьян. Надеюсь, что придет время, когда проспится. Но всякое пьянство оставляет следы. Саша^* очень мила, и всегда радостно ее видеть. Целую тебя и твоего старого хорошего Мишу. Прошу простить меня за то, что я не ответил ему на его хорошее письмо^*.

Л. Т.

4. Эльмеру Мооду

1900 г. Января 27. Москва.

27 Янв. ст. ст. 1900.

Дорогой Алексей Францевич,

Я, разумеется, не мог сказать и не сказал того, что мне приписывают^*. Произошло это от того, что пришедшему ко мне под видом автора, принесшего свою книгу, корреспонденту газеты^* я сказал на его вопрос о моем отношении к войне, что я ужаснулся на себя, поймав себя во время болезни на том, что желал найти в газете известия о победе буров, и был рад случаю выразить в письме Волконскому мое истинное отношение к этому делу^*, которое состоит в том, что я не могу сочувствовать никаким военным подвигам, хотя бы это был Давид против десятка Голиафов, а сочувствую только тем людям, которые уничтожают причины: престиж золота, богатства, престиж военной славы и главную причину всего зла, престиж патриотизма и ложной религии, оправдывающей братоубийство.

Я думаю, что не стоит того печатать в газетах опровержение ложно приписываемого мне мнения. На всякое чиханье не наздравствуешься. Я, например, получаю в последнее время письма из Америки, в которых одни упрекают, а другие одобряют меня за то, что я отрекся от всех своих убеждений. Стоит ли опровергать, когда завтра могут быть выдуманы 20 новых известий, которые будут содействовать наполнению столбцов газеты и карманов издателей. Впрочем, делайте, как найдете нужным.

Здоровье мое все нехорошо, но так как для того, чтобы умереть, есть только одно средство — быть больным, также как и для того, чтобы перенестись с места на место одно средство: сесть в экипаж или вагон, то я ничего не имею против болезни, тем более что она не мучительна и дает мне возможность и думать и даже работать. Занят я теперь преимущественно статьей о рабочем вопросе^*. Я уже писал об этом, но мне кажется, что имею сказать нечто новое и, надеюсь, просто и ясно.

Пришлите мне, пожалуйста, книжку: «The effects of the factory sistem», Allen Clarke, London, и, если можно, поскорее, и еще новейшие книги или статьи об этом предмете, то есть о положении рабочих теперь^*. Очень обяжете меня. Я же вышлю вам, что будет стоить. Привет вашей жене^*. Дружески жму вам руку.

Л. Толстой.

Что делает милый Кенворти? Передайте ему мою любовь.

5. Эдвину Маркгему

<перевод с английского>

1900 г. Февраля 5. Москва.

Эдвину Маркгему.

Милостивый государь,

Я получил вашу книгу поэм и очень благодарю вас за то, что прислали ее с вашим милым письмом^*.

Мне нравятся ваши стихи, в особенности первая поэма, служащая ключом ко всей книге.

Дональд Гамильтон

Для меня большая радость иметь таких друзей, как вы, по ту сторону земли, как вы говорите.

Невидимки

Уважающий вас

Лев Толстой.

Глава 1

5 февраля 1900.

Если бы я исправно и своевременно убрался вон из комнаты, ничего не произошло бы. Клянусь. Хотя и сказано в Библии: \"не клянитесь\"... Тем не менее, клянусь.

6. А. М. Жемчужникову

1900 г. Февраля 8. Москва.

Я превозмог омерзение к трезвонящему аппарату, приблизился и снял трубку. В подобных случаях неизменно подмывает коварная мысль: не уделять звонку ни малейшего внимания, притворяться, будто ничего не чувствуешь, не слышишь, не замечаешь; выйти вон, сделать вид, будто исчез неведомо когда; не был, не присутствовал, не разобрал...

Любезный и дорогой друг Алексей Михайлович. Очень радуюсь случаю напомнить тебе о себе сердечным поздравлением с твоей твердой и благородной 50-летней литературной деятельностью.

Увы.

Поздравляю себя с тоже почти 50-летней с тобой дружбой, которая никогда ничем не нарушалась^*.

Be могу себе такого позволить. Хотя бы простого выживания ради. Трубку снять надлежало. И распоряжения выслушать приличествовало. Хотя бы из уважения к Маку.

Любящий тебя друг

- Эрик?

Лев Толстой.

- Да, сэр.

8 февраля 1900.

- Хорошо, что я застал тебя на месте. Приключилась небольшая неприятность.

7. Максиму Горькому

Я вздрогнул. Фраза была ключевой и весьма значительной. Сообщи Мак о чрезвычайном положении, боевой тревоге, всемирном потопе - ладно. Это указывало бы лишь на одно: в городе Вашингтоне продолжается привычная грызня, кто-то кому-то не вовремя подставах ножку, ничего страшного... Но после того, как штаб-квартира не раз и не два подвергалась налетам людей, которые справедливо считали нас ощутимым препятствием на своем нечестивом и противодемократическом пути. Мак установил для старших оперативных работников - ныне служащих и ушедших на отдых - своеобразный пароль. Вернее, сигнал полной боевой готовности.

1900 г. Февраля 9. Москва.

\"Небольшая неприятность\" означала: корабль вот-вот потонет, и свистать всех наверх, до кочегара и кока включительно.

Простите меня, дорогой Алексей Максимыч (если ошибся в имени, еще раз простите), что долго не отвечал вам и не послал карточку^*. Я очень, очень был рад узнать вас и рад, что полюбил вас^*. Аксаков говорил, что бывают люди лучше (он говорил — умнее) своей книги и бывают хуже. Мне ваше писанье понравилось, а вас я нашел лучше вашего писания. Вот какой делаю вам комплимент, достоинство которого, главное, в том, что он искренен. Ну, вот, прощайте, жму вам дружески руку.

- Небольшая неприятность, - повторил я, уведомляя, что понял и усвоил сказанное. - Так точно, сэр. Утрясать ее предстоит мне?

Лев Толстой.

При небольших неприятностях, предупредил Мак несколько месяцев назад, полагалось немедленно руководствоваться действующими приказами и уставами, применимыми к положениям крайнего порядка, и в то же время не забывать о выполняемом задании, коль скоро его свойство не противоречит упомянутым приказам и уставам.

Надеюсь, что письмо мое застанет вас здоровым. Как хорош рассказ Чехова в «Жизни»^*. Я был очень рад ему.

Следовало ехать в Хагерстаун, штат Мэриленд - у самой границы с Пенсильванией. Там предстояло переночевать в некоем мотеле, а после навестить некую особу женского пола, коротающую время в местной больнице по причине серьезного сердечного приступа. Что за приступ, насколько серьезен, и как с ним быть, предоставлялось выяснить мне.

А потом доложить: по запасному телефонному номеру.

8. А. Ф. Марксу

Тому самому, который мы использовали сейчас.

1900 г. Февраля 27. Москва.

Милостивый государь Адольф Федорович,

- Не забывайте, - попросил Мак. - С минуты, когда объявитесь в клинике и спросите известную даму, за вами примутся следить. Ведите себя как ни в чем не бывало и спокойно докладывайте о создающейся обстановке прямо в мой кабинет. Оба мы будем изрядно тревожиться о пациентке, подробно обсуждать ее состояние и методы лечения. Употребляйте в разговоре любую медицинскую галиматью, подхваченную слухом возле больничной койки, можете, например, произносить слово \"тахикардия\" - учащенный пульс. Но слово \"аритмия\", означающее по-английски \"неравномерное сердцебиение\", приберегите. Оно сообщит: обнаружены вещи, выходящие вон из ряда; нужно справиться с подключенным к запасному номеру магнитофоном и выслушать истинный отчет. Уразумели?

- Аритмия, сэр. То есть, неполадки, не касающиеся ни сердцебиения, ни пищеварения... Понял. Думаю, что понял, сэр. Но кто же сия дама, нуждающаяся в услугах санитара-истребителя?

Посылаю вам повесть С. Т. Семенова^*. Все, что пишет Семенов, всегда очень хорошо как в нравственном, так и в художественном отношении. Его уже давно печатали по моей рекомендации^* и в «Русских ведомостях» и в «Русской мысли»^*, но он пишет мне, что желал бы эту повесть поместить именно в вашем журнале, во-первых, потому, что эта повесть будет иметь интерес для вашего читателя, а во-вторых, потому, что он желал бы установить отношения с вами. Хотя я не читал этой повести, зная добросовестность Семенова, я смело рекомендую ее вам. Адрес его: Сергею Терентьевичу Семенову, Волоколамск, Московск. губ., деревня Андреевская.

- Госпожа Ватроуз. Астрид Ватроуз. Миссис Ватроуз. Я не потрудился вообразить внешность пациентки. Разумеется, Астрид - прекрасное скандинавское имя; однако отнюдь не означает, что женщина окажется светловолосой и голубоглазой северянкой. По нынешним временам, ежели рискнете голову дать на отсечение, что все Хуаниты - непременно испанки или уроженки Латинской Америки, все Кэтлин - обязательно родом из Ирландии, все особы по имени Рэчел - Рахиль - еврейки, а всякая Астрид - шведка, не сносить вам головы...

Пользуюсь случаем благодарить вас за присылку экземпляров «Воскресения»^* и желаю вам всего хорошего.

- Никогда не слыхал, - сообщил Маку я. - И под каким же именем являться к ней?

9. В. Г. и А. К. Чертковым

- Поскольку миссис Ватроуз пользуется собственным, удружите соглядатаям и беспечно представьтесь как Мэтт Хелм.

1900 г. Февраля 28. Москва.

Я не понял соображений командира, но почел за благо промолчать. Большой разницы, впрочем, не было: мою физиономию хранят все картотеки, принадлежащие заинтересованным сторонам. Назвавшись Джоном Смитом или Вильфредом Айвенго, я вряд ли сохранил бы инкогнито дольше получаса.

Дорогие друзья Владимир Григорьевич и Анна Константиновна.

- После того, как ее супруг, выдающийся ученый, бесследно исчез, - продолжил Мак, - миссис Ватроуз обратилась за помощью к нам, ибо прочие государственные службы оказались бессильны. При данных обстоятельствах считаю нужным отрядить в больницу надежного сотрудника.

Приезжающие от вас: Коншин, Суллер^*, Буланже спрашивают у меня, получил ли я ваши письма и переписанные рукописи. Все получил давно, очень благодарен и прошу простить за неаккуратность, что не сообщил о получении. Жаловаться на нездоровье не могу, но чувствую себя много ослабевшим и потому прошу вас, друзей моих, быть ко мне снисходительней и, главное, не приписывать моему молчанию значение охлаждения. Кем вы были для меня — одними из самых дорогих мне людей, общение с которыми, знание, что они существуют, дает мне лучшие, балующие меня радости жизни — так это осталось и не может не остаться навсегда, навечно, потому что вечно то, во имя чего мы соединены. Слаб я, главное, оттого — и неаккуратен в переписке, что, чувствуя упадок сил — не по существу, а по времени, — я всю энергию сосредоточиваю на время работы, в остальное же время чувствую себя exhausted^*.

- Столь хитрые обстоятельства, сэр?

- Подобно самой госпоже Ватроуз, мы отнюдь не убеждены, что ее муж испарился по доброй воле.

Странное дело, это не только не ослабляет способность работы, но (может быть, я грубо заблуждаюсь) чувствую, что усиливает ее. По времени короче, но по интенсивности гораздо сильнее. Очень может быть, что другие будут иного мнения, и для других это так и будет, но для меня-то я знаю, что это так. Часто бывает очень, очень хорошо, так хорошо, как никогда не бывало прежде. Вот хотелось писать о вас, а кончил тем, что пишу о себе, глупо хвастаясь — простите. О вас же я хотел писать вот что: Буланже сказал мне то, что я предвидел, что письмо Маши было вам неприятно^*. Я знал это и, хотя понимаю ее — не понимаю, а чувствовал, что ею руководило какое-то хорошее побуждение, очень жалею, что она послала его. В сущности же это письмо ничего не говорит, кроме того, что она хочет быть свободна для того, чтобы свободно делать то, что вы хотите. С моей же стороны не может быть в этом отношении желания, не согласного с вашим. Я знаю, что никто не относится с таким преувеличенным уважением и любовью к моей духовной жизни и ее проявлениям, как вы. Я это всегда и говорю и пишу, и это написал в записке о моих желаниях после моей смерти, прося именно вам и только вам поручить разборку моих бумаг^*. И потому я всегда сообщал и буду сообщать вам первому то, что считаю стоящим обнародования. Если в этом отношении вам может показаться, что я не всегда это исполнял, то это происходит от чувства, которое вы поймете, желания не приписывать самому значения всяким своим писаниям. Очень жалею, что письмо Маши огорчило вас, пожалуйста, не сердитесь на нее и не осуждайте. И перестанем говорить про это.

- Ватроуз... Ватроуз... Э-эй! ДокторВатроуз? Доктор Алан Ватроуз, океанограф?

Буланже живо рассказал мне про вашу жизнь, ваше настроение, и, хотя постоянно чувствую вас, я живее по его рассказу почувствовал всю тяжесть и напряженность вашей жизни, и мучительно захотелось помочь вам, облегчить ваше положение, разделить тяжесть его.

* * *

Вы писали как-то, выражая мысль, что я не сочувствую вашей деятельности. Мое отношение к вашей деятельности особенное. Не могу я не сочувствовать изданиям, которые распространяют те истины, которыми я живу, и еще более тому, что в них передаются те мои мысли и опыты внутренней духовной жизни, которые того стоят, и передаются и отбираются человеком, который мне особенно близок по духу и потому делает это дело наилучшим образом. Но эта вторая сторона дела имеет в себе сторону личного удовлетворения, славы людской, и потому я невольно сдерживаю свое сочувствие к этой стороне вашей деятельности. Пожалуйста, не упрекайте меня ни в лишней скромности, ни гордости, перенеситесь в меня и поймите это.

Глава довольно крупного исследовательского института, позабыл, какого. Сбежал с любовницей и целым чемоданом казенных денег. Получился ужасный скандал...

Еще обстоятельство, вследствие которого я не сочувствую внешней форме этого дела, или, скорее, сочувствие: мое к нему уменьшается, состоит в том, что для него нужны деньги, которых нет, которые надо добывать, да и вообще деньги, и все нечистое, безнравственное, связанное с ними. Главное же обстоятельство, уменьшающее мое сочувствие, это то, что оно поглощает до страдания обоих вас, милые, друзья, и заставляет вас тратить духовные большие силы; на дело, которое ниже ваших сил (я разумею денежную сторону) и, вероятно, временами заставляет приносить в жертву высшие требования низшим. Я не возражаю вам, не осуждаю вашу деятельность, знаю, что в вашем положении эта деятельность дает смысл вашей жизни (я вычеркнул слово «одна», потому что этого не может и не должно быть: смысл истинный независим от какой-либо деятельности). Я только указал на те drawbacks^*, которые за вас мучают меня. Может быть, нескладно, но я совершенно точно высказал мое отношение к этому делу; отношение же к вам нечего высказывать — оно глубже слов.

- Да, газеты резвились вовсю. Только вот беда: кражу никто не доказал; просто крупная сумма исчезла одновременно с доктором, и все.

Я, кажется, кончил маленькую статью о патриотизме^* и теперь работаю над статьей, разрастающейся и очень меня занимающей, о рабочем вопросе. Кажется мне, что я имею сказать кое-что новое и ясное^*.

- Думаете, его похитили?

Прощайте, милые друзья. Хотел бы вам сказать: почаще поднимайтесь на ту высоту, с которой все практические дела кажутся крошечными и идущими так, как им должно, но уверен, что и сами это делаете. Без этого нельзя жить. Потолкаешься о препятствия, неприятности мирских дел, и невольно вспомнишь, что есть крылья и есть небо и можно взлететь, пока хоть на время, чтобы набираться сил на работу.

- Скорее всего. По крайности, это предположение напрашивается. И коль скоро в случае с мужем велась игра нечистая, нет оснований считать, что в случае с женой не прибегнут к тем же или похожим способам. Посему любое недомогание, любое неприятное происшествие надо принимать более нежели серьезно.

Лев Толстой.

Дело понемногу прояснялось.

- Едва лишь миссис Ватроуз выйдет из клиники, нужно всячески посодействовать ей в поисках пропавшего супруга. И постарайтесь уберечь саму даму. Живой и, желательно, здоровой. Болезни бывают различными.

10. Американскому телеграфному агентству «American Cable News»

- По-видимому, вы предполагаете, сэр, что из этой передряги Астрид Ватроуз выкарабкается успешно. Допустим, однако, на секунду: тахикардия или как там ее, берет верх. Окончательно и бесповоротно...

<перевод с английского>

- Этого бояться незачем, разве только возникнут очень редкостные осложнения. При своевременном и умелом вмешательстве их почти не бывает. Но даже при наиболее прискорбном повороте дел приложите все усилия, дабы обнаружить и выручить Алана Ватроуза.

1900 г. Апреля 28? Москва.

Я нахмурился и оскалился на безобидную телефонную трубку. Возникали новые вопросы, и хотя бы на два-три следовало получить ответы.

Добрые услуги Америки могут состоять лишь в угрозах войны^*, а потому сожалею, что не могу исполнить вашего желания.

- А природа таинственного недомогания, постигшего мою будущую подопечную?..

11. М. И. Сухомлинову, вице-президенту Академии Наук

- Тайны здесь нет, непонятно лишь, где и как она умудрилась подцепить сердечное расстройство, - хмыкнул Мак. - Эта хворь составляет полную противоположность обычному приступу. Сердце, вместо обычных перебоев или остановки, начинает биться чересчур быстро. Когда миссис Ватроуз добралась до клиники, пульс достигал двухсот ударов в минуту. Заболевание распространенное, зовется, повторяю, тахикардией. Снимается несколькими препаратами, среди коих, сколь ни забавно, числится и хинин. Точнее, хинидин - им-то и накачивают сейчас пациентку. Сдается, успешно. Ритм сердцебиения восстановился, новых припадков не отмечается.

1900 г. Мая 2. Москва.

- К чему же содержать миссис Ватроуз в стационаре?

Милостивый государь,

- Верности ради. Хотят удостовериться, что здоровье восстановлено.

Диплом и список книг мною получены^*. Благодарю вас за присылку их.

- Понимаю, сэр. Красноречивое стечение обстоятельств. Муж пропадает без вести. Жену срочно постигает сердечное расстройство, о котором раньше не было и помину... Правильно?

Писатель, которого я предложил бы к избранию в почетные члены, это художник и критик П. Д. Боборыкин. Если это можно, то я повторяю это предложение 6 раз^*.

- Да.

С совершенным почтением и преданностью имею честь быть ваш покорный слуга

- Случись это вдали от лечебницы, исход мог оказаться смертельным. Верно?

Лев Толстой.

- Да, Эрик.

2 мая 1900.

- И кое-кто вздохнул бы с немалым облегчением, ибо кончина миссис Ватроуз не вызвала бы никаких расспросов. Естественная смерть...

12. Эдуарду Гарнету

- Да.

<перевод с английского>

- Сэр, давайте определим: ежели встанет выбор - надобно спасать жену и оставлять мужа на произвол судьбы или наоборот?

1900 г. Июня 21. Ясная Поляна.

- Мы, разумеется, предпочли бы сохранить миссис Ватроуз, - невозмутимо промолвил Мак, - но дама есть и останется лишь средством к достижению цели.

Милостивый государь,

- Целью же является Алан Ватроуз?

Благодарю вас за ваше письмо от 6 июня^*. Когда я читал его, мне казалось невозможным послать какое-либо обращение к американскому народу.

- Нет, - сказал Мак. - Целью служу я.

Но, обдумав это еще раз ночью, я почувствовал, что если бы мне пришлось обратиться к американскому народу, то я постарался бы выразить ему мою благодарность за ту большую помощь, которую я получил от его писателей, процветавших в пятидесятых годах. Я бы упомянул Гаррисона, Паркера, Эмерсона, Балу и Торо, не как самых великих, но как тех, которые, я думаю, особенно повлияли на меня. Среди других имен назову: Чаннинга, Уитиера, Лоуела, Уота Уитмена — блестящую плеяду, подобную которой редко можно найти во всемирной литературе.

* * *

И мне хотелось бы спросить американский народ, почему он не обращает больше внимания на эти голоса (которых вряд ли можно заменить голосами Гульда, Рокфеллера и Карнеджи) и почему он не продолжает того хорошего дела, которое столь успешно ими начато.

Несколько мгновений я ошалело молчал, прислушиваясь к ворчанию проносящихся по улице автомобилей.

Передайте мой привет вашей жене. Пользуюсь случаем еще раз поблагодарить ее за прекрасный перевод «Царства божия внутри вас»^*.

- Сэр, лучше объяснитесь подробнее, - сказал я со всемерной осторожностью.

Уважающий вас

- Все весьма просто. Доктор Ватроуз - не единственный выдающийся гражданин, исчезнувший в течение минувшего года. Пропадали деловые люди, политики, ученые - и каждый раз под вполне объяснимым предлогом. Возьмем показательный пример: некая высокопоставленная леди, причастная к производству компьютеров и программ, Джэнет Бельштейн, предположительно сбежала с молодым красавчиком и денежными фондами компании, хотя кражи, опять-таки, достоверно установить не сумели. Обратите внимание: история почти неприлично походит на случай с Аланом Ватроузом. Две капли воды.

Лев Толстой.

Мак сделал краткую паузу и продолжил:

13. И. Д. Гальперину-Каминскому

- Невидимки-похитители всякий раз используют эту схему - с небольшими, но малосущественными отклонениями. Нервные срывы, пламенная страсть, алчность... А итог неизменен: внезапное и бесследное бегство. Точное количество подобных происшествий сообщить не могу; невзирая на рьяные усилия полиции, немало субъектов умудряется удрать с чужими деньгами по-настоящему, и никто никогда не находит ни денег, ни их самих...

1900 г. Июля 24. Ясная Поляна.

Поколебавшись, командир завершил тираду:

Очень рад был узнать, любезный Илия Данилович, что здоровье ваше поправилось. Желаю вам благополучно вернуться домой. Вы спрашивали меня о вашем переводе «Воскресения»^*. Я не читал его всего, но просматривал в тех местах, где выпущено в других изданиях и переводах, убедился, что ваш совершенно полон и точен, так как сделан с самого верного английского издания^*. Вы же всегда переводите очень точно и старательно.

- Пока наличествуют лишь два следа, сулящих успех. Один из этих следов - миссис Ватроуз. А второй - я.

Надеюсь, что письмо это застанет вас здоровым и на отъезде.

- Простите, сэр, но я сегодня глупее обычного. Разъясните.

Лев Толстой.

- Предположим, - сказал Мак, - что существует организация, по неведомым соображениям поставившая себе задачей выкрадывать избранных, обладающих определенным общественным весом и влиянием...

24 июля 1900.

- Но миссис Ватроуз, насколько я разумею, похищать не собираются? Коль скоро скормили ей непонятное снадобье, вызывающее тахикардию и способное отправить на тот свет...

14. Жану Батисту Коко

- Эрик, в их затее миссис Ватроуз не играет никакой особой роли. Она служит мелким затруднением, побочным неудобством для невидимок. Если муж был известным исследователем шельфа, то жена вовсе не располагает любопытными океанографическими сведениями и не знает в этой области ничего сколько-нибудь важного. Миссис Ватроуз не приобретение, а обуза. Верней, угроза.

<перевод с французского>

- Конечно. Только причем же здесь вы, сэр? Имею в виду след, возможную ниточку. Ведь вы тоже попадаете в разряд угрозы, и немалой, но уж никак не приобретения по научной части, извините за прямоту.

1900 г. Августа 1/13. Ясная Поляна.

На другом конце телефонного провода послышался печальный вздох.

Всем сердцем одобряю идею плебисцита против войны. Я работаю изо всех моих сил над тем, чтобы результат всемирного плебисцита мог бы быть благоприятен для всеобщего мира^*.

- Горько сознавать, что подчиненные считают тебя закоренелым невеждой, Эрик! Но для правительства я представляю ценность вполне достаточную, согласен? И в голове ношу кой-какие вещи, способные кое-кого изрядно заинтересовать. Согласен, до происшествия с мужем миссис Ватроуз я вряд ли попадал в поле зрения загадочных невидимок, но теперь очутился в нем. И должен быть устранен прежде, нежели примусь докапываться до истины.

Лев Толстой.

Мак порол какую-то полубессвязную чепуху, но я старался внимать ему с примерным терпением. В должный час, говорил опыт, очень многое, выглядевшее несуразным, обретет и смысл, и толк.

1900. 12 августа.

- Убивать меня было бы расточительно и глупо, - уведомил Мак. - Все равно, что сжечь материалы засекреченного архива, не раскрыв ни единой папки.

15. О. К. Клодт

- Вы осведомлены о невидимках, сэр? Заслали к ним агента? Или доносчика приобрели?

1900 г. Августа 2. Ясная Поляна.

- Отнюдь нет. Наблюдаю, записываю, сопоставляю творящиеся вокруг вещи; пускаю в дело здравый рассудок.

Мак негромко рассмеялся.

Дорогая Ольга Константиновна, к сожалению, слухи о моей поездке за границу несправедливы^*, и я не могу исполнить моего и вашего желания приехать к вам и повидать Арвида в его доме^*. Пишу вам не своим почерком, потому что был нездоров и теперь еще слаб. Я сижу дома и все время был занят статьею «Рабство нашего времени», которую на днях отослал в Англию^*. Мне кажется, что мне удалось сказать кое-что новое о тех экономических вопросах, которые так занимают теперь общество и которым посвящена эта статья. Очень рад буду, если она понравится Арвиду и он переведет ее^*. Вы говорите о тяжелых условиях, в которых находится Арвид; в чем состоят они, напишите мне^*. Рад был узнать из вашего письма, что вы возвращаетесь в ту рабочую семью, в которой жили^*. Я вследствие своей старости и болезни и других условий лишен этого близкого общения с рабочим людом и очень больно чувствую это лишение, в особенности теперь, когда я писал свою статью и все более и более уяснял себе всю преступность и жестокость нашей барской жизни. Прощайте, желаю вам всего лучшего. Привет Арвиду и его брату^*.

- Если бы ты, Эрик, решил пособить моему исчезновению, какую версию навязал бы следователям, как обставил бы мнимый побег, дабы придать ему достоверность? В моем возрасте, смею полагать, о любовных проказах судачить не приходится. Фонды нашей организации, к несчастью, не столь велики, чтобы на них покушаться. Врач уверяет: я обнаруживаю чрезвычайно мало признаков нервной перегрузки для человека, занимающегося подобной работой - стало быть, о нервном срыве речи не заведешь. Как же объяснить исчезновение?

Любящий вас

И умолк, дожидаясь ответа.

Лев Толстой.

Я помедлил, однако время для околичностей и пустых любезностей казалось неудобным.

2 августа 1900.

- Патриотизм и преданность, сэр, сделались нынче едва ли не бранными словами. Честность и честь из моды вышли. Оттого и детекторы лжи применяются везде и всюду. Настала эра продажной шкуры... Я под любым предлогом заставил бы вас хоть мельком увидеться, столкнуться с парой-тройкой известных коммунистов. Позаботился бы состряпать несколько доказательств, неопровержимо обличающих ваше двурушничество. Много ли теперь надо, чтоб в измену поверили безоговорочно? И потом, когда вы исчезли бы, все как один пришли бы к неминуемому выводу: у Мака накопился ворох обид или амбиций неутоленных или просто жадность взыграла... Или, простите великодушно, Мак давным-давно прислуживал и нашим, и вашим... Не первый раз приключается, не последний...

16. M. О. Меньшикову

Командир отмолчался, и я поспешил продолжить:

1900 г. Сентября конец. Ясная Поляна.

- Конечно, сэр, никто, кроме нескольких агентов-сосунков, доверчивых и падких на сказочные россказни, этому не поверит...

Сейчас опять читаю из «Книжек Недели» «Очерки прошлого» и восхищаюсь^*. Я не все еще прочел. Но везде, где ни открою — прелестно. Это без всякого сравнения лучше всего того, что печаталось во весь год в «Неделе». Пишу это только затем, чтобы поделиться с вами моим впечатлением. Судя по времени, которое она описывает, это уже не молодая женщина. Как она с таким талантом утерпела не писать и хорошо сделала. Это одно из тех истинно художественных произведений, которые открывают в том, что давно видишь, новые невиданные и прекрасные вещи. Поблагодарите ее от меня.

- Благодарю, Эрик, - отозвался Мак. - Ваша догадка всецело верна. После того, как меня достигли некоторые слухи, пришлось провести негласное дознание. Оказалось, я числюсь раздраженным, озлобленным субъектом, чью работу якобы никогда, на протяжении долгих лет, не ценили по достоинству, чью организацию постоянно ущемляют в денежном отношении, обходят заслуженными почестями, надлежащими наградами.

Лев Толстой.

- Понятно.

Ваша статья о Горьком мне очень понравилась^*.

- В последние месяцы немало странных личностей, представлявшихся журналистами, осведомителями и еще неведомо кем, просили о встрече. Изредка напрашивались на постоянную работу... О прослушивании телефона в моем кабинете было сообщено кому следует, однако снять их не потрудились.

17. Л. А. Ергольской

- Поэтому и пользуемся другим номером?

1900 г. Октября 2. Ясная Поляна.

- Да.

- И вы намерены \"похититься\"?

Милостивая государыня

- Ужасная грамматика и неверно по существу. Я собираюсь позволить себя похитить. Уже очень долго не участвую в операциях лично, чуток заржавел, самое время размяться и навыки прежние припомнить. А вы с Джоэлем присмотрите за полубеспомощным начальником. Помнишь Джоэля? Вам довелось потрудиться на пару в западных штатах.

Людмила Андреевна,

- Так точно, сэр.

Письмо ваше с рисунками и писаниями мальчиков я получил, но не отвечал потому, что ничего определенного не мог ответить^*. Особенных талантов по тому, что я видел, незаметно. Ежели же они и были бы, то, по моему мнению, ничего для поощрения этих талантов делать не нужно. Если есть талант, то он сам выбьется. Отрывать же мальчика от крестьянской жизни, переводя его в городскую и в школу, я считаю преступлением.

Предложение опять потрудиться вместе было новым тонким сигналом: эту линию тоже взяли на крючок и сейчас внимают беседе в оба уха. Или в большее количество оных, неизвестно.

Стихи мальчика, который пишет, никуда не годятся, но рассуждение его показывает ум и серьезность. Тем более надо желать, чтобы этот ум и серьезность остались в деревенской трудовой среде, а не увеличили бы и так ужасающее количество журнальных писак.

- В сущности, - продолжил Мак, - до поры до времени приметесь орудовать независимо друг от друга. Но, потеряв меня из виду, Джоэль подтянет брюки, поправит носки, проверит шнурки и ринется на поиски. Не исключаю, что преуспеет. Если нет - будешь вытягивать ниточку \"Ватроуз\". Надеюсь, хоть кому-то удастся напасть на верный след и добраться до места, используемого как потайная тюрьма для всех похищенных. Там наверняка и меня отыщете.

Пожалуйста, не сетуйте на меня, что отвечаю не согласно с вашими желаниями, и примите уверение моего совершенного уважения.

Я хмыкнул.

Лев Толстой.

- Вы чересчур оптимистические предположения строите, сэр. Во-первых, похищенных могут содержать и порознь. Во-вторых, могут прятать и вместе: в просторной братской могиле, где оставлено местечко и для вас.

2 окт. 1900.

Возражал Мак довольно долго и убедительно. Ежели босс утвердился в какой-либо мысли, то защищает ее зубами и когтями. А признаваться, что основывает свои умозаключения на чистейшей интуиции, не будет ни за что на свете. Правда, интуиция у Мака отменная, и все же я порадовался, что, пущего разнообразия ради, не мою, а собственную жизнь поставил он в прямую зависимость от зыбкого предположения.

18. М. Л. Оболенской

Касательно моей жизни, сообщаю: она с этого дня изрядно осложнялась.

1900 г. Октября 15. Ясная Поляна.

Так неизменно случается, когда оказываюсь в непосредственной близости от Вашингтона, округ Колумбия.

Соскучился о тебе, милая Маша, и о том, что ты обо мне не соскучилась и не пишешь. Главное, о твоем здоровье духовном (прежде) и телесном. У нас все по-старому. Мне хорошо. Я третьего дня, гуляя на прешпекте, упал и так повредил больную руку, что не мог ей двигать. Но сейчас уже лучше и пишу. Сейчас заехал Миша^* с А. Дьяковым и Лузиным. Он купил именье за 80 тысяч 900 десятин. И живет хорошо. Завтра опять заедет. Живет уже у себя, 13 верст от Ильи^*. Я бы уже был у Тани, если бы не рука и грязь, которую надеялся переждать, но все-таки поеду с Юлией Ивановной^* дня через два^*.

Работал я все два «воззвания», помнишь, которые мне прислал Чертков, прося их напечатать. Я все над ними работал и нынче отослал последнее^*.

Глава 2

Хочу баловаться, т. е. писать художественное, да совестно. Много нужно важного.

Погода стояла на удивление весенняя. Магистральное шоссе почти просохло, чего нельзя было сказать о Дорогах, по которым я странствовал в продолжение последней недели. Автомобилей насчитывалось немного, лишь однажды, близ развилки, уводившей на Вашингтон, я угодил в небольшой затор, не задержавший меня, впрочем, надолго.

Последние дни густо шел литератор. Началось с Веселитской, потом молодой марксист Тотомьянц из «Северного курьера», потом Поссе, редактор «Жизни»^*, потом Горький^*, потом Немирович-Данченко^*. Это все от того, что прошел слух, что я написал драму, а я только набросал^*. Целую Колю^*. Дай бог, чтобы его сиденье с тобой не пропало даром. Подробно опиши свое здоровье.

Времени было еще в избытке, и я правил путь с умеренной, крейсерской скоростью, обмозговывая услышанное по телефону.

Миша уезжает, и оборвал. А главное о дяде Сереже^*. О нем всегда думаю.

Для начала следовало поразмыслить о двух прослушиваемых линиях. Мак явно играл в одну из хитроумных своих игр, сообщая неприятелю, что опеку, учрежденную над его кабинетом, обнаружил, а о второй пакостя, не подозревает, якобы, ни сном, ни духом. Пускай ребятки резвятся привольно...

Л. Т.

А вот какие сведения вознамерился командир скармливать \"невидимкам\" по запасной линии?

19. Директору «La scena illustrata»

Возникал резонный вопрос: к чему, и с какой стати упоминалось имя Джэнет Бельштейн? Отчего именно сей отдельно взятый случай сделался типическим примером? Уже много лет я истолковывал загадочные с виду распоряжения и намеки, всегда имевшие потаенный смысл... Что пытался втемяшить мне босс, не настораживая \"слухачей\"?

<перевод с французского>

Правда, наличествовал ключ. Если здоровый субъект любого возраста уведомляет открытым текстом, что слишком состарился, чтобы заподозрить его в любовных шалостях, надобно срочно бить боевую тревогу и облачать всех окрестных девиц в бронированные, плотно прилегающие пояса целомудрия.

1900 г. Октября 31. Кочеты.

Проглотив утреннюю чашку черного кофе, я дозвонился до Дугласа Барнетта, в Санкт-Петербург, штат Флорида, и привел в действие силы, коим следует вступать в дело при чрезвычайном положении. Вы, должно быть, не позабыли: уволиться из нашей организации вчистую просто невозможно. И даже старых боевых кляч, покрытых шрамами и вкушающих заслуженный отдых на привольных пастбищах, ставят в подобном случае под ружье.

Благодарю высокочтимого маестро Верди за то чистое наслаждение, которое я испытывал с моей ранней юности, слушая его прекрасную музыку^*.

Полковая труба прозвучала, отставной скакун встрепенулся и навострил уши.

Лев Толстой.

- Барнетт слушает.

31 окт. 1900.

- Здорово, Авраам, это Эрик. У Мака небольшая неприятность. Разъяснения получишь по номеру 325-3376. Усвой и передай товарищам...

20. В. Г. Черткову

- У Мака небольшая неприятность. Разъяснения - по номеру 325-3376.

1900 г. Декабря 12. Москва. 12 дек.

Получил вчера ваши вторые письма о делах переводов^* со вложением статьи «Revue B[lanche]»^*.

- Умница, amigo.Как поживает Эми?

Я никакому Блуменау не давал авторизации, кажется и не получал от него письма^*. Я знаю, как важно для дела и, главное, для вашего спокойствия, чтобы я твердо держался установленного порядка, чтобы за границу все мои писания проникали только через вас, и потому строго держусь и буду держаться этого.

- Прекрасно, - ухмыльнулся Дуглас. - Дружка нового завела, помладше и покрасивее длинного старого урода, с которым якшалась раньше. Позабыл имя... Шельм или что-то созвучное.

Драму я, шутя, или, вернее, балуясь, я написал начерно, но не только не думаю ее теперь кончать и печатать, но очень сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь это сделал^*. Так много более нужного перед своей совестью, и так я себя чувствую вот уже скоро 2 месяца неспособным к умственной работе, не чувствую потребности к ней. Сначала это меня огорчало, а теперь думаю, что это хорошо. Душа не chome pas^* — идет другая работа, может быть — лучшая.

- Передай мои поздравления, - рассмеялся я. - Нос держи по ветру, а порох сухим. Конец связи.

Как хорошо, что вы довольны своими помощниками.

Следующий звонок также вызывал Флориду, но противоположную оконечность штата. Нужно было потолковать с репортером из \"Майами Трибьюн\", помогавшим мне прежде. Разыскивали парня едва ли не четверть часа, но телефонные счета наши оплачиваются Дядюшкой Сэмом, а потому я исполнился терпения и дождался.

Затея издания кончилась^*. Я жалею, по слабости. Это поощряло бы меня писать легкомысленное.