Она замерла как вкопанная и заморгала, явно придя в замешательство, увидев его в непривычной обстановке. Пес нарезал круги вокруг девочки. Румянец распространился с ее щек на шею, она переступила с ноги на ногу и поздоровалась:
— Добрый день, мистер Кэвилл.
— Я пришел проверить, как дела.
— Все хорошо, мистер Кэвилл. Я остаюсь в замке.
Он улыбнулся. Милое дитя, застенчивое, но сообразительное. Быстрый ум и превосходные способности к наблюдению, привычка подмечать скрытые мелочи и составлять неожиданные и оригинальные описания. К сожалению, она почти не верила в себя, и нетрудно догадаться почему: ее родители посмотрели на Тома как на умалишенного, когда год или два назад он предложил ей поступить в среднюю школу. Но Том работал над этим.
— Замок! Вот это удача. Кажется, я ни разу не был в замке.
— Он очень большой и очень темный, в нем странно пахнет грязью и много-много лестниц.
— Ты уже по всем поднималась?
— Кроме той, что ведет в башню.
— Вот как?
— Мне нельзя туда подниматься. Там работает мистер Блайт. Он писатель, самый настоящий.
— Настоящий писатель! Если повезет, ты получишь от него пару советов, — воскликнул Том, игриво хлопнув ее по плечу.
Мередит улыбнулась, стеснительно, но довольно.
— Возможно.
— Ты по-прежнему ведешь дневник?
— Постоянно. Столько всего надо записать!
Она украдкой покосилась на пруд, и Том последовал ее примеру. Длинные ноги девушки, держащейся за бортик, всплыли на поверхность. Неожиданно в его голове возникла цитата из Достоевского: «Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь».
[44]
Он кашлянул.
— Хорошо. Это хорошо. Чем больше ты практикуешься, тем лучше станешь. Никогда не останавливайся на достигнутом.
— Обещаю.
Улыбнувшись ей еще раз, он кивнул на свой планшет.
— Значит, можно отметить, что ты счастлива? Все замечательно?
— О да.
— Ты не слишком скучаешь по маме и папе?
— Я пишу им письма, — ответила Мередит. — Я знаю, где находится почта, и уже отправила им открытку с новым адресом. Ближайшая школа — в Тентердене, туда ходит автобус.
— А твои брат и сестра, они тоже живут неподалеку от деревни?
Мередит кивнула.
Он положил ладонь ей на голову; волосы на макушке были нагреты солнцем.
— У тебя все будет отлично, малышка.
— Мистер Кэвилл?
— Да?
— Вы бы видели книги в замке! Целая комната книг, шкафы вдоль стен, до самого потолка.
— Что ж, это радует, — широко улыбнулся он.
— Меня тоже. — Девочка указала подбородком на фигуру в пруду. — Юнипер говорит, что я могу читать все, что угодно.
Юнипер. Ее зовут Юнипер.
— Я уже прочитала три четверти «Женщины в белом», потом возьмусь за «Грозовой перевал».
— Чего ты ждешь, Мерри? — Юнипер подплыла обратно к берегу и поманила свою младшую подругу. — Вода замечательная. Теплая. Чудесная. Голубая.
Том поежился, когда его слова слетели с ее губ. Мередит покачала головой, как будто предложение застало ее врасплох.
— Я не умею плавать.
Юнипер вышла из воды и натянула белое платье через голову, так что ткань прилипла к мокрым ногам.
— Надо это исправить, пока ты здесь. — Она стянула мокрые волосы в растрепанный хвост, перекинула его через плечо и обратилась к Тому: — Это все?
— Ну, возможно, мне стоит… — Он выдохнул, собрался с духом и начал заново: — Возможно, мне стоит вместе с вами навестить остальных домочадцев?
— Нет, — отрезала Юнипер, не моргнув и глазом. — Это плохая идея.
Почему-то ему стало обидно.
— Моя сестра не любит незнакомцев, особенно мужчин.
— Мерри, разве я незнакомец?
Мередит улыбнулась. Юнипер — нет.
— Ничего личного, — пояснила она. — Просто у сестры такой заскок.
— Понятно.
Она стояла рядом с ним; капли засверкали на ее ресницах, когда их взгляды встретились; он не заметил в ее глазах интереса, и все же его пульс участился.
— Вот как, — вымолвил он.
— Да, так.
— И ничего не поделаешь?
— Ничего.
Юнипер вздернула подбородок и еще мгновение изучала Тома, прежде чем кивнуть. Быстрое движение, которое положило конец их общению.
— До свидания, мистер Кэвилл, — попрощалась Мередит.
— До свидания, малышка. — Он улыбнулся и пожал ей руку. — Береги себя. Не переставай писать.
Он проследил, как они уходят, исчезают среди зелени, направляясь в замок. Длинные светлые волосы струились по спине Юнипер, острые лопатки казались зачатками крыльев. Она протянула руку, легонько обняла Мередит за плечи и привлекла к себе, и хотя Том уже потерял их из виду, ему показалось, что он услышал смешки, когда они стали подниматься по склону холма.
Пройдет больше года, прежде чем он встретит ее снова, прежде чем они случайно столкнутся на лондонской улице. К тому времени он станет другим человеком, неумолимо изменится, станет более тихим и менее самоуверенным, таким же калекой, как город вокруг. Он переживет французский период, дотащит свою раненую ногу до Бре-Дюна, будет эвакуирован из Дюнкерка, увидит, как друзья умирают у него на руках, справится с приступом дизентерии и убедится, что хотя Джон Китс был прав и опыт — действительно истина, некоторые вещи лучше не познавать опытным путем.
И новый Томас Кэвилл влюбится в Юнипер Блайт по тем же самым причинам, по которым счел ее настолько странной на той поляне, в том пруду. В мире, посеревшем от пепла и печали, она покажется ему прекрасной; ее волшебный нетронутый облик, который останется таким же обособленным от реального мира, очарует его, и она мгновенно его спасет. Он полюбит ее со страстью, которая равно напугает и возродит его, с отчаянием, которое высветит всю глупость его аккуратных планов на будущее.
Но тогда он и не подозревал об этом. Он знал только, что может вычеркнуть последнего ученика из своего списка, что Мередит Бейкер в хороших руках, что она счастлива и благополучна, и теперь он поймает попутку до Лондона и продолжит получать образование и исполнять свой жизненный план. Он застегнул рубашку, хотя еще до конца не обсох, присел, завязал шнурки и, насвистывая, пошел прочь от пруда. Листья кувшинок все еще покачивались на ряби, которую оставила после себя странная девушка с неземными глазами. Том спустился обратно по холму, вдоль мелкого ручья, который вел его к дороге, прочь от Юнипер Блайт и замка Майлдерхерст, чтобы никогда — так он считал — их больше не увидеть.
2
О, мир с тех пор навек переменился! А разве могло быть иначе? Ни тысячи прочитанных книг, ни все, что она воображала, видела во сне или писала, не подготовило Юнипер Блайт к встрече у пруда с Томасом Кэвиллом. Когда она впервые столкнулась с ним на поляне, мельком увидела, как он лежит на поверхности воды, то решила, что сама его изобрела. Прошло немало времени после визита ее последнего «гостя», и ни мурлыкание в голове, ни странный, неуместный шелест океана в ушах не послужили ей предостережением, но в солнечном свете было нечто знакомое, искусственное сверкание, которое делало пейзаж менее реальным, чем тот, который она только что покинула. Она взглянула на полог деревьев, и когда ветер зашуршал в верхних листьях, словно золотые хлопья посыпались на землю.
Она сидела на качелях у пруда, потому что во время визита это было самое безопасное. «Сиди тихо, держись крепко и жди, когда отпустит» — три мудрых правила, которые изобрела Саффи, когда Юнипер была маленькой. Сестра посадила Юнипер на кухонный стол, чтобы в очередной раз промыть разбитую коленку, и тихонько заметила, что хотя папа прав и гости — действительно дар, ей все равно необходимо научиться осторожности.
— Но мне нравится с ними играть, — возразила Юнипер. — Они мои друзья. И они рассказывают такие интересные вещи.
— Я знаю, милая, и это чудесно. Я только прошу тебя помнить, что ты не такая, как они. Ты маленькая девочка, у которой есть кожа, и кровь под ней, и кости, которые могут сломаться, и есть две старшие сестры, которым очень хочется увидеть, как ты вырастешь!
— И папочка.
— Ну конечно. И папочка.
— А мамы нет.
— Нет.
— Но есть щенок.
— Эмерсон, да.
— И пластырь на коленке.
Саффи засмеялась, обняла ее, обдав запахом талька, жасмина и чернил, и поставила обратно на плитки пола. И Юнипер старательно отвела глаза от фантома у окна, который манил ее на улицу, звал поиграть.
Юнипер не знала, откуда берутся гости. Помнила только, что самые ранние ее воспоминания — фигуры в потоках света вокруг колыбели. В три года она поняла, что другие их не видят. Ее называли чудаковатой и сумасшедшей, нечестивой и одаренной; она выжила из дома бесчисленных нянек, которые не желали терпеть воображаемых друзей. «Они вовсе не воображаемые», — объясняла Юнипер снова и снова своим самым здравомыслящим тоном; но, судя по всему, ни одна английская няня не была готова принять подобное заявление на веру. Одна за другой они собирали вещи и требовали встречи с папочкой; сидя в потайном укрытии в венах замка, тесной расселине между камнями, Юнипер примеряла очередной набор определений: «Она дерзкая…», «Она своевольная…», а однажды даже: «Одержимая!»
У каждого была своя теория насчет гостей. Доктор Финли полагал их «фибрами тоски и любопытства», проецируемыми ее собственным рассудком и неким образом связанными с больным сердцем; доктор Хайнштайн определил, что это симптомы психоза, и выдал кучу таблеток, которые якобы должны положить им конец; папочка утверждал, что это голоса ее предков и она избрана свыше, чтобы слышать их; Саффи уверяла, что она в любом случае само совершенство, а Перси было все равно. Она говорила, что все люди разные, и для чего вообще наклеивать ярлыки, считать кого-то нормальным, а кого-то нет?
Ладно. Юнипер сидела на качелях не потому, что это было самое безопасное. Она сидела на них потому, что с них открывался наилучший вид на фантом в пруду. Она была любопытна, а он был красив. Гладкость его кожи, то, как мускулы на его обнаженной груди вздымались и опадали при дыхании, его плечи. Если она сама его изобрела, у нее чертовски здорово получилось; он был экзотичным и привлекательным, и ей хотелось следить за ним до тех пор, пока он не рассыплется листьями и пятнами света прямо у нее на глазах.
Но этого не произошло. Она сидела, прислонив голову к веревке качелей, и вдруг он открыл глаза, встретил ее взгляд и заговорил.
Само по себе это не было чем-то из ряда вон выходящим; гости и прежде часто обращались к Юнипер, вот только на этот раз они впервые приняли облик молодого мужчины. Молодого мужчины почти без одежды.
Она ответила ему, но коротко. Вообще-то она испытывала раздражение; ей не хотелось, чтобы он говорил; ей хотелось, чтобы он снова закрыл глаза и плыл по сверкающей поверхности воды, чтобы она могла наблюдать за танцем солнечного света на его руках и ногах, длинных-предлинных руках и ногах, на его довольно красивом лице, и прислушиваться к странному чувству в самой глубине живота, похожему на гудение задетой струны.
Она знала мало мужчин. Разумеется, папу… но он вряд ли в счет; своего крестного отца Стивена; несколько дряхлых садовников, которые работали в поместье долгие годы; и Дэвиса, следящего за «Даймлером».
Но это было совсем другое.
Юнипер пыталась не обращать на него внимания в надежде, что до него дойдет и он оставит попытки завязать беседу, но он не унимался. Он назвал свое имя: Томас Кэвилл. Обычно у них не было имен. Нормальных, по крайней мере.
Тогда она тоже нырнула в пруд, и он поспешно выбрался на берег. Она заметила, что на шезлонге лежит одежда, — его одежда, и это было так странно.
А потом случилось самое удивительное. Пришла Мередит — Саффи наконец отпустила ее из швейной комнаты — и поздоровалась с мужчиной.
Наблюдавшая за ними из воды Юнипер едва не утонула от потрясения, поскольку ее гостей никто и никогда не видел.
Юнипер провела в замке Майлдерхерст всю жизнь. Подобно отцу и сестрам, она родилась в комнате на третьем этаже. Она досконально изучила замок и его леса, ведь другого мира она не знала. Она была в безопасности, ее любили, ей потакали. Она читала, писала, играла и мечтала. От нее ожидали только одного: быть самой собой. Иногда даже больше, чем собой.
— Ты, моя крошка, создание замка, — часто повторял папа. — Мы с тобой одно.
И долгое время Юнипер вполне довольствовалась таким определением.
Однако в последнее время все начато необъяснимо меняться. Иногда она просыпалась по ночам от невыразимой тоски, странного томления, похожего на голод. Недовольства, желания, зияющей глубокой пустоты, которую она не представляла, чем заполнить. Она понятия не имела, чего ей не хватает. Она ходила и бегала, писала яростно и быстро. Слова, звуки рвались на свободу из ее головы, и она испытывала облегчение, перенося их на бумагу; она не размышляла, не подбирала выражения, никогда не перечитывала написанное; ей довольно было отпустить слова на волю, чтобы заглушить голоса в голове.
А потом однажды порыв привел ее в деревню. Она редко садилась за руль, но вывела большой старый «Даймлер» на Хай-стрит. Словно во сне, словно персонаж чужого рассказа, она припарковалась и вошла в клуб; женщина обратилась к ней, однако Юнипер уже увидела Мередит.
Позже Саффи спросит ее, как она выбрала, и Юнипер ответит:
— Я не выбирала.
— Я не хочу спорить, котенок, но совершенно уверена, что это ты привезла ее домой.
— Да, конечно, но я не выбирала. Я просто узнала.
У Юнипер никогда прежде не было подруги. Прочие люди, напыщенные папины друзья, гости замка, казалось, только занимают больше места, чем им положено. Они распирали дом своим хвастовством, рисовкой и непрерывной болтовней. Однако Мередит была другой. Она была забавной и смотрела на мир особенным образом. Она была прирожденной читательницей, не имевшей доступа к книгам; была на редкость наблюдательна, хотя ее мысли и чувства не проходили через фильтр того, что она прочитала, того, что написали до нее. Она обладала уникальным взглядом на мир и манерой самовыражения, которая заставала Юнипер врасплох и заставляла ее смеяться, думать и ощущать по-новому.
Но самое замечательное, что Мередит знала множество историй о внешнем мире. Ее присутствие проделало прореху в ткани Майлдерхерста. Крошечное яркое окошко, в которое Юнипер могла заглянуть и увидеть, что лежит за ним.
А теперь посмотрите, кого она привела! Мужчину, настоящего мужчину из плоти и крови. Молодой мужчина из внешнего мира, реального мира, возник в пруду. Свет из внешнего мира пробился сквозь завесу и стал ярче, когда появилось второе окошко, и Юнипер необходимо было увидеть больше.
Он предложил задержаться, пойти с ними в замок, но Юнипер ему запретила. Замок — это совсем не то; ей хотелось наблюдать за ним, изучать его, как кошка, — осторожно, медленно, незаметно скользить взглядом по коже; либо это, либо ничего. Пусть он запечатлится в памяти залитым солнцем беззвучным мгновением; ветерком на щеке; качелями, летящими над теплым прудом; незнакомым низким гудением в животе.
Мужчина ушел. А они остались. Юнипер обняла Мередит за плечи и засмеялась, когда они поднимались по склону холма; пошутила насчет обыкновения Саффи втыкать булавки не только в ткань, но и в ноги; указала на старый фонтан, который больше не бил; на мгновение остановилась осмотреть затхлую зеленоватую воду, которая застоялась внутри, и стрекоз, судорожно дергавшихся над бортиком. Но все это время ее мысли, словно паутина, тянулись за мужчиной, удалявшимся в сторону дороги.
Она прибавила шаг. Было жарко, очень жарко, ее волосы уже наполовину высохли и прилипли к щекам, кожа казалась натянутой сильнее, чем обычно. Она испытывала странное оживление. Вероятно, Мередит слышит, как ее сердце колотится о ребра?
— У меня отличная идея, — сообщила Юнипер. — Ты когда-нибудь хотела узнать, как выглядит Франция?
Она взяла младшую подругу за руку, и они поспешили вверх по лестнице, через заросли шиповника, сквозь длинный тоннель деревьев. В голову пришло слово «проворно», и она почувствовала себя легконогой, как лань. Быстрее, быстрее, обе девушки смеялись; ветер трепал волосы Юнипер; ее ноги, ликуя, касались запекшейся, жесткой земли, и радость бежала бок о бок. Наконец они добрались до портика, спотыкаясь, взлетели по лестнице и, задыхаясь, ввалились через открытые остекленные двери в прохладное спокойствие библиотеки.
— Джун? Это ты?
За письменным столом сидела Саффи; милая Саффи. Она подняла глаза из-за пишущей машинки в своей обычной манере, немного растерянно, как если бы ее застигли в разгар грез о розовых лепестках и капельках росы, и реальность поразила ее своей серостью.
То ли из-за солнечного света, то ли из-за пруда, то ли из-за мужчины, то ли из-за ясного синего неба, но Юнипер не устояла и поцеловала сестру в макушку, когда они пробегали мимо.
Саффи просияла.
— Мередит, тебя… Да, вижу. Прекрасно. О, да ты плавала; смотри, чтобы папа не…
Но о чем бы она ни собиралась предупредить, Юнипер и Мередит уже скрылись. Они бежали по сумрачным коридорам из песчаника, вверх по узким лестничным пролетам, этаж за этажом, пока не достигли чердака на самом верху замка. Юнипер метнулась к открытому окну, взобралась на книжный шкаф и развернулась так, что ее ноги оказались на крыше.
— Иди сюда, — позвала она Мередит, которая со странным лицом замерла у двери. — Быстрее!
Мередит неуверенно вздохнула, поправила очки на переносице и повиновалась, проделав то же, что и Юнипер. Осторожно переступая по крутой крыше, девушки подобрались к коньку, который смотрел на юг, точно нос корабля.
— Вон там, видишь? — спросила Юнипер, когда они сели рядышком на ровной площадке за декоративным бордюром. Она указала на небрежный росчерк на горизонте. — Я же обещала. Вон она, Франция.
— Правда? Это она?
Юнипер кивнула, не обращая более внимания на далекий берег. Вместо этого она сощурилась на широкое поле высокой пожелтевшей травы, скользнула взглядом по Кардаркерскому лесу, высматривая, высматривая, надеясь в последний раз мельком увидеть…
Она вздрогнула. Крошечная фигурка пересекала поле у первого моста. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, насколько она могла различить, и он держал ладони перед собой, касаясь верхушек высокой травы. Он остановился, пока она следила, и закинул руки за голову; казалось, он обнимает небо. Юнипер поняла, что он оборачивается; уже обернулся. Взглянул на замок. Она затаила дыхание. Поразительно, как сильно может измениться жизнь за полчаса, при том что ничего особенно не изменилось.
— Замок носит юбку, — кивнула Мередит на землю внизу.
Он снова пошел, исчез за складкой холма, и все стихло. Томас Кэвилл через брешь вернулся в большой мир. Казалось, воздух вокруг замка знает об этом.
— Смотри, — не унималась Мередит. — Там, внизу.
Юнипер достала из кармана сигареты.
— Раньше там был ров. Папа засыпал его, когда его первая жена умерла. В пруду мы тоже не должны плавать. — Она улыбнулась тому, что лицо Мередит стало воплощением тревоги. — Не переживай, крошка Мерри. Никто нас не засечет, когда я буду учить тебя плавать. Папа больше не покидает башню, так что он не узнает, плаваем мы в пруду или нет. Кроме того, в такой теплый день просто преступление не окунуться.
Теплый, чудесный, голубой.
Яростно чиркнув спичкой и глубоко затянувшись, Юнипер снова оперлась рукой о наклонную крышу и прищурилась на ясное синее небо. Купол ее мира. В голове возникли чужие строки:
Я ж, старая голубка,
Укрывшись в обнаженных ветках, буду
Одна навек потерянного друга
Оплакивать до гроба.
[45]
Нелепо, конечно. Донельзя нелепо. Этот мужчина ей не друг; он никто, и его незачем оплакивать до гроба. И все же слова пришли ей на ум.
— Тебе понравился мистер Кэвилл?
Сердце Юнипер екнуло; она залилась внезапным жаром. Все пропало! Мередит интуитивно проследила за тайным ходом ее мыслей. Чтобы потянуть время, Юнипер поправила влажную лямку сарафана, убрала спички в карман, и тут Мередит заявила:
— Мне он нравится.
По ее розовым щекам Юнипер поняла, что Мередит очень-очень нравится ее учитель. Юнипер разрывалась между облегчением, оттого что ее переживания остались скрытыми, и дикой, неистовой завистью, оттого что не может поделиться своими чувствами. Она покосилась на Мередит, и вспышка зависти мгновенно потухла.
— Почему? — как можно небрежнее обронила Юнипер. — Что тебе в нем нравится?
Мередит ответила не сразу. Юнипер курила и смотрела в ту точку, где мужчина пробил купол над Майлдерхерстом.
— Он очень умный, — наконец произнесла девочка. — И красивый. И добрый, даже к тем людям, с которыми это непросто. У него есть брат-дурачок, большой парень, который ведет себя как маленький, легко плачет, иногда кричит на улице, но ты бы знала, как терпеливо и ласково мистер Кэвилл обращается с ним. Если бы ты увидела их вместе, ты бы решила, что он в полном восторге от общения с братом, и он не переигрывает, как делают люди, ощущая, что за ними наблюдают. Лучшего учителя у меня в жизни не было. Он подарил мне дневник, настоящий дневник в кожаной обложке. Он считает, что если я буду стараться, то смогу пробыть в школе подольше, возможно, даже поступить в среднюю школу или университет, и со временем научусь правильно писать рассказы, или стихотворения, или статьи для газеты… — Мередит умолкла, перевела дыхание и добавила: — Он первый, кто считает, что я на что-то гожусь.
Толкнув плечом тощую девчушку, сидевшую рядом, Юнипер сказала:
— Ты бредишь, Мерри. Ну конечно, мистер Кэвилл прав, ты очень талантлива. Мы с тобой знакомы всего несколько дней, но я совершенно в этом уверена…
Не в силах продолжить, она закашлялась в ладонь. Ею овладело незнакомое чувство, пока Мередит описывала достоинства своего учителя, его доброту; когда девочка взволнованно говорила о своих устремлениях. В груди нарастал жар, затем он стал нестерпимым и разлился патокой под кожей. Когда жар добрался до глаз, на ресницах закипели слезы. Юнипер ощутила себя ранимой, беззащитной и уязвимой, и когда губы младшей подруги растянулись в полной надежды улыбке, она невольно обняла Мерри и прижала к себе. Девочка напряглась в ее объятиях, крепко цепляясь за кровельную дранку.
Юнипер отстранилась.
— Что такое? Что с тобой?
— Просто немножко боюсь высоты, вот и все.
— Но… ты и словом не обмолвилась!
Мередит пожала плечами, уставившись на свои босые ноги.
— Я много чего боюсь.
— Правда?
Она кивнула.
— Ну… наверное, это совершенно нормально.
Девочка резко повернула голову.
— А ты чего-нибудь боишься?
— Конечно. А кто не боится?
— Чего же?
Опустив голову, Юнипер жадно затянулась сигаретой.
— Не знаю.
— Не призраков и разных ужасов в замке?
— Нет.
— Не высоты?
— Нет.
— Утонуть?
— Нет.
— Навсегда остаться одной, не узнать любви?
— Нет.
— Делать то, что ненавидишь, до конца жизни?
Юнипер скорчила гримасу.
— Фу… нет.
Мередит сокрушенно вздохнула, и она не выдержала.
— Есть кое-что.
Ее сердце забилось сильнее, хотя она не собиралась изливать на Мередит свой самый главный и мрачный страх. Юнипер обладала весьма скромным опытом дружбы, но не сомневалась, что неразумно сообщать своей новой и драгоценной подруге, что боишься собственной предрасположенности к лютой жестокости. Вместо этого она затянулась сигаретой и вспомнила дикий приступ ярости, угрожавшей разорвать ее изнутри. То, как она бросилась к нему, схватила, не размышляя, лопату и…
…проснулась в постели, в своей постели. Саффи лежала рядом, Перси стояла у окна.
Саффи улыбалась, но было мгновение, прежде чем она увидела, что Юнипер проснулась, когда ее лицо говорило совсем о другом. Страдальческое выражение, поджатые губы, наморщенный лоб изобличали лживость ее дальнейшего щебета о том, будто все в порядке. Будто ничего дурного не произошло. Ну конечно, ничего дурного, дорогая! Просто ты ненадолго выпала из реальности, как случалось уже много раз.
Из любви к ней они сохранили это в тайне и берегли ее до сих пор. Поначалу она верила им, робко, с надеждой; ну конечно, она верила им. С какой стати им лгать? Она уже много раз выпадала из реальности. Почему на этот раз все должно быть иначе?
И все же иначе. Юнипер выяснила, что именно они скрывают. Они до сих пор не подозревали, что она в курсе. В конце концов, ей просто повезло. Миссис Симпсон пришла с визитом к папе, а Юнипер гуляла вдоль ручья у моста. Женщина оперлась на перила и наставила на нее дрожащий палец с воплем:
— Ты!
Юнипер даже не догадывалась, о чем речь.
— Ты — дикая тварь. Опасная для людей. Тебя надо запереть за то, что ты сделала.
Юнипер ничего не понимала, не представляла, что имеет в виду эта женщина.
— Моему мальчику наложили тридцать швов. Тридцать! Ты дикий зверь.
Зверь.
В голове что-то щелкнуло. Услышав слово «зверь», Юнипер вздрогнула, и воспоминание вернулось. Обрывки воспоминания, потрепанные по краям. Зверь… Эмерсон… плакал от боли.
Но как она ни старалась, как ни пыталась сосредоточиться, остальное отказывалось проясниться. Пряталось в темном шкафу ее сознания. Жалкий, неполноценный мозг! Как она его презирала. Она бы с легкостью отказалась от всего остального: сочинительства, головокружительной волны вдохновения, радости запечатления абстрактной мысли на бумаге. Она бы даже отказалась от гостей, лишь бы больше не терять намять. Она приставала к сестрам, даже умоляла, но из них ничего не удавалось вытянуть, и в конце концов Юнипер отправилась к отцу. В своей башне он рассказал ей остальное — что Билли Симпсон сделал с бедным хворым Эмерсоном, милым старым псом, который всего лишь хотел провести свои последние денечки под залитым солнцем рододендроном… и что Юнипер сделала с Билли Симпсоном. А после он добавил, что ей не о чем волноваться. Это не ее вина.
— Тот парень — хулиган. Он получил по заслугам. — Отец улыбнулся, но в глазах его таился испуг. — Для таких людей, как ты, Юнипер, не годятся обычные правила. Для таких людей, как мы.
— И что же это? — настаивала Мередит. — Чего ты боишься?
— Я боюсь, — Юнипер разглядывала темную границу Кардаркерского леса, — стать такой же, как мой отец.
— Какой такой?
Это было невозможно объяснить, не отяготив Мерри сведениями, которые не предназначались для ее ушей. Страх, который стягивал сердце Юнипер резиновым жгутом; ужасное подозрение, что она окончит свои дни сумасшедшей старухой, будет рыскать по коридорам замка, тонуть в море бумаг и прятаться от созданий собственного пера. Она притворно небрежно пожала плечами.
— Да ничего особенного. Что я никогда не уеду отсюда.
— А почему ты хочешь уехать?
— Сестры душат меня.
— Моя не отказалась бы меня придушить.
Улыбнувшись, Юнипер стряхнула пепел в водосточный желоб.
— Это правда, — заметила Мередит. — Она ненавидит меня.
— Почему?
— Потому что я другая. Потому что не желаю становиться такой, как она, хотя все на это рассчитывают.
Юнипер глубоко затянулась сигаретой и наклонила голову, изучая мир внизу.
— Как уйти от судьбы, Мерри? Вот в чем вопрос.
Молчание, затем тихий практичный ответ:
— Например, уехать на поезде.
Сначала Юнипер показалось, что она ослышалась; она взглянула на Мередит и поняла: девочка совершенно серьезна.
— Конечно, есть еще автобусы, но, по-моему, на поезде намного быстрее. И почти не трясет.
Юнипер невольно расхохоталась; громкий смех поднялся из самой глубины ее существа.
Мередит робко улыбнулась, и Юнипер крепко обняла ее.
— Ах, Мерри! Ты знаешь, что ты само совершенство?
Девочка просияла, и они растянулись на крыше, наблюдая, как день заволакивает небо пленкой.
— Расскажи мне историю, Мерри.
— Какую?
— Расскажи еще что-нибудь о своем Лондоне.
Страницы с объявлениями о сдаче жилья
1992 год
Когда я вернулась после визита к Тео Кэвиллу, папа сгорал от нетерпения. Передняя дверь еще даже не захлопнулась, когда в его комнате забряцал колокольчик. Я отправилась прямо наверх. Отец сидел, опершись на подушки, держа чашку и блюдце, которые мама принесла ему после ужина.
— А, Эди! — Отец изобразил удивление и взглянул на настенные часы. — Я не ждал тебя. Время летит так незаметно.
Весьма сомнительное утверждение. Мой раскрытый экземпляр «Слякотника» лежал на одеяле рядом с отцом, а блокнот на пружине, который он называл «протоколом», опирался на колени. Картина рисовала день, проведенный за распутыванием загадок «Слякотника», эту догадку подтверждало то, как жадно отец уставился на распечатки, торчавшие из моей сумки. Неизвестно почему, но в этот миг в меня вселился дьявол; я широко зевнула, похлопала себя ладонью по рту и медленно пошла к креслу на противоположной стороне кровати. Удобно устроившись, я улыбнулась, и отец не выдержал.
— Ну, как дела в библиотеке? Выяснила что-нибудь о старых похищениях в замке Майлдерхерст?
— А, — протянула я. — Совсем забыла.
Достав папку из сумки, я отобрала нужные страницы и предъявила статьи о похищениях его ястребиному взору.
Он просмотрел их одну за другой с пылом, который заставил меня пожалеть о своей жестокости. Напрасно я томила его. Врачи не раз предупреждали нас об опасности депрессии у людей с больным сердцем, особенно у таких мужчин, как мой отец, который привык быть деятельным и важным и уже ступил на ненадежную почву, пытаясь справиться с недавним выходом на пенсию. Если он намерен стать литературным сыщиком, не мне его отговаривать. И плевать, что «Слякотник» — первая книга, которую он прочел за сорок лет. А главное, это казалось намного более достойной жизненной целью, чем бесконечный ремонт предметов домашнего обихода, которые не были сломаны. Просто мне стоит приложить больше усилий.
— Есть что-нибудь интересное, папа?
Его пыл явно начал угасать.
— Ни одно из дел не связано с Майлдерхерстом.
— Боюсь, ты прав. Напрямую, по крайней мере.
— Но зацепка однозначно должна быть.
— Прости, папа. Это все, что мне удалось отыскать.
Он сделал мужественное лицо.
— Ничего страшного, ты ни в чем не виновата, Эди, нам не следует отчаиваться. Надо просто выйти из плоскости. — Он постучал ручкой по подбородку и наставил ее на меня. — Я все утро провел за чтением и совершенно уверен, что это как-то связано со рвом. Сомнений быть не может. В твоей книге о Майлдерхерсте сказано, что Раймонд Блайт засыпал ров как раз перед написанием «Слякотника».
Я кивнула со всей убежденностью, которую смогла наскрести, и решила не напоминать о смерти Мюриель Блайт и последующей демонстрации горя Раймонда.
— Вот и прекрасно, — радостно произнес отец. — Это что-то да значит. А девочка в окне, которую украли, пока ее родители спали? Все это есть в книге, надо только найти нужную связь.
Он вернулся к статьям, читая их медленно и внимательно и черкая пометки в блокноте. Я попыталась сосредоточиться, но это было сложно, ведь меня тяготила настоящая тайна. В конце концов я уставилась в окно на тусклый вечерний свет; серп луны стоял высоко в лиловом небе, и тонкие пласты облаков неслись по его лицу. Мои мысли были о Тео и его брате, который растворился в воздухе полвека назад, так и не прибыв в замок Майлдерхерст. Я затеяла поиски Томаса Кэвилла в надежде узнать нечто, что поможет мне лучше понять безумие Юнипер, и, хотя этого не произошло, встреча с Тео определенно изменила мое отношение к Тому. Если верить его брату, Том не был обманщиком, на него возводили напраслину. В том числе и я.
— Ты не слушаешь.
Я отвела взгляд от окна и моргнула: папа укоризненно наблюдал за мной поверх очков для чтения.
— Я изложил весьма разумную теорию, Эди, а ты пропустила мимо ушей.
— Нет, неправда. Рвы, дети… — Я вздрогнула и попыталась еще раз. — Лодки?
Он с негодованием фыркнул.
— Ты ничуть не лучше своей матери. В последние дни вы обе витаете в облаках.
— Я не знаю, о чем ты говорил, папа. Извини. — Я оперлась локтями о колени и приготовилась слушать. — Теперь я вся внимание. Поведай мне свою теорию.
Его недовольство не шло ни в какое сравнение с энтузиазмом, и он незамедлительно приступил к изложению:
— Один отчет вызвал мое любопытство. Нераскрытый случай похищения маленького мальчика из его спальни в особняке недалеко от Майлдерхерста. Окно было широко распахнуто, хотя няня клялась, что проверяла его, когда дети отправились спать; на земле остались отметины, похожие на вмятины от приставной лестницы. Дело было в тысяча восемьсот семьдесят втором году, то есть Раймонду было шесть лет. Достаточно много, чтобы событие врезалось в память, как, по-твоему?
Вполне возможно. Отнюдь не исключено.
— Определенно, папа. Звучит очень похоже на правду.
— Самое главное, что тело мальчика после долгих поисков нашли… — Отец усмехнулся, гордясь собой и нагнетая напряжение. — На дне заиленного озера поместья. — Он заглянул мне в глаза, и его улыбка дрогнула. — В чем дело? Почему у тебя такое лицо?
— Я… потому что это ужасно. Несчастный мальчик. Несчастные родители.
— Ну да, конечно, но это случилось сотню лет назад, и все они давно умерли; я о том и твержу. Маленький мальчик из соседнего замка, должно быть, пришел в ужас, подслушав, как это происшествие обсуждают родители.
Я вспомнила запоры на окне детской; Перси Блайт обмолвилась, что у Раймонда был пунктик на вопросах безопасности из-за какого-то случая в детстве. Кажется, папа попал в самую точку.
— Охотно верю.
Он нахмурился.
— Но я все равно не понимаю, как это связано со рвом в Майлдерхерсте. И как испачканное илом тело мальчика превратилось в мужчину, живущего на дне илистого рва. И почему описание выходящего из рва мужчины такое яркое…
В дверь тихо постучали. Мы оба подняли глаза и увидели маму.
— Я не хотела мешать. Просто пришла спросить, допил ли ты чай.
— Спасибо, дорогая.
Отец протянул чашку, и она помедлила, прежде чем забрать ее.
— Вы здесь так заняты.
Мама изобразила повышенный интерес к капельке чая на внешней стороне чашки. Вытерла ее пальцем, старательно не глядя в мою сторону.
— Мы разрабатываем нашу теорию.
Папа подмигнул мне, к счастью не подозревая, что холодный фронт разделил его комнату надвое.
— Значит, вы не скоро закончите. Пойду спать. День выдался нелегким. — Мама поцеловала папу в щеку и кивнула в мою сторону, по-прежнему отводя глаза. — Спокойной ночи, Эди.
— Спокойной ночи, мама.
О боже, какими натянутыми были наши отношения! Я не стала смотреть вслед матери, резко погрузившись в распечатку на коленях. Это были скрепленные степлером страницы со сведениями, которые мисс Йетс раскопала об институте Пембрук-Фарм. Я пролистала вступление, в котором приводилась история группы: в 1907 году ее основал некий Оливер Сайкс. Имя показалось мне знакомым, я напрягла память и сообразила, что это тот самый архитектор, который построил круглый пруд в Майлдерхерсте. Логично; если Раймонд Блайт собирался оставить деньги группе борцов за охрану природы, у него имелись основания ими восхищаться. Следовательно, он привлек тех же самых людей к работе над своим драгоценным поместьем… Дверь маминой спальни захлопнулась, и я вздохнула с некоторым облегчением. Я отложила бумаги и ради папы постаралась вести себя непринужденно.
— Знаешь, папа… — Горло словно натерли песком. — Мне кажется, ты напал на след; я имею в виду ту историю с озером и маленьким мальчиком.
— Послушай, Эди…
— И я совершенно уверена, что это могло послужить источником вдохновения для романа.
Он закатил глаза.
— Да забудь о книге. Обрати внимание на маму.
— На маму?
Папа указал на закрытую дверь.
— Она несчастна, и мне это не нравится.
— Тебе кажется.
— Я же не сумасшедший. Она неделями бродит по дому как тень, а сегодня пожаловалась, что нашла в твоей комнате страницы с объявлениями о сдаче жилья, и разрыдалась.
Мама была в моей комнате?