- Продолжайте, Михаил Петрович.

— И мы тоже так думаем, — сказал Яновски. — Его вдова, правда, уверяет, что нет, но это ничего не доказывает. Я говорил с нею по телефону, она чего-то крутит-вертит. Я попытался было заставить действовать полицию из Санта-Тересы, но они категорически отказались. У Флайшера были какие-то связи среди политиканов, и теперь, когда он умер, они делают из него героя. Не желают знать, когда им говорят, что он занимался подслушиванием в квартире покойницы. Конечно, мы можем обратиться наверх…

- Продолжаю. “Затри часа метеоритной тревоги и в результате удара звездолет израсходовал большую часть горючего, сбился с курсовой орбиты и на скорости около двадцати километров в секунду приблизился вплотную к поверхности Юпитера. Мы, оставшиеся в живых и в здравом рассудке, Беньковский, Ван, Северцев и Корольков приняли решение…”

— Или вниз, — улыбнулся я. — Значит, вы хотите, чтобы я поехал в Санта-Тересу и побеседовал с миссис Флайшер?

- Приняли решение, - вполголоса повторил профессор.

— Чем оказали бы нам большое содействие, — отозвался Яновски.

- “…приняли решение: принять все меры к тому, чтобы…” Нет, не так. Вот: “…погибнуть на посту - постараться проникнуть невредимыми через внешние оболочки планеты и впервые в истории провести наблюдения ее недр”. Так можно, Андрей Андреевич?

— Пожалуйста. Я и сам думал повидаться с ней.

Беньковский кивнул. Выражение лица его было очень важным и торжественным.

Яновски пожал мне руку, и даже Принс выдавил из себя улыбку. Они простили мне мои грехи, но только потому, что я им понадобился.

- “Мы хотим до конца исполнить свой долг, свое назначение во Вселенной. Пусть никто не узнает, что мы увидим перед смертью. Пусть никто не узнает, каков был наш конец. Знайте только, что мы до конца сохранили за собой право на высокое звание Человека. Штурман Ван в последний раз покажет свое искусство, ведя корабль в водородную бездну; профессор Беньковский и аспирант Северцев проведут свои последние исследования. Корреспондент Корольков получит материал для последнего очерка…”

Северцев остановился за спиной профессора и глядел через его плечо. Затем провел ладонью по лицу и выпрямился. Глаза его были закрыты.

Глава 28

- “Последнее наше слово, - диктовал Михаил Петрович дрожащим голосом, - обращено к Земле. Последний привет наш - к нашим семьям, нашему народу, всей нашей родной планете”. Дальше будут подписи, - сказал он, помолчав.



В наступившей тишине слышались только слабые стоны Валентины Ивановны и скрип пера по бумаге.

В Санта-Тересу я добрался после часа дня. В ресторане возле городского суда я съел холодный сандвич и оттуда не спеша пошел к дому Флайшера. Перспектива повторной беседы с вдовой Флайшера меня ни в коем случае не вдохновляла.

- Все, - сказал наконец Беньковский. - Перечитайте.

Окна дома со стороны фасада были плотно занавешены, отчего дом казался пустым и заброшенным. Дверь открыла миссис Флайшер.

Михаил Петрович пробежал листок глазами и сложил его вчетверо.

Она, судя по всему, миновав различные стадии опьянения, старалась выглядеть трезвой. На ней было вполне приличное черное платье, волосы расчесаны и уложены, а дрожь в руках не очень заметна.

- Найдут ли его? - спросил он. Беньковский неопределенно хмыкнул.

Но меня она, по-видимому, совершенно не помнила. Она смотрела сквозь меня, будто за моей спиной кто-то стоял, а я был прозрачным.



— Вы, наверное, меня не помните, — начал я. — Я вместе с вашим мужем занимался делом Дэйви Спеннера.

— Он убил Джека, — сказала она. — Вам это известно? Он убил моего мужа.

— Да. Примите мои соболезнования.

3. ВОДОРОДНЫЕ ПРИЗРАКИ

Бросив взгляд на соседний дом, она придвинулась ко мне вплотную, и, дернув меня за рукав, с конспиративным видом зашептала:

Они поставили свои подписи - сначала Беньковский, затем Северцев и Михаил Петрович. Вернулся Ван, не читая, молча вывел в конце три иероглифа своего имени, помахал листком в воздухе, чтобы просохли чернила, аккуратно сложил его и вышел, ни на кого не глядя. И потянулись бесконечно медленные минуты.

— Это у нас с вами был разговор позавчера? Входите. Я налью вам чего-нибудь выпить.

Никто не заметил, когда перестала стонать Валентина Ивановна. Странная неживая тишина воцарилась в кабине. Беньковский вдруг встрепенулся, на цыпочках подошел к умирающей, склонился над нею, прислушался. Потом также на цыпочках вернулся на свое место.

Я не очень охотно пошел вслед за нею в дом. В гостиной по-прежнему горел свет, словно она решила, что жизнь у нее будет теперь из одних вечеров. В стаканах, которые она принесла, опять оказался джин, чуть разбавленный тоником. Нам, по-видимому, предстояло начать с того, на чем мы остановились.

- Дышит еще, - шепотом сообщил он.

Она разом опорожнила почти весь стакан.

Михаил Петрович плотнее ушел в кресло и прислонился горячей щекой к прохладной обивке. Думать ни о чем не хотелось, ибо всякая мысль неизбежно упиралась в главное: через несколько часов конец. Необходимо было отвлечься, сделать что-нибудь, иначе страх перед концом, прочно засевший ледяным комком где-то под желудком, мог вырваться и ударить в мозг.

— Хорошо, что он умер, — сказала она, но особой радости в ее голосе я не услышал. — Правда, хорошо. Джек получил то, что заслужил.

- Интересно, что делает Ван? - пробормотал он.

— Почему?

Северцев пошевелился, но ничего не сказал. Беньковский поднял голову.

— Вы не хуже меня знаете, почему. Пейте, чего вы ждете?

- Ван? Возится с бакеном, я полагаю. Или готовит звездолет к спуску.

Свой стакан она уже прикончила. Я отпил немного неприятной на вкус смеси из своего стакана. Я могу выпить, но то, чем меня угощала вдова Джека Флайшера, почему-то напомнило мне, как меня заставляли принимать касторку.

- Может быть, сходить, помочь ему?

— Вы говорите, что работали вместе с Джеком, — сказала она. — А вы помогали ему делать магнитофонные записи?

- Вряд ли, Миша, вы будете полезны.

— Записи?

Профессор внимательно посмотрел на Михаила Петровича, затем на Северцева.

— Не пытайтесь меня обманывать. Сегодня утром мне звонил полицейский из Лос-Анджелеса. У него еще такая смешная фамилия, польская, что ли? Знаете его?

- Не вешайте носы, друзья, - сказал он. - Помните, у Пушкина? “Умирать так умирать, дело служивое”. Конечно, вы еще молоды… А я другой смерти и не желал бы. Мой дед был военным моряком и подорвал на себе фашистский танк под Сталинградом… Мать и отец погибли во время второй экспедиции Кожина. И я тоже умру на посту. И желаю такой смерти своим сыновьям. Настоящему человеку не пристало подыхать от старческой немощи в своей берлоге.

— Я знаю сержанта Яновски.

Михаил Петрович насильственно улыбнулся.

— Правильно, Яновски. Он интересовался, не осталось ли у Джека каких-либо пленок с записями. Сказал, что это очень важно для какого-то дела об убийстве. Оказывается, Лорел тоже убили. — Она придвинулась ко мне, словно желая напомнить, что она-то пока жива. — Слышали об этом?

- С этим, конечно, можно спорить, Андрей Андреевич…

— Я ее и нашел.

- Можно, - согласился профессор. - У каждого свой взгляд на такие вещи. Ит депендз, как говорил коллега Старк. Но если вы думаете иначе, то какого черта, простите, вас понесло за миллиард без малого километров от вашей постельки?

— Ее прикончил Джек, правда?

- И это правильно.

— Не знаю.

- Нет, - возразил вдруг Северцев. - По-моему, это неправильно. Человек рожден для счастья, а не для безвестной гибели.

— Знаете. Я по вашему лицу вижу, что знаете. Чего это вы так боитесь рот раскрыть? Я ведь была замужем за Джеком, не забыли? Я прожила с ним тридцать лет и помню, какой он бывал бешеный. Из-за чего, думаете, я пристрастилась к спиртному? Когда мы поженились, я капли в рот не брала. Я начала пить, чтобы не думать о том, что он вытворяет.

- Человек рожден для труда. - Беньковский усмехнулся. - Ну, не будем препираться. К тому же у каждого свое понятие и о счастье. Я жалею только о том, что мало успел сделать в своей науке. А я люблю свою науку. Это наука о водородных призраках, о планетах-гигантах, о самых странных и непонятных объектах в Солнечной системе. Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун… Исполинские массы водорода и гелия, слегка подкрашенные метаном и аммиаком. Как они устроены? Почему они вращаются с такой бешеной скоростью? Какая энергия питает эти недозвезды, планеты-выродки? Вот мы наблюдаем на их поверхности титанические изменения: стремительно несутся полосы облаков, крутятся громадные воронки, со страшной силой вырываются потоки разреженных газов. Какие силы действуют за этими внешними проявлениями? Нет, это не всем известные термоядерные реакции, о которых знает каждый школьник. Ведь планеты эти холодны… смертельно холодны! Температура Юпитера - минус сто сорок, а остальных гигантов и того меньше. Что же представляет собой машина такой планеты? Новые, не знакомые еще человеку физические принципы, таинственные процессы, о которых мы пока не смеем и догадываться. Возьмите красное пятно…

У нее была манера с удивительным хладнокровием повествовать о чудовищных вещах, но в своих высказываниях она была слишком субъективна, чтобы ей можно было целиком верить. Тем не менее, мне хотелось услышать, что еще она может рассказать.

- Или бурое свечение… - вполголоса вставил Северцев.

Она вышла на кухню и вернулась снова с полными стаканами.

— Так как же насчет пленок? — спросила она. — Деньги за них можно получить?

- …или бурое свечение Юпитера, открытое бессмертным Лу Дзин-веем, тоже, кстати, погибшим где-то здесь… Когда Лу Дзин-вей впервые обогнул Юпитер и взглянул на него с ночной стороны, он убедился, что поверхность планеты излучает. Да, излучает! Поверхность с температурой в полтораста градусов ниже нуля светится жутким темно-бурым светом! За это англичане назвали Юпитер “Бурым Джупом”… Сколько тайн, сколько тайн! И меня огорчает только то, что не мне уже придется раскрыть их…

Я не стал раздумывать.

— По-моему, можно.

— Сколько?

Беньковский рванул себя за бороду и откинулся на спинку кресла. Затем смущенно улыбнулся.

— Тысячу долларов.

- Гимн планетографии… Простите великодушно старика.

— Разве это сумма?

- Ничего, Андрей Андреевич, - серьезно сказал Михаил Петрович. - Через час-другой вы своими глазами увидите эту самую… машину планеты.

— С полиции вам и этого не получить. Возможно, я заплатил бы и больше, если бы знал, что на них записано. Вы их прослушали?

Профессор вздохнул.

— Нет.

- Эх, Миша, - проговорил он, - вы не знаете, что вы говорите… Конечно, увидеть своими глазами - это тоже кое-что значит, и не скоро другим после нас удастся сделать это. Но измерения, расчеты… обработка наблюдений - вот где смерть перехитрит меня. Впрочем, будем благодарны и за то немногое…

— А где они?

- Благодарны! - Северцев яростно фыркнул. - Ну, разумеется, будем благодарны…

— Не скажу. Мне нужно гораздо больше тысячи. Теперь, когда Джека нет, я решила отправиться в путешествие. Джек никуда меня с собой не брал, ни разу за последние пятнадцать лет. И знаете почему? Потому что куда бы он ни ехал, там его ждала она. Все, больше она его не ждет. — И спустя секунду чуть удивленно добавила: — И Джек не ждет. Они оба умерли, да? Я так часто мечтала об их смерти, что не могу поверить, что их нет в живых.

Они замолчали.

— Нет.

- Однако, где же Ван? - спросил вдруг Беньковский.

— Очень хорошо.

Михаил Петрович поднялся.

Она поднялась с намерением предложить тост, но едва устояла на ногах. Я забрал у нее стакан и поставил его на инкрустированный камушками стол.

- Пойду посмотрю, что он делает.

— Да упокоятся их души!

- Ступайте, голубчик. Да поторопите. Время на исходе.

— Вот уж никогда не думала, что мне ее будет жалко, — сказала она. — А жалко! Знаете, она ведь была похожа на меня. В молодости я была куда красивее, а Лорел на пятнадцать лет моложе меня. Я часто думала о том, как они там с Джеком ладят. Для нее связь с ним тоже не была сплошным весельем.

Стараясь не глядеть на тело Валентины Ивановны, Михаил Петрович прошел мимо ее кресла, открыл дверь и выбрался в узкий коридор, тянувшийся вдоль всего корпуса звездолета. Справа, слева, над головой находились вместительные отсеки грузовых трюмов. Под ногами, за полуметровой толщей стали - черная пропасть межпланетного пространства. Тусклым холодным светом сияли матовые колпаки. Поблескивали отполированные стены, выступы люков. В конце коридора за переборкой из гофрированного дюраля располагалась рубка запасного управления. Здесь было самое широкое место звездолета и, соответственно, здесь развивалась максимальная центробежная сила. Михаилу Петровичу казалось, что коридор идет под уклон. Невидимая тяжесть легла на плечи, стало трудно дышать. У входа в рубку он остановился. По верхней губе поползла теплая струйка, пот заливал глаза. Михаил Петрович осторожно промокнул лицо полой куртки и открыл дверь.

— Вы в самом деле думаете, что это сделал ваш муж?

Ван лежал посередине кабины в странной позе, будто молился - подогнув колени под себя и припав головой к полу. Спину его, обтянутую нейлоновым комбинезоном, от правого плеча к пояснице пересекала неровная темная полоса. В руке он сжимал хронометр, рядом валялись исписанные листки бумаги и карандаш. Михаилу Петровичу был виден вихрастый затылок штурмана и белая линия воротничка на тонкой смуглой шее.

— Вы и половины не знаете того, что он натворил. — Она плюхнулась на кушетку рядом со мной. — Расскажи я вам, у вас волосы бы дыбом встали. Грешно так говорить, но я не осуждаю мальчишку, который разнес ему голову. Вам известно, кто он такой?

- Ван, - позвал он.

— Отцом его был Джаспер Блевинс. Матерью — Лорел.

Ван не отозвался. Тогда Михаил Петрович опустился рядом с ним на корточки, с трудом перевернул его и положил его голову себе на колени. Лицо Вана было серо-желтым, глаза закрыты. На тонких губах запеклась кровь.

— А вы умнее, чем я думала. — Она прищурилась. — Или это я рассказала вам вчера?

- Ван, очнись…

— Нет.

Он беспомощно огляделся, но ни воды, ни медикаментов в рубке запасного управления не держали. Он подул Вану в лицо, осторожно похлопал по щекам. Ван приподнял веки, широко, с хрустом, зевнул и сел.

— Наверное, я, да? Или вы узнали там, на севере округа? В Родео Сити об этом все знают.

- Что? Это ты, Миша?

— Что именно, миссис Флайшер?

- Я. Что случилось, Ван?

— Про Джека и его дела. Он представлял закон, поэтому помешать ему они не могли. Он убил Джаспера Блевинса, сунул его под поезд, чтобы завладеть его женой. И заставил Лорел на опознании сказать, что это не ее муж. А мальчишку отдал в приют, чтобы он не мешал их великой любви.

Я ей не поверил. И в то же время не мог не верить. Ее слова словно повисли в воздухе, так они не вязались с полной солнечного света жизнью за окном.

Штурман взглянул на хронометр, свистнул и поднялся на ноги.

— Откуда вы все это знаете?

— Кое о чем я сама догадалась. — Один глаз внимательно следил за мной, другой был полузакрыт и смотрел бессмысленно. — У меня есть друзья в полиции или скорей были. Да и жены других помощников шерифа, они мне многое нашептали.

- Чжэньши тай ци-ю цы-ли-ла… - пробормотал он. - Незадача! Отправил бакен, занялся вычислениями и вот тебе - закружилась голова, упал… А времени уже много. Следует торопиться.

— А почему их мужья не привлекли вашего мужа к ответственности?

Бессмысленный глаз, моргнув, закрылся навечно. А другим глазом она пристально вгляделась в меня.

Михаил Петрович с сомнением поглядел на него.

— Джек знал чужие тайны. На севере округа много чего происходит, и Джек там был королем. Да и что они могли привести в доказательство? Лорел заявила, что погибший — не ее муж, что она видит его первый раз в жизни. Голова у него была вся разбита, лицо неуз… — Она споткнулась на слове. — Неузнаваемо. Ну и написали, что смерть была результатом несчастного случая.

- Боюсь, опять ты свалишься…

— А вы точно знаете, что нет?

- Надо надеяться, не свалюсь. Это все проклятая вертушка.

— Я знаю то, что знаю. — Закрытый глаз, казалось, не советовал верить ей.

- Какая вертушка?

— Вы согласны изложить все это в полиции?

- Звездолет вертится. Сто оборотов в минуту около продольной оси. Там, в кабине, в узкой части, еще ничего. А здесь мы весим почти в полтора раза больше. Хочешь посмотреть, что снаружи делается?

— Зачем? Джек умер. И все остальные тоже умерли.

Не дожидаясь ответа, Ван передвинул на панели какой-то рычажок, и под ногами его неслышно открылся круглый иллюминатор из кристаллического стекла.

— Вы-то живы.

- Видишь?

— Не уверена. — Слова эти удивили или встревожили ее. Открыв оба глаза, она уставилась на меня сердитым взглядом, словно я угрожал ее жизни.

Михаил Петрович наклонился, вглядываясь.

— А Дэйви Спеннер жив.

- Нет. Мелькает только что-то.

— Скоро умрет. На его поиски вышло не меньше полсотни добровольцев. Я сегодня утром разговаривала по телефону с Рори Пеннелом. Он пообещал пристрелить мальчишку.

- Мелькает… Это Мусин… Юпитер. Мы очень быстро вертимся. Будем останавливать вращение и выходить на правильный курс. Нам повезло…

Ван вдруг замолчал, глаза его остановились и остекленели.

— А вы этого хотите?

- Бо…лит, - задыхаясь, проговорил он. - Ай-я! Чжэнь цзао-гао… Спина болит. Опять, кажется, кровь пошла. Слушай… У тебя на лице тоже… кровь? Или мне кажется?

Михаил Петрович подхватил его под руки.

— Он-то пристрелил Джека, разве нет?

- Сядь, отдохни, Ван.

— Но вы сказали, что не осуждаете его.

— Разве? — Вопрос был адресован не только мне, но и ей самой. — Не может быть. Джек был моим мужем.

- Хорошо. - Штурман сел, скрестив ноги, уронил голову на грудь. - Я все подсчитал. Теперь нужно так. Мы идем в направлении вращения Юпитера. Понимаешь? Мы его перегоняем. И почти в плоскости его экватора. Повезло… Здесь он вращается со скоростью десять километров в секунду. Наша скорость - двадцать. Тормозим своими двигателями - долой три-четыре километра. И врезаемся в атмосферу с относительной скоростью около шести-семи километров. Это… уже… хорошо. Не сгорим.

Я решил, что хватит. Ее собственная жизнь и разум были так же раздвоены, как и ее брак. Я встал.

Он помолчал.

Она проводила меня к дверям.

- Как там Валентина Ивановна?

— А как насчет пленок?

- Еще дышит.

— Что насчет них? Они у вас?

- Хорошо… Ну, давай задело. Нужно только… сначала предупредить их. Пусть привяжутся. Возможны толчки. Ты… иди.

— Думаю, что сумею их разыскать.

Ван дышал тяжело и часто, и Михаил Петрович со страхом и жалостью глядел на его неузнаваемо изменившееся лицо, на черный рот, в углах которого вздувались и пропадали розовые пузырьки.

— За тысячу?

- Иди, Миша.

— Нет, мне нужно больше, — сказала она. — Я теперь вдова. И должна сама о себе заботиться.

- А ты как же?

— Давайте их прослушаем. Тогда я, может, предложу и больше.

- Иди. Я справлюсь.

— Их здесь нет.

Но что-то удерживало Михаила Петровича, и только когда штурман резко выкрикнул’ “Иди, тебе говорят!” - он повернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

— А где они?

Потный и задыхающийся, добрался Михаил Петрович до передней кабины. И первое, что он увидел, были Беньковский и Северцев, стоявшие у кресла, в котором лежала Валя.

— Не скажу.

- Умерла, - коротко сказал профессор.

— Ладно, как хотите. Я еще приеду или позвоню. Вы помните, как меня зовут?

Северцев, не отрываясь, смотрел на мертвое запрокинутое лицо женщины, казавшееся теперь спокойным и даже радостным. Михаил Петрович кашлянул, помолчал с минуту и сказал шепотом:

— Арчер, — сказала она. — Джек Арчер.

- Разойдитесь по местам и пристегнитесь. Ван начинает.

С этим я и уехал. А она вернулась в свою освещенную электрическим светом гостиную.



4. РОЗОВЫЙ СВЕТ

Глава 29

Угрюмый неразговорчивый Горелов умер внезапно - он мгновенно растворился в ослепительной вспышке метеоритного взрыва, как пушинка в огне свечи, так и не успев, конечно, понять, что произошло. Валентина Ивановна Зотова, веселая хорошенькая хохотушка, угасла, не приходя в сознание, изувеченная страшным толчком, изломанная и разбитая.



А Ван… Теперь Михаил Петрович был уверен, что Ван хорошо знал, как и когда настигнет его смерть. Вероятно, жизнь ушла от него с последними литрами горючего, выброшенного из опустевших баков во взрывные камеры. Он больше не мог влиять на судьбу звездолета. Звездолет стал трупом, и Ван умер вместе с ним. Скрюченное тело штурмана висело у панели управления, и потребовалось немало усилий, чтобы разжать его пальцы, закостеневшие на рычагах.

Еще до отъезда из Санта-Тересы я из телефона-автомата возле бензостанции позвонил Хэнку Лэнгстону домой. Ответила его жена:

Беньковский нерешительно посмотрел на Михаила Петровича.

— Квартира Лэнгстонов.

— Ваш муж дома?

- Мы должны остаться здесь, - сказал он. - Здесь единственный иллюминатор и… и достаточно просторно, чтобы расположиться с приборами.

— А кто его спрашивает? — Но она, по-видимому, уже узнала меня, потому что голос ее стал неприветливым.

- Я тоже так думаю, - серьезно ответил Михаил Петрович.

— Лью Арчер.

- Тогда…

— Его нет дома и, между прочим, по вашей вине. Он где-то на севере округа, пытается спасти этого своего драгоценного убийцу. Кончится все тем, что Хэнка самого пристрелят.

- Да, я понимаю. Сейчас.

Она была чуть ли не в истерике, и я попробовал ее успокоить.

- Может быть, вам помочь?

— Вряд ли это случится, миссис Лэнгстон.

- Нет, что вы, Андрей Андреевич…

Он бережно взял труп на руки, не испытывая при этом ни страха, ни брезгливости, которые обычно ощущал раньше при виде мертвецов, и понес в переднюю кабину. Теперь это было не трудно - звездолет больше не вращался, в нем воцарилась невесомость. Северцев, стоявший в дверях, испуганно посторонился.

— Откуда вы знаете? — спросила она. — Я вот, например, чувствую, что для нас вся эта история добром не завершится. И это вы виноваты, вы втянули его в эту переделку.

В передней кабине он уложил Вана в свое испачканное кровью кресло и, не торопясь, пристегнул широким ремнем. Затем несколько минут постоял у входа, придерживаясь за стенку.

— Ну, не совсем так. С Дэйви Спеннером он давно знаком и взял на себя по отношению к нему определенные обязательства, которые и старается выполнить.

- Прощайте, друзья, - сказал он вслух. - Вернее… до скорой встречи.

— А что будет со мной? — крикнула она.

И, не оглядываясь, вышел.

— Вас что-то беспокоит?

Врубке Беньковский и Северцев согнулись у иллюминатора. Михаил Петрович присоединился к ним.

— Что толку вам объяснять? — сердито-доверительно спросила она. — Вы не врач.

- Смотрите, смотрите, Миша, - прошептал профессор, отодвигаясь. - Смотрите, этого еще никто никогда не видел!

— Вы больны, миссис Лэнгстон?

Вместо ответа она повесила трубку. Меня подмывало пойти к ней, но это привело бы только к еще большей путанице и потере времени.

Звездолет несся над необозримыми полями рыжего клубящегося тумана, тускло озаренного далеким Солнцем. Далеко впереди туман расслаивался на жирные пухлые ряды облаков, похожих на извивающихся змей, с темными прогалинами между ними. Облака эти тянулись до самого горизонта и сливались там вплотную коричневую гладь. Впрочем, горизонта не было - он терялся в размытой желтой дымке, над которой начиналось бездонное черное небо, усеянное яркой звездной пылью. Глубоко внизу, в волнах тумана бежала тень звездолета, крохотная, но удивительно четкая, похожая на огрызок черного карандаша.

Я выбрался на шоссе и поехал в направлении на север. Тело мое уже начало бунтовать, требуя отдыха. Мне казалось, что не правая нога, выжимая педаль акселератора, заставляет машину подниматься в гору к Родео Сити, а я сам толкаю машину сзади.

По правде говоря, это зрелище не произвело большого впечатления на Михаила Петровича, мысли которого все еще бродили вокруг того, что осталось в передней кабине. Он тоскливо вздохнул и покосился на Северцева. Лицо Володьки было напряжено, губы плотно сжаты, глаза, казалось, пожирали невиданный пейзаж, расстилавшийся за иллюминатором. С другой стороны жарко и часто дышал Беньковский. Жесткая борода его колола Михаилу Петровичу ухо. Михаил Петрович отодвинулся.

Помощник шерифа Пеннел сидел у себя, вслушиваясь в перекличку по служебному радио. Я понял, что он так и сидит здесь с тех пор, как мы с ним беседовали прошлой ночью. Его лицо, бледное, осунувшееся и заросшее щетиной, теперь занимали только глаза да усы.

- Да, здорово, - пробормотал он.

— Что слышно, Пеннел?

- Это метан, аммиак и пары натрия, - сказал Беньковский. - Мы летим совсем низко…

— Они его потеряли. — В голосе его слышалось раздражение.

- По всей видимости, ракета погрузится в облака на ночной стороне. - Северцев прильнул лицом к стеклу, силясь рассмотреть что-то внизу. - Между прочим, заметьте, звездолет принимает постепенно вертикальное положение.

— Где?

- Совершенно верно, - откликнулся профессор. - Становится на корму.

— Не сказали. Дождь смыл все следы. У северного перевала льет, не переставая.

- Эх, сейчас бы нам полные баки…

- Не болтайте ерунды, - сердито сказал Беньковский. - Никаких баков не хватило бы нам сейчас, чтобы оторваться, и вы отлично это знаете.

— А куда ведет этот перевал?

- Знаю, конечно…

— Никуда. За перевалом нет ничего, кроме гор. А там на высоте в пять тысяч футов уже идет снег. Все равно ему придется вернуться вниз.

- А коли знаете, так оставьте ваши “если бы да кабы” при себе. Идите лучше и распакуйте спектроскоп. Пора готовиться к наблюдениям.

— И что?

Северцев молча оттолкнулся от стены и поплыл к выходу. Михаил Петрович спросил:

— Как только он появится на шоссе, мы преградим ему путь. Я попрошу дорожный патруль поставить заграждение на шоссе.

- Андрей Андреевич, как по-вашему, долго мы будем падать?

— А что, если он все еще там, в долине?

Беньковский пожал плечами.

— Вполне возможно. Профессор, по-видимому, так и считает.

- Как вам сказать, голубчик… Предположительно часов десять, а то и пятнадцать. Если плотность газа будет возрастать согласно теории…

— Вы имеете в виду Генри Лэнгстона?

Он вдруг замолчал.

— Ага. Он все крутится возле ранчо Крагов. У него своя теория: Спеннер, мол, помешан на этом ранчо и поэтому обязательно туда вернется.

- То что?

— А вы не верите в эту теорию?

- То… э-э… Мне сейчас пришло в голову… - Он сморщился, немилосердно теребя бороду. - Одним словом, в вашем распоряжении еще как минимум десять часов, Миша. Да, как минимум…

— Нет. Я еще ни разу не видел профессора, который бы соображал, о чем говорит. У них у всех размягчение мозгов, потому что чересчур много читают.

Бормоча что-то себе под нос, Беньковский достал из нагрудного кармана записную книжку и принялся перелистывать ее.

Я не стал возражать, и, воодушевленный моим молчанием, Пеннел принялся развивать свою мысль дальше. Лэнгстон, по-видимому, крепко его обидел, вот ему и требовалось выговориться.

- Это было бы необыкновенно… И все-таки…

— Знаете, что профессор пытался мне внушить? Что у Спеннера были основания поступить со стариной Джеком так, как он поступил. Из-за того, что Джек поместил его в приют.

Михаил Петрович кашлянул и деликатно отвернулся к иллюминатору. В то же мгновение он изумленно вскрикнул.

— А разве этого не было?

- Андрей Андреевич, глядите!

— Было-то было, да только что еще ему оставалось делать? Отец ребенка попал под поезд. Джек не был обязан нести за него ответ.

Далеко впереди над желтой дымкой, обволакивающей горизонт, фантастическим призраком всплыл исполинский белесый бугор, похожий не то на солдатскую каску, не то на шляпку чудовищной поганки. Ракета неслась прямо на него, он рос на глазах, раздавался вширь, и вот уже можно было различить на его поверхности шевелящийся, словно клубок червей, струйчатый узор.

Сказав эту двусмысленность, он чуть было не проговорился.

- Протуберанец! - прошептал Беньковский, судорожно вцепившись в стальную обойму иллюминатора. - Протуберанец, извержение газов на Юпитере! И так близко… - Он закричал: - Владимир Степанович! Северцев! Сюда, скорее!

— За что Джек не был обязан нести ответ?

Бугор вдруг осветился изнутри дрожащим фиолетовым светом, затрясся и взмыл вверх, волоча за собой хвост желтых прозрачных нитей, еле заметных на черном фоне неба. Исполинский вал рыжего пара покатился навстречу звездолету.

— За них обоих. И за отца и за сына. Я знаю, в ту пору ходили разные слухи, и не успел Джек еще успокоиться в могиле, как Лэнгстон принялся снова их распускать.

- Берегись! - отчаянно завопил Беньковский.

— Какие слухи?

Михаил Петрович зажмурил глаза и отпрянул от иллюминатора. Звездолет качнуло, сначала легко, затем сильнее. Северцев, прибежавший на зов профессора, отлетел к панели управления и ухватился за нее обеими руками.

Он поднял глаза, полные возмущения и одновременно печали.

- Начинается, - пробормотал он, едва шевеля побелевшими губами.

— Не хочу даже о них говорить. Одно вранье.

Со звоном захлопнулась и снова распахнулась дверь. Снаружи с головокружительной быстротой появлялись и исчезали клочья тумана. Туман был серым, а не рыжим, как казалось сверху. Сквозь просветы мелькали далекие облака, черное звездное небо. Быстро темнело.

— Слухи о том, что Джек сам убил Блевинса?

- Кажется, погружаемся, - сказал Беньковский. - Не вижу ничего.

— Да. Все это выдумки.

- Что же, - спросил Михаил Петрович, - здесь все время будет такая темнота?

— Готовы поклясться, что это неправда?

- Это еще не худшее, что может с нами случиться, Миша. - Северцев, вытянув шею, смотрел через голову профессора. - Однако, мне кажется, что звездолет поворачивается?

— Конечно, готов, — ответил он, петушась чуть больше, чем надо. — Могу поклясться не на одной Библии, а на целой куче. Я так и сказал профессору, да он мне все равно не верит.

- Глядите! - Беньковский приник к стеклу. - Солнце!

Не верил и я.

Пелена тумана снова порыжела, и на мгновение Михаил Петрович увидел Солнце - крошечный, ослепительно яркий теплый диск.

— А дали бы вы согласие провериться на детекторе лжи?

- Солнышко, - сдавленным голосом проговорил он.