Кейси нуждался в попутчиках. Он собирался слетать в Тампу, проведать родителей и собрать долги за азартные игры.

Планировалось, что с ними поедет Томми ДеСимоне, но его арестовали за угон за ночь до поездки, и он не успевал выйти под залог до вылета. Поэтому Джимми справился у Генри, не может ли тот поехать.

\"А почему нет? Небольшой отпуск. Профсоюз уже оплатил билет первого класса в оба конца, к тому же поездка на пару дней избавит меня от ссор с Карен и Линдой. Тайм-аут, так сказать.

Вот как я на это смотрел. Я позвонил Карен из \"Сьюита\" и наказал ей собрать мне сумку. Мы с Джимми заехали за ней по пути в аэропорт.

В Тампу мы прибыли поздно ночью, где нас на машине встретил кузен Кейси. Мы отправились прямиком к родителям Кейси, где состоялась бурная встреча с поцелуями и объятиями.

Наконец, мы оставили там багаж и направились в ресторан \"Коламбия\" в Ибор-Сити, старом кубинском квартале, где Кейси со своими кузенам оказались местными знаменитостями. Их все знали.

Мы собирались отлично провести время. За ужином Кейси сообщил, что задолжавшего ему парня зовут Джон Чаччо и что тот владеет баром \"Темпл Терасс Лаундж\", который находится сразу за Ибор-сити. Кейси добавил, что позже мы должны встретиться с этим парнем. Джимми сказал, что мы с Генри тоже пойдем.

Когда мы приехали в заведение Чаччо, я обнаружил, что это большое одноэтажное бетонное здание, окруженное вместительной парковкой. Рядом с баром находился магазин спиртного, которым также владел Чаччо.

Я заметил, что заведение находится неподалеку от перекрестка. В случае заварушки мы могли быстро отчалить из бара и исчезнуть на одной из четырехполосных автострад.

Прежде чем мы вошли внутрь, ко мне подошел кузен Кейси и черт его знает откуда вытащил и дал мне огромный допотопный тридцать восьмой. Он бы разорвался, пусти я его в ход.

Я положил его в карман куртки и забыл о нем. Первыми вошли Кейси с кузеном. Спустя минуту за ними последовали мы с Джимми. В помещении царила темнота. Мне понадобилось несколько секунд, что привыкнуть, но я слышал, что все заведение ходуном ходит.

Кейси уже говорил с парнем возле бара, после чего они прошли к столику. Мы с Джимми сели от них через четыре столика.

Вскоре Кейси с тем парнем принялись орать друг на друга на испанском. Мы понятия не имели, о чем те вопят. Но вдруг Кейси с тем парнем вскочили на ноги.

Стоило встать им, как и мы вскочили. В руке я держал револьвер, и мы подошли к их столику. Джимми схватил парня за галстук и скрутил так, что у того глаза из орбит выскочили. Джимми приставил кулак к подбородку парня и надавив тому на горло, произнес: 
- Заткни свою пасть и выйдем поговорить.

Я осматривал помещение, на случай, если кто шевельнется. В баре было, наверное, человек двадцать пять, но никто не сдвинулся с места.

Позже, все выступили свидетелями на суде, а бармен, отставной нью-йоркский коп, запомнил наши номера, когда мы отчалили. Оказалось, что кузен Кейси взял для нас машину напрокат под своим именем. Я до сих пору не могу это переварить.

Кейси с кузеном сели спереди, а мы с Джимми прижали парня между собой на заднем сидении. Придурок все вопил, что не будет платить ни цента. Кричал, что скорее нам придется убить его, нежели он заплатит.

Тот еще крепкий орешек. Я ткнул ему пару раз в лицо пушкой. Мне не хотелось сильно его мять. Спустя пару кварталов парень передумал.

Он сказал, что заплатит, только он должен половину денег - остальное задолжал доктор, который тоже участвовал в ставке. Все эти переговоры проходили на испанском.

Кузен Кейси сказал, что он знает доктора, и что, пожалуй, парень говорит правду. Кейси ответил, что ему наплевать, за кем должок, пускай только заплатят.

Я понял, что они прекрасно знают друг друга. Я чувствовал, словно оказался в самой гуще горячей семейной ссоры. Мы с Джимми были незнакомцами. Но я решил на всякий случай придержать оружие.

Мы приехали к бару кузена Кейси, но теперь парень так истекал кровью, что нам пришлось натянуть ему на голову куртку, чтобы не привлекать лишнего внимания, когда войдем внутрь.

Мы пинками загнали его в небольшую кладовку в задней части бара, но свидетелей все равно хватало, включая пару официанток, которые позже дали против нас показания в суде. Кейси позвонил доктору.

Прошло полночи, пока они, наконец, сошлись по деньгам. Мы подлатали парня, как могли и передали брату. Вот и все. Дело закрыто. Ничего особенного. Остальную половину ночи и большую часть выходных мы с Джимми провели, распивая ром и бренди вместе с Кейси и его кузеном.

Спустя месяц после возвращения я ехал по Леффертс-Бульвард к бару \"Робертс\", когда заметил восемь или двенадцать машин, заблокировавших дорогу. Они стояли даже на тротуаре.

На углу я заметил Джимми Сантоса. 
- Вали отсюда, - сказал он. - Включи радио.
Я последовал совету Сантоса, и узнал, что ФБР произвело арест профсоюзных делегатов, и что вместе с остальными повязали Джимми Бёрка.

Я по-прежнему не понимал, что происходит. Решил, что, возможно, это связано с тем, что прошлой ночью мы по просьбе Кейси разнесли ресторан в аэропорту. Мне не хотелось уезжать домой, не узнав подробностей.

В \"Сьюит\" я решил не ехать. Я направился на квартиру к Линде и включил телевизор. Там я впервые и узнал, что разговор шел о Флориде. Дело оказалось серьезным.

Даже программы прерывали экстренными новостями. Я не мог поверить своим глазам. Они заявили, что мы - действующая в нескольких штатах преступная организация, устраивающая подпольные игры. Они выставили все в таком свете, словно мы были целым синдикатом.

Все это никак не вязалось. По какой-то безумной причине федералы решили раздуть наше дело. Мы вместе с Джимми и Кейси встретились с адвокатами, но никто из нас ни бельмеса не понял, пока не началось судебное разбирательство.

Тогда-то мы и обнаружили, что у нашего Джона Чаччо, парня, которого мы прессанули, сестра работает машинисткой в ФБР. Никто не знал, что она там работает. Даже её семья считала, что она работает на обычной госслужбе.

Очевидно, что она встретилась с ним в ночь, когда мы его отделали, и взбесилась. Она испугалась, что всю ее семью изобьют или убьют. Проплакала все выходные.

В понедельник она отправилась на работу и разревелась на все местное отделение ФБР. Ее окружили агенты. Конечно, они спросили, отчего она плачет, и, конечно же, она все выложила.

Ее братец. Его друзья. Бары. Ставки. Доктор. И естественно, мы. Агенты порядком разозлись. Под самым носом у ФБР развернулось дело организованной преступности.

Сперва штат Флориды выдвинул нам обвинения в похищении и попытке убийства, но мы выиграли это дело, потому что Кейси своим выступлением убедил присяжных в том, что Чаччо - лжец.

Кейси был единственным из нас, чье полицейское досье было чистым, поэтому он мог давать показания, не подвергаясь перекрестному допросу со стороны прокурора.

Но после того, как мы выиграли дело против штата, федералы предъявили нам обвинение в вымогательстве. До начала заседания Кейси Розадо, единственный из нас, кто мог дать показания в суде, умер утром, завязывая шнурки на ботинках.

Ему было сорок шесть. Его жена сказала, что он сидел на краю кровати и наклонился завязать шнурки, но так и не поднялся. Он просто рухнул. Сердечный приступ.

У меня самого чуть приступ не приключился, когда я услышал, что произошло, потому что я понимал, что со смертью Кейси наше дело было проиграно. И я не ошибался.

Судебное слушание, которое заняло двенадцать дней, завершилось третьего ноября 1972-го года. Присяжным понадобилось шесть часов, чтобы вынести приговор. Единодушным решением - виновны. Судья дал нам по десять лет с таким видом, словно совершил благое дело.





Глава тринадцатая



Десятилетнее заключение было сроком большим, чем Карен могла себе представить. Когда она впервые услышала об этом, то решила немедленно переехать к родителям. Потом решила покончить с собой.

Затем убить Генри. Затем развестись с ним. Она беспокоилась о том, как содержать себя и детей. Каждое утро она просыпалась с все возрастающим беспокойством.

Но изо дня в день она твердила себе, что обязана остаться с Генри до тех пор, пока он не отправится в тюрьму и все, наконец, не закончится.

Но Генри не отправился в тюрьму незамедлительно. В результате поданной адвокатами апелляции прошло почти два года с вынесения приговора в Тампе, прежде чем Генри наконец сдался властям Нью-Йорка и начал отбывать десятилетний срок. За двадцать один месяц Генри отсидел срок за мелкие правонарушения в округе Нассау, открыл ресторан в Куинсе и пустился во все тяжкие.

Генри фактически стал криминальной группировкой с одним действующим лицом. Он одалживал у ростовщиков деньги, которые не собирался возвращать. Он прогонял грузовики с краденым товаром по заниженным ценам (ниже привычной скидки в 30% у оптовиков) и переделал свой бизнес краденых машин в автомастерские, ищущие запчасти.

Он продавал украденные и поддельные кредитки вместе со своим старым приятелем из \"Робертса\" Стаксом Эдвардсом. Он начал пачками скупать стерно, чтобы поддержать спрос на свои услуги, как поджигателя.

Когда приблизилось начало тюремного срока, он пустил ко дну \"Сьюит\", сильно задолжав кредиторам и продавая спиртное и оборудование владельцам других баров, даже после того, как налоговая служба опечатала двери.

Под самый конец однажды ночью Генри так тщательно обчистил собственное заведение, что когда агенты налоговой службы прибыли на аукцион, они обнаружили, что каждый стакан, тарелка, стул, диваны из искусственной замши, стулья в баре, освещение и даже пепельница исчезли.

\"За день до того, как отправиться в тюрьму, я сводил Линду на вершину Эмпайр-Стейт-билдинг. Я забрался туда впервые в жизни. Я сказал ей, что утром сажусь в тюрьму.

Она точно не знала, когда начинается срок моего заключения. Я сказал ей, что будь у меня полмиллиона долларов, я бы, не раздумывая, убежал с ней в Бразилию, вот только у меня не было полмиллиона, да и к тому же я был идиотом. Я сказал, что будет лучше, если она пойдет своим путем. Сказал, что настало время оставить прошлое позади.

Что не стоит тратить на меня время. Это был конец. Я поцеловал ее на прощание, и мы оба плакали. Я смотрел, как она спускается на лифте\".

Генри готовился к тюрьме почти два года. Он намеревался сделать свое заключение как можно более мягким. В конце концов, он слушал рассказы про тюрьму всю свою жизнь, а теперь еще и обратился к экспертам.

Адвокаты гангстеров, например, часто брали себе в помощники бывших заключенных, и многие из этих отсидевших срок адвокатов были ходячей энциклопедией по тюрьме и последним лазейкам в правилах и регуляциях федерального бюро тюрем.

Генри выяснил, что из всех тюрем строгого режима, в которые его могли отправить, лучшей была федеральная тюрьма в Льюисбурге, штат Пенсильвания.

Она находилась неподалеку от Нью-Йорка, и Карен, адвокатам, и друзьям было бы легко его посещать. В ней также было полно продажных охранников и служащих, чтобы обеспечить ему сносное существование.

К тому же в Льюисбурге содержалось огромное количество деятелей преступного мира, включая Поли Варио, который отбывал два с половиной года за уклонение от налогов, и Джони Дио, которому влепили затяжной срок за ослепление кислотой журналиста Виктора Ризеля. Для того чтобы самому попасть в Льюисбург, Генри заплатил ответственному за назначения в Вест-Стритской тюрьме двести долларов.

Генри также выяснил, каким образом воспользоваться социальными программами, предлагаемыми тюрьмой, чтобы снизить срок заключения. Так, например, заключенным уменьшали срок, если те сами прибирали свои камеры или посещали колледж.

На самом деле даже казалось, что тюремные власти так стремятся избавиться от заключенных, что почти треть приговоренных к отбыванию срока в исправительных учреждениях не сидели за решеткой, а находились на условном заключении, в отпуске, освобождались из-под стражи на время работы и выходили раньше срока.

Федеральное бюро тюрем автоматически вычитало пять дней в месяц с каждого срока, как обязательную норму при примерном поведении.

Поскольку Генри получил десять лет, или сто двадцать месяцев, шестьсот дней или двадцать месяцев автоматически высчитывались из первоначального срока заключения; таким образом, срок составлял уже восемь лет и четыре месяца.

Бюро также могло вычесть два-три дня из месячного заключения, в случае если Генри будет работать, и еще сто двадцать дней (по дню с каждого месяца тюремного заключения), если он будет посещать тюремные занятия.

Генри получит право на условно-досрочное освобождение после отбытия трети заключения, а значит, комиссия по условному освобождению сможет отпустить его после того, как он отсидит тридцать девять месяцев, немногим более трех лет.

Однако, поскольку на деле Генри большими красными буквами красовалась печать \"ОП\" (организованная преступность), казалось маловероятным, что комиссия выпустит его при первой же возможности.

Но Генри выяснил, что в случае отказа можно подать апелляцию в Вашингтон, и если поднять письменную кампанию, подключив семью, священников и политиков, то можно отменить решение тюрьмы. Когда Генри сел на автобус в Льюисбург, он уже знал, что ему придется отсидеть от трех до четырех лет.

За ночь до ухода в тюрьму ему устроили прощальный вечер в \"Роджерсе\", ресторане на Куинс-булевард, который Генри открыл, чтобы поддержать Карен и детей на время своего отсутствия.

Поли, Джимми, Томми ДеСимоне, Энтони Стабиле и Энтони Даймонд уже сидели за решеткой, но несмотря на это собралось достаточно парней, чтобы прокутить всю ночь. К восьми часам утра Генри отвез усталую Карен домой, но продолжил бражничать.

Оставшееся мужское общество перешло в бар при гостинице \"Кью Мотор\" и в десять часов, когда для Генри оставалось лишь два часа свободы, все отъехали в лимузине, нанятом его друзьями, чтобы на нем подкатить к судебным приставам.

На пути в тюрьму Генри решил выпить в \"Максвелз Плам\". Это стало было его последней выпивкой на свободе на долгое время. В одиннадцать часов Генри с приятелями сидели в баре \"Максвелла\", распивая \"Скриминг Игл\" - коктейль из белого шартрёза, смешанного с охлажденным шампанским.

Вскоре к компании Генри присоединились сидевшие рядом женщины, которые дожидались своих приятелей. В двенадцать часов, время прибытия Генри в тюрьму, все провозгласили тост, и затем попойка продолжилась.

К пяти часам дня Генри предложили сбежать. Одна из женщин, аналитик с Уолл-Стрит, настаивала на том, что Генри слишком мил, чтобы сесть в тюрьму. У нее имелось одно местечко в Канаде.

Он мог бы там остаться на время. Она смогла бы прилетать на выходные. В половине шестого позвонила Карен. Она сумела вычислить его, обзванивая жен, с мужьями которых пил Генри.

Эл Ньюман, поручившийся за Генри пятьюдесятью тысячами, получил звонок от тюремных властей, которые пригрозили потребовать изъятия указанной суммы.

Они собиралась объявить Генри в розыск. Ньюман сообщил Карен, что страховая компания не покроет издержки. Элу самому придется заплатить пятьдесят тысяч. Он боялся, что Генри втянет его в неприятности.

Карен беспокоилась о том, как поддержать себя последующие годы, а теперь еще боялась, что на нее тяжким бременем ляжет оплата залога. Когда Генри, закончив говорить с ней, повесил трубку, он понял, что все, пожалуй, за исключением его друзей в баре, хотели, чтобы он сел в тюрьму.

Генри заказал последний Игл, глотнул валиума, на прощание расцеловался со всеми и и приказал водителю лимузина отвезти его в тюрьму.

Льюисбругская федеральная тюрьма оказалась огромным окруженным стенами городом с двадцатью двумя тысячами заключенных. Тюрьма располагалась посреди темных холмов и заброшенных угольных шахт в центральной Пенсильвании.

В день приезда Генри шел дождь, поэтому он едва смог разглядеть огромный, тусклый замок со стенами, вышками и прожекторами.

Местность вокруг Льюисбурга была холодной, сырой и серой. Со своего места в темно-зеленом тюремном автобусе Генри заметил, как раскрылись огромные стальные ворота.

Он, как и дюжина остальных заключенных, был закован в наручники со времени выезда из Нью-Йорка. Им сообщили, что во время шестичасовой поездки не будет остановок ни на посещение туалета, ни на прием пищи.

Перед запертой металлической клеткой сидели два вооруженных охранника. Остальные сидели сзади, и сразу же по прибытии в Льюисбург они принялись выкрикивать приказы, где и как Генри с его спутниками выходить из автобуса.

Генри везде видел сплошную стальную проволоку и решетки. Затем увидел, как огромная стальная стена, омываемая дождем, сомкнувшись, бесповоротно захлопнулась за ним, как сама смерть.

Это был первый срок Генри в настоящей тюрьме. До этого все свои сроки он мотал в тюрьмах вроде Рикерса и Нассау, тех местах, где мафиози проводили несколько месяцев, и то часто с освобождением из-под стражи на время работы.

Для Генри и его приятелей отсидеть тридцать или шестьдесят дней в тюрьме было не более чем временным неудобством. На этот раз все было иначе. Федеральная тюрьма – это надолго.

\"Автобус остановился в бетонном здании внутри тюрьмы. Все охранники орали на нас и кричали, что мы находимся в тюрьме, а не в загородном клубе. Стоило нам сойти с автобуса, как я заметил, по меньшей мере, пятерых охранников с автоматами, которые не спускали с нас глаз, пока остальные снимали наручники.

На мне был желто-коричневый армейский камуфляж, который я получил на Вест-Стрит, когда записался в армию, и в нем я мерз. Помню, стоило мне взглянуть на пол, выложенный красной плиткой, как я почувствовал, что промозглость проникает прямо в ступни.

Охранники провели нас через длинный бетонный туннель в приемную зону. Звуки и запахи в туннеле напоминали подтрибунное помещение на стадионе.

Приемная оказалась помещением немногим шире бетонного коридора, окруженным проволочной сеткой и с длинным узким столом, где мы вручили свои бумаги, а взамен получили тонкую матрасную скатку, простыню, одеяло, подушку, наволочку, полотенце, махровую салфетку и зубную щетку.

Когда настал мой черед получить постель, я поднял голову. Прямо в приемной, рядом с охранниками, я увидел Поли. Он смеялся. Рядом с ним я заметил Джони Дио и Толстого Энди Руджерио.

Они все смеялись надо мной. Внезапно до этого оравшие охранники притихли как мыши. Поли с Джонни подошли к столу и обняли меня. Охранники вели себя так, словно Поли с Джонни были невидимками.

Поли обнял меня и увел от стола. 
- Тебе не нужно это дерьмо, - произнес Толстый Энди. - Для тебя у нас найдутся полотенца получше. 
Один из охранников посмотрел на Поли и кивнул в сторону моих вещей. 
- Уберите это, - приказал Поли, и затем они вместе с Толстым Энди и Джонни Дио проводили меня в офис распределений, где на первую пару недель мне выбрали одиночную камеру.

Определив меня, Поли с Джонни повели меня в большую приемную комнату, где меня поджидал с десяток знакомых парней. Они хлопали меня по спине, радовались и смеялись. В общем, устроили радушный прием. Только пива не хватало.

Сразу же можно было понять, что жизнь за решеткой для славных парней отличалась. Остальные сидели как положено, стадом, по-свински. Славные парни жили отдельно.

Они содержались отдельно от остальных. Всегда держались вместе и платили самым крепким и свирепым чернокожим, мотавшим пожизненный срок, чтобы те держали всех в узде.

Ребята купили тюрьму с потрохами. Даже вертухаи, которых мы не купили, не осмеливались стучать на продажных коллег.

Спустя два месяца после распределения я присоединился к Поли, Джонни Дио и Джо Пайну, боссу из Коннектикута, в их почетном общежитии. Взятка в пятьдесят долларов помогла мне попасть туда, после того как Анджело Меле вышел на свободу.

За пятьдесят долларов в тюрьме можно было получить любую камеру. Общежитием служило отдельное трехэтажное здание за стеной, больше смахивавшее на \"Холлидэй-Инн\", чем на тюрьму.

В каждой комнате жили по четыре человека, у нас были удобные кровати и отдельные душевые. На каждом этаже располагалось по два десятка комнат, и в каждой жили гангстеры.

Тут расположилась целая мафиозная делегация - ребята Готти в полном составе, Джимми Дойл со своими парнями, \"Эрни Бой\" Аббамонте и \"Джо Ворона\" Дельвеккио, Винни Алои, Фрэнк Котрони.

Это было полным безумием. Мы хранили вино и спиртное в банках из под шампуня и лосьона после бритья. Все вертухаи в почетном общежитии были подмазаны, и несмотря на запрет, мы готовили в комнатах.

Оглядываясь назад, думаю, что за два с половиной года, проведенных Поли в тюрьме, он ел в общей стволовой не более пяти раз. В ванной у нас стояла плита вместе с кастрюлями, сковородками и столовыми приборами.

У нас были стаканы и охладитель воды, где мы держали свежее мясо и сыр. Во время досмотра мы прятали все в двойной потолок, и хотя время от времени продукты у нас отбирали, мы просто направлялись на кухню и брали новые.

Из кухни нам тайком приносили отборную еду. Стейки, телячьи отбивные, креветки, рыбу. Мы ели все, что могли купить вертухаи. Это обходилось мне в две-три сотни в неделю.

Парни вроде Поли тратили по пятьсот долларов или штуке в неделю. Скотч стоил тридцать долларов за пинту. Вертухаи проносили его в тюрьму в контейнерах для обеда.

У нас никогда не кончалась выпивка, потому что шесть дней в неделю шесть вертухаев приносили нам спиртное. В зависимости от желаний и ширины кармана жизнь могла быть вполне сносной. Поли поставил меня распоряжаться деньгами.

В комнате у нас всегда хранилось две-три тысячи. Когда деньги заканчивались, я сообщал ему, и сразу вслед за этим кто-то из парней приходил на свидание с пачкой зеленых.

В первый год Карен вместе с детьми навещали меня каждые выходные. Как и все остальные жены, Карен проносила еду и вино. Мы сдвигали вместе столы в комнате посещений и устраивали небольшую пирушку.

В тюрьму ничего не разрешалось проносить, но стоило оказаться в комнате посещений, как могли было есть и пить все, что угодно, потягивая спиртное из кофейной чашки.

Мы проводили наши дни, работая, посещая реабилитационные программы и школу, собирались на обеды и отдыхали. Почти каждый работал, поскольку, таким образом, уменьшал свой срок тюремного заключения и мог надеяться на благосклонность комиссии по досрочному освобождению.

Тем не менее, были и те, кто не работал. В основном те, что мотали длительный срок или не имели шансов на досрочное освобождение. Они понимали, что как ни вкалывай, все равно придется отсидеть по полной.

Такие парни просто сидели в камерах и тянули срок. Джонни никогда не работал. Он проводил все свое время в кабинете священника или встречался с адвокатами.

Дио получил такое длительное тюремное заключение за то, что изувечил лицо Виктора Ризела, что у него не было никаких шансов на амнистию или досрочное освобождение. Он тратил все свое время, пытаясь обжаловать приговор. Но все впустую. Большинство мафиози работали.

Даже Поли работал. В его обязанности входило менять кассеты с музыкой, которая проигрывали по тюремному радио. Но в действительности сам Поли не работал. За него работали другие, а рабочие дни засчитывались ему.

Чем Полли действительно занимался, так это собирал электрические печки. Он был просто гением по сборке печей. Поскольку готовить в комнатах запрещалось, детали печек для Поли проносили тайно.

Из автомастерской ему приносили металлические коробки, в которые он вставлял провода и изоляцию. Если ты был нормальным парнем, то Полли делал для тебя печку. Парни с гордостью готовили на печках Полли.

В тюрьме ужин был главнейшим мероприятием. Мы сидели за столом, пили, играли в карты, болтали почти как на свободе. Мы ставили на плиту большую кастрюлю воды для макарон. На первое у нас всегда была паста, а на второе мясное или рыба.

Полли всегда делал подготовительную работу. У него была своя система, как резать чеснок. Он использовал лезвие бритвы и резал чеснок так тонко, что тот просто таял в тарелке с оливковым маслом. Винни Алои отвечал за приготовление томатного соуса.

Мне казалось, что он кладет туда слишком много лука, но все равно, это был отличный соус. Джонни Дио любил готовить мясо. У нас не было гриля, так что Джонни готовил все на сковородке. Когда он жарил стейк, можно было подумать, что в помещении случился пожар, но вертухаи никогда нас не беспокоили.

Я поступил в Общественный колледж Уильямспорта на двухгодичную программу с получением степени специалиста в ресторанном и гостиничном менеджменте.

Это было отличным решением. Поскольку я служил в армии, то поступив в колледж, ежемесячно получал ветеранское пособие в размере шестиста долларов. Эту сумму я отсылал домой Карен.

Парни считали, что я спятил, но они-то не были ветеранами и не могли получать пособие. Вдобавок Поли с Джонни Дио заставляли меня учиться. Они хотели, чтобы я стал офтальмологом. Не знаю почему, но именно этого они добивались.

В каждом семестре я брал по шестьдесят часов и учился с упоением. Когда я попал в тюрьму, то был полуграмотным. Я перестал ходить в школу еще ребенком. В тюрьме я научился читать.

После отбоя в девять часов, пока другие парни всю ночь занимались ерудной, я читал. Я прочитывал по две-три книги в неделю. Я не сидел, сложа руки.

Когда я не был в школе, не принимал ставки или тайком не проносил в камеру еду, я строил корты или ухаживал за ними в зоне отдыха. У нас был один прекрасный корт с покрытием из красной глины и один бетонный.

В теннисе я разобрался быстро. До этого я никогда не занимался спортом. Теннис оказался замечательным времяпрепровождением. Поли и другие мафиози старой закалки играли в боччу у стены, но ребята помоложе, вроде Пола Маззеи, Билла Арико, Джимми Дойла и нескольких стрелков из Пурпурной банды Восточного Гарлема вскоре стали исправно заявляться в белых теннисках.

Даже Джонни Дио увлекся. Играть он научился, вот только ракеткой размахивал, как топором.

Еще в начале срока Поли сделал мне небольшую экскурсию по тюрьме и со всеми познакомил.

Спустя три месяца в тюрьме я начал принимать ставки. Одним из моих лучших клиентов стал Хью Аддонизо, бывший мэр Нью-Арка. Человеком он был приятным, а вот игроком - никудышным.

Обычно по субботам он ставил две пачки сигарет и включал в билет целых двадцать игр. Если в программе шла двадцать одна игра, он ставил на двадцать одну. В субботу Хью ставил на университетский футбол, а в воскресенье - на профессионалов.

Спустя некоторое время у меня делали ставки множество парней и даже тюремные охранники. Снаружи мне помогала Карен, улаживая дела. Она принимала деньги за ставки и выплачивала выигрыши.

Заключенные делали ставки или покупали что-то у меня, а их жены или приятели расплачивались снаружи. Так было безопасней, чем держать кучу денег в тюрьме. Не укради их у тебя заключенные, так могли отнять охранники.

Поскольку все знали Карен, у нее никогда не возникало проблем со сбором денег. Я кое-что зарабатывал. Так я убивал время. И это помогало мне держать охранников на мази\".

Спустя два с половиной года Генри перевели на тюремную ферму, в полутора милях от тюремной стены. Генри мечтал попасть на ферму.

Беспорядки в тюремном блоке Льюсбурга, где за три месяца совершили девять убийств, создали очень напряженную ситуацию. Заключенные, включая гангстеров, отказывались покидать камеры и выходить на работу. В самый разгар беспорядков в почетное общежитие зашли охранники и отконвоировали всех гангстеров в одиночки, где те были в безопасности.

Карен подняла письменную кампанию в Федеральное бюро тюрем в Вашингтоне, чтобы добиться перевода Генри на тюремную ферму.

Она писала старшим чиновникам бюро, понимая, что те передадут письма подчиненным. Она знала, что если напрямую обратиться в Льюисбург, то ее письма просто отложат в сторону.

Но если Льюисбург получит письмо касательно Генри из головного офиса в Вашингтоне, то тюремному руководству останется лишь только гадать, уж не заинтересован ли в деле Генри кто-либо из высших полицейских чинов.

Каждый раз, когда Карен заставляла конгрессмена отправить письмо в Федеральное бюро тюрем, то переправляло письмо в Льюисбург, где куратора Генри извещали о запросе конгрессмена.

И никак нельзя было понять, были ли письма конгрессмена обычной рутиной или Генри действительно пользовался расположением политика. Не то чтобы администрация тюрьмы чувствовала себя обязанной закрыть глаза на закон из-за выказанного политиком интереса к Хиллу, но она определено не собиралась игнорировать права Хилла как заключенного.

Карен также просила бизнесменов, адвокатов, священников и родственников писать письма по поводу Генри как конгрессменам, так и в администрацию тюрьмы. Затем она обзванивала адресатов.

Карен не сдавалась. Она хранила всю свою корреспонденцию, отслеживала продвижение благосклонно настроенных бюрократов и не теряла с ними связи, даже когда тех повышали или переводили.

Наконец, благодаря целой серии переводов, последовавших за беспорядками, примерному поведению Генри и письменной кампании, поднятой Карен, Генри перевели на ферму.

Работать на ферме было почти как находиться на свободе. Ферма в двести акров обеспечивала тюрьму молоком. Заключенные, определенные на ферму, пользовались безграничной свободой.

Так, Генри выходил из общежития в пять часов утра и добирался до фермы пешком, на тракторе или на грузовике. Затем Генри и трое других заключенных заводили стадо в шестьдесят пять голов в доильное отделение. После пастеризации они разливали молоко в пятигаллонные пластиковые контейнеры и отправляли его в тюрьму.

Они так же поставляли молоко в Алленвудскую исправительную колонию, федеральную тюрьму общего режима для \"белых воротничков\"[27] в пятнадцати милях от фермы. После семи-восьми часов утра Генри был свободен до четырех часов дня, когда приходилось повторять процесс. В общежитие Генри обычно возвращался лишь для того, чтобы поспать.

\"В первый же день, когда я пришел на ферму и увидел заведующего с программой скачек, я сразу понял, что оказался дома. Парня звали Сойером, и он был заядлым игроком.

Он разводился с женой и каждый вечер ходил на ипподром. Я давал ему деньги, чтобы он делал ставки за меня. Я притворялся, что считаю его отличным знатоком скачек, но парень ничего в них не смыслил.

Я старался постоянно подсовывать ему деньги, чтобы он стал зависим от моей налички, когда будет идти на ипподром. Довольно скоро он начал носить мне бигмаки, жареных кентуккских цыплят, пончики, спиртное. Обходилось это удовольствие в две-три сотни в неделю, но оно того стоило. У меня появилась шестерка.

Я понимал, что могу прилично заработать. На ферме никто за мной особо не присматривал, и я мог пронести все что угодно. В мои обязанности входило проверять проволочное ограждение, для чего мне выдали кусачки и трактор, на котором я объезжал периметр фермы, чтобы убедиться, что коровы не сбежали. Вследствие чего три-четыре часа в день я отсутствовал.

Вечером второго же дня, в среду, я позвонил Карен с телефона на ферме. В ту же субботу я встретился с ней на поле позади пастбища, где мы занялись любовью в первый раз за два с половиной года.

Она принесла с собой одеяло и спортивную сумку, набитую спиртным, итальянскими салями, колбасами, маринованным перцем - в общем, всем тем, что нелегко было достать в самом сердце Пенсильвании. Я протащил все это в тюрьму в пластиковых мешках, спрятав их в контейнерах с молоком, которые мы доставляли в тюрьму на кухню, где у нас были ребята на подхвате.

Уже через неделю парни начали приносить мне таблетки и марихуану. Я работал с колумбийцем из Джексон-Хайтс по кличке Моно Обезьяна. Он привозил травку в небольших пластиковых баллончиках.

Я зарывал молочные контейнеры в лесу и создал тайник. Там у меня хранился целый арсенал спиртного. Пушка. Карен даже иногда приносила травку в своей сумке, когда кончались мои запасы. Попав на ферму, я оказался при делах.

Но при этом я работал по восемнадцать часов в день. Я вставал в четыре часа утра, когда коровы телились, и торчал допоздна, если трубы или резервуары нуждались в прочистке. Я был самым усердным, лучшим работником, что когда-либо был на молочной ферме. Даже охранники это признавали.

Вместе с тем я начал продавать марихуану и таблетки совместно с Полом Маззеи, питтсбургским парнем, мотавшем срок за торговлю марихуаной. У него были хорошие связи, а я проносил товар в тюрьму.

Билл Арико из Лонг-Айлендской группировки также сидел в Льюисбурге за банковское ограбление, и именно он сбывал большую часть товара. Более того, Арико в одночасье превратился в крупнейшего поставщика наркоты в тюрьме. В неделю Билл сбывал почти фунт наркоты.

Он продавал травки на пятьсот-тысячу долларов в неделю. Остальные парни продавали таблетки и ЛСД. Многие из них и сидели за ЛСД. Тюрьма была идеальным рынком. Стоило открыться камерам, как тюрьма превращалась в мечту бизнесмена.

Кокаин я проносил лично. Я никому не доверял кокаин. Я закладывал его в мячики для гандбола, которые заранее разрезал и склеивал скотчем.

Прежде чем перебросить мячи через стену на гандбольную площадку, я звонил администратору больницы, который был наркоманом. Он предупреждал моих разносчиков, чтобы те собрались возле площадки. Наркота была так плотно спрессована, что я мог переправить через стену фунт-другой всего в нескольких мячах.

Единственной преградой оставались боссы. К тому времени Полли уже вышел на свободу, но Джонни Дио по-прежнему сидел в Льюисбурге, и он не хотел, чтобы кто-нибудь из ребят занимался наркотой. Наркота беспокоила его не по моральным соображениям.

Он просто не хотел, чтобы копы сели ему на хвост. Но я нуждался в деньгах. Давай мне Джонни деньги для поддержания семьи, то пожалуйста, никаких проблем. Но Джонни ни цента никому не давал.

Если я хотел поддержать себя и семью из-за решетки, то мне следовало самому зарабатывать, и лучшим способом было продавать наркоту. Однако заниматься этим приходилось тайком. Но все равно огласки не удалось избежать. Один из моих дилеров обычно хранил товар в сейфе кабинета священника, и его поймали.

Джонни Дио использовал это место как свой офис - звонил адвокатам и приятелям - а теперь местечко прикрыли. Джонни рвал и метал. Я попросил Поли переговорить с сыном Дио, чтобы убедить его не убивать меня.

Полли хотел знать, торговал ли я наркотиками. Я солгал. Конечно нет, сказал я ему. Полли мне поверил. А с чего ему было не верить? До того, как я начал торговать наркотой в Льюисбурге, я даже не знал, как косяк забивать.





Глава четырнадцатая



На протяжении двух лет Карен навещала Генри раз в неделю. Однако на третий год свои посещения она сократила до двух-трех в месяц. Генри дали менее изнурительную работу на ферме, а для детей тяжелая шестичасовая поездка оказалась невыносимой.

Каждый раз, когда они посещали тюрьму, Джуди начинали мучить рези в желудке, и долгое время ни Карен, ни ее доктор не могли установить причину болей.

Лишь только через два года, когда Джуди исполнилось одиннадцать, она призналась, что тюремный туалет для посетителей оказался столь грязным, что она не могла им пользоваться во время длительных десяти-двенадцатичасовых посещений.

Рут, которой на то время исполнилось девять лет, помнила только долгие часы невыносимой скуки, пока ее родители и их приятели, болтая, ели за длинными столами в большой, голой и холодной комнате. Карен приносила небольшие игрушки, раскраски и мелки для детей, но помимо этого им почти нечем было заняться.

В тюрьме не было детского уголка, хотя десятки подростков заявлялись на выходные, чтобы повидать отцов. Спустя пару часов Джуди с Рут так отчаянно приедались их занятия, что Карен позволяла им скормить кучу двадцатипятицентовых монеток непомерно дорогим торговым автоматам, невзирая на то, что денег всегда не хватало.



***



Карен: Когда Генри впервые ушел, деньги невероятным образом иссякли. Я работала зубным техником на неполную ставку. Я научилась стричь и ухаживать за собаками по той причине, что при этом могла находиться дома и приглядывать за детьми.

Деньги, которые задолжали нам приятели Генри еще со \"Сьюита\", так и не заплатили. Большинство этих парней сидели на мели, пока не срывали куш, но и тогда ты глазом не успевал моргнуть, как они его спускали.

Еще был один букмекер, который сделал целое состояние, работая в \"Сьюите\". Генри все для него делал. Жена и дети парня жили во Флориде, и он содержал десять любовниц в Нью-Йорке.

Моя подруга намекнула, что он смог бы подбросить немного деньжат для меня и детей теперь, когда Генри нет с нами. Он же предложил мне с детьми пойти и усесться в полицейском участке, до тех пор пока копы не назначат мне пособие.

Таков был менталитет этих людей. Я продала часть вещей, которые мы украли из \"Сьюита\", Джерри Асаро, важной шишке. Он был другом Генри и состоял в семье Боннано.

Денег я от него так и не дождалась. Он забрал товар и не заплатил ни цента. Я читала о том, что эти парни заботятся друг о друге, когда попадают в тюрьму, но на деле этого не замечала. Они не станут помогать, если не обязаны. При том, что я осознавала себя частью семьи - а мы ею и были - деньги ниоткуда не поступали. Спустя некоторое время Генри пришлось зарабатывать деньги в тюрьме.

Проживание в тюрьме обходилось ему в пятьсот долларов в неделю. Он нуждался в деньгах для охранников, особой еды и привилегий.

Каждый месяц он отсылал мне чек управления по делам ветеранов на шестьсот семьдесят три доллара, которые получал за посещение школы. А уже позже присылал мне немного денег, после того как начал тайком торговать в тюрьме. Но деньги эти давались нелегко, к тому же мы оба рисковали.

Первые два года мы жили с детьми на Вэлли-Стрим, но всегда находились в доме моих родителей. Там мы обычно ужинали, а Генри каждую ночь звонил по междугороднему, чтобы поговорить с девочками.

Девочки знали, что он сидит в тюрьме. Сначала мы им сказали только то, что он преступил закон. Я сказала, что Генри никому не причинял зла, но ему не повезло, и его поймали.

Им тогда исполнилось восемь и девять лет, так что я сказала, что Генри поймали за игру в карты. Девочки знали, что играть в карты плохо.

Даже позже, когда девочки повзрослели, им и в голову не приходила мысль, что Генри и его приятели - гангстеры. Им ничего не говорили. Они просто принимали то, что делали отец и его друзья.

Я не знаю наверняка, что было им известно в детстве, но уверена, что они не считали дядю Джимми или дядю Поли рэкетирами. Они видели в Джимми и Поли щедрых дядек. Они ведь встречались с ними лишь по радостным событиям - на вечеринках или свадьбах, на днях рождения - и те неизменно приходили с множеством подарков.

Они знали, что отец и его друзья играли в азартные игры, что запрещалось законом. Знали и то, что в доме хранились краденые вещи, но насколько им было известно, у всех знакомых в доме хранились краденые вещи.

Но несмотря на это, они понимали, что Генри совершает что-то противозаконное. Генри никогда с гордостью не рассказывал о своих делах. Никогда не хвастался своими поступками, в отличие от Джимми, который говорил при детях.

Помню, как однажды Рут вернулась от Джимми, где смотрела телевизор с Джесси, младшим сыном Джимми. Она рассказала, что Джесси, которого Джимми назвал в честь Джесси Джеймса, хвалил воров и ругал полицейских из телевизионной программы. Рут не смогла этого перенести. По крайней мере, мои дети, став взрослыми, не станут поощрять преступников.

Моя мать внешне спокойно приняла заключение Генри, но она никак не могла понять, отчего мне постоянно приходилось его навещать. Она считала, что я рехнулась. Она видела, как тщательно я готовилась к своим поездкам.

Она видела, как я покупаю всевозможные продукты, мыло, бритвы, кремы для бритья, одеколон и сигареты. Для нее поездки не имели смысла. Но она, конечно, не знала, что я помогаю Генри проносить в тюрьму товар, чтобы он мог заработать немного деньжат.

Поначалу я чертовски нервничала, но Генри детально разъяснил, как следует себя вести. Он сказал, что все жены проносят передачи.

Начала я с передач с оливковым маслом, импортными сухими колбасами и салями, сигаретами, бренди и скотчем, но вскоре я уже проносила небольшие пакетики с марихуаной, гашишем, кокаином, амфетаминами и метаквалоном. Генри договорился, чтобы поставщики приносили товар нам на дом.

Чтобы пройти тюремную проверку, я зашивала еду в мешки и привязывала их к телу. Охранники обыскивали наши сумки и заставляли проходить через металлоискатели, пытаясь найти оружие или ножи, но этим и ограничивались.

Если только не заворачивать еду в фольгу, то можно было пронести целый супермаркет под пальто. Я надевала дождевик, под которым с головы до пят была увешана сэндвичами и салями.

Бутылки бренди и виски я прятала в паре больших и широких сапог, которые купила специально для того, чтобы пройти мимо охраны. Я купила гигантский лифчик пятого размера и пару подвязок, чтобы пронести наркотики и таблетки.

Я входила в комнату посещений неуклюжая, как железный дровосек, но охранники не обращали внимания. Я отправлялась прямиком в дамский туалет, снимала с себя все и приносила на один из длинных столов, где меня поджидали Генри с девочками.

Нам не разрешалось проносить съестное в комнату посещений, но каждый стол ломился от домашней еды. Стоило пронести еду в тюрьму, как уже не возникало никаких проблем.

Охранники нас не беспокоили. Это походило на детскую игру. Когда я увидела, как обстоят дела, то поняла, что мне не придется сильно беспокоиться о том, что я могу попасться. Генри рассказал, что большинство охранников в комнате посещений состояли на \"зарплате\". Каждый получал по пятьдесят долларов в дни посещений, чтобы просто смотреть в другую сторону.

Однако большинство жен нервничало. Одна женщина так боялась тайком пронести передачу, что натурально тряслась. Мне пришлось сделать это вместо нее. Она осталась снаружи с детьми, а я пронесла её передачу.

Я подложила её вещи к моим и вошла внутрь. Женщина едва не расплакалась, опасаясь, что меня поймают. Когда я вошла, то посмотрела, что же она принесла. Я не могла поверить своим глазам. Пакетик женьшеневого чая, баночка с кремом для бритья и лосьон после бритья. И из-за этого она тряслась.

Я приезжала в тюрьму к восьми часам утра. Я будила девочек в три утра, собирала их кукол, одеяла, подушки, лекарства и ехала шесть часов по шоссе.

Я старалась прибыть в Льюисбург как можно раньше, чтобы после долгой поездки провести все десять часов с Генри до того, как вернусь домой. Но как бы рано я ни приезжала, десятки жен и детей уже выстраивались передо мной в очереди. Дни посещений походили на огромные семейные пикники.

Жены наряжали детей и приносили еду вместе с семейными альбомами для мужей. Вокруг нас разгуливало двое заключенных с полароидами в руках - один из них был военным, шпионившим на русских, а второй - грабителем банков - и брали они по два доллара за фотографию.

Наконец, в декабре 1976-го года, спустя немногим более двух лет, Генри перевели на ферму. Это было словно манной небесной. Так стало проще тайком проносить большее количество товара.

Поскольку он с утра до ночи работал на ферме, то мог свободно передвигаться за пределами тюрьмы почти безо всякого надзора.

Генри обычно говорил, что ему необходимо проверить проволочное ограждение и встречал меня на задворках фермы. Тогда-то я и начала набивать спортивные сумки едой, спиртным и наркотиками.

Одна из жен, чьи мужья сидели с Генри, высаживала меня с двумя сумками у обочины узкой грязной дороги. Сумки надо было брать черные, поскольку один из охранников жил неподалеку и имел обыкновение смотреть из окна в бинокль.

Когда меня высадили в первый раз, я страшно нервничала. Я осталась одна посреди темной проселочной дороги. Я прождала в темноте пять минут, но они показались мне вечностью. Я не зги не видела.

Затем меня кто-то внезапно схватил за руку. Думаю, я до небес чуть не подскочила. Это оказался Генри. Он был одет во все темное. Он схватил сумки и одну за другой передал второму парню.

Затем он взял меня за руку, и мы направились в лес. С собой у него была бутылка вина и одеяло. Было страшно. Поначалу я нервничала, но вскоре успокоилась. Я не занималась с ним любовью два с половиной года.



***



На первых порах в Льюисбурге Генри порядком злился на Карен. Она приходила в дни посещений вместе с детьми и ворчала о деньгах.

Она твердила о том, что множество парней не платят по старым счетам \"Сьюита\". Карен жаловалась, что друзья ссылаются на бедность, а разъезжают на новеньких машинах, в то время как ей приходится стричь по вечерам пуделей.

Насколько Генри мог понять, Карен не постигала факта, что когда гангстер отправлялся в тюрьму, он переставал зарабатывать. Все ставки и долги списывались.

Неважно о чем говорили в фильмах, друзья гангстеров, бывшие партнеры, должники и бывшие жертвы жаловались, лгали, уворачивались и прятались, но не платили по долгам парню за решеткой, а тем более его жене. Если хочешь выжить в тюрьме, следует научиться зарабатывать за решеткой.

В течение двух лет Генри зарабатывал от тысячи до полутора тысяч долларов в месяц с продаж спиртного и марихуаны, которые тайком проносила Карен.

Когда Генри наконец получил свою работу на льюисбургской ферме, его контрабандные операции (которые помимо Карен уже включали в себя нескольких охранников) существенно разрослись. Теперь он мог встречать Карен с ее сумками, полными спиртного и наркотиков, у проселочной дороги пару раз в месяц.

Но это вовсе не значило, что Генри начал сколачивать приличное состояние. У заключенных вроде Генри заработанные в тюрьме деньги долго не задерживались.

Почти вся прибыль Генри шла к Карен, охранникам и руководству тюрьмы, которое позволяло ему вести дела. В обмен на взятки Генри был защищен от привычных опасностей тюрьмы, и ему позволялось сохранять свое относительно комфортное пребывание в тюрьме.

Генри почти не приходилось жаловаться на плохое обращение. Он не был ограничен стенами тюрьмы, сам выбирал своих сокамерников в общежитии, его питание намного превосходило тюремную еду, он неограниченно мог пользоваться кабинетом и телефоном заведующего фермой, а весной и летом надзор за Генри был столь минимален, что он мог сводить Карен на пикник в лес.

Как-то раз Карен с Генри даже обожглись о ядовитый плющ. Иногда, когда Генри удавалось на время выскользнуть, они сбегали на несколько часов в ближайший \"Холлидэй-Инн\". Но Генри по-прежнему находился в тюрьме строгого режима, и все шло к тому, что он будет вынужден провести в ней как минимум два с половиной года, до июня 1978-го, когда, наконец, получит право на досрочное освобождение.

Генри провел на ферме ровно восемь месяцев, прежде чем впервые понял, что сможет выбраться из Льюисбурга законным путем.

В августе 1977 года Генри прознал, что Дж. Гордон Лидди, арестованный участник Уотергейтского скандала [28], который содержался в пятнадцати милях от Льюисбурга в Алленвудской исправительной колонии общего режима, объявил голодовку. Поначалу это был всего лишь слух; Генри узнал об этом от водителей, доставлявших молоко из Льюисбурга в Алленвуд.

Оказалось, что Лидди удалось уговорить шестьдесят \"белых воротничков\" и коррумпированных политиков последовать его примеру. Генри также узнал, что спустя пару дней после этого недоразумения Федеральное бюро тюрем решило перевести Лидди вместе с шестьюдесятью участниками голодовки.

\"Стоило мне прознать про возможные переводы, как я незамедлительно взялся за дело. Я понимал, что если из Алленвуда собираются перевести шестьдесят человек, то в колонии окажется шестьдесят свободных камер.

Я хотел любыми средствами попасть в одну из этих камер. Для меня Алленвуд в сравнении с Льюисбургом, где я себя и так неплохо чувствовал, будет почти свободой.

Я связался с Карен и наказал ей незамедлительно начать обзванивать знакомых в Федеральном бюро тюрем. Я сказал ей:
- Не пиши письма, звони!
Я наказал ей связаться с Микки Бёрк, чтобы та попыталась перевести сидевшего в Атланте Джимми в Алленвуд.

Попади мы в Алленвуд, считай, мы там как у себя дома. В системе Федерального бюро тюрем Алленвуд считался загородным клубом. Никаких стен. Никаких камер. Как летний лагерь для нашкодивших взрослых. Там были теннисные корты, тренажерный зал, беговые дорожки, поле для гольфа с девятью лунками, и, конечно, что слаще всего, крайне либеральные и облегченные реабилитационные программы.

Как я и подозревал, спустя неделю после начала голодовки в Федеральном бюро тюрем решили, что уже по горло сыты мистером Лидди и его дерьмом.

Они загрузили шесть автобусов парнями, объявившими голодовку, мистера Дж. Гордона Лидди в первую очередь, и отправили сорок из них в Льюисбург, а еще двадцать тупых ублюдков в Атланту, где мусульмане и арийское братство [29] резали друг друга из-за пончиков.

Через несколько дней администрация начала переправлять заключенных из Льюисбурга в Алледвуд, но моего имени не оказалось в списке. Когда я справился в администрации, мне сказали, что я не попал в список по причине того, что мое дело помечено грифом \"Организованная Преступность\".

Кто-то сказал, что это из-за того, что я повредил запястье, играя в софтбол, а в Алленвуде не хотят принимать травмированных. Это бесило. Я считал, что все устроил, а они тут переводят других, а не меня. Карен звонила в Вашингтон, должно быть, раз двадцать. Все напрасно.

Наконец, я отправился к секретарше моего исправительного офицера. Она сочувствовала мне. Я всегда был с ней обходителен, несмотря на ее уродство. Она часто наблюдала, как я играю в теннис. Я шутил с ней. Готовил для нее. Покупал ей цветы.

А теперь я был в отчаянии. Я умолял. Она понимала, чего я добиваюсь, и думаю, годы сердечного отношения окупились.

Однажды, когда ушел начальник тюрьмы, пока администрация готовилась к переводу последней партии заключенных, я решил сделать очередную попытку добиться перевода. Девушка выглядела очень печальной. 
- Пожалуйста, не говори ничего, - произнесла она и убрала одного бедолагу из списка, взамен включив туда другого бедолагу. Меня.

Я не мог поверить своим глазам. Спустя пару дней я уже был в Алленвуде. Это был совершенно иной мир. Словно я попал в мотель. Там находились пять больших общежитий с сотней заключенных в каждом, где у всех была своя отдельная спальня.

Здание администрации, столовая, комнаты для посещений находились у подножия холма, и за исключением двух перекличек в день - первой в семь часов утра, когда мы вставали на завтрак, и второй в половине пятого дня - вся система была построена на взаимном доверии.

Спустя неделю моего там пребывания, я в одиночку отправился больницу, расположенную в центре города, чтобы проверить ушибленное запястье. Никаких охранников. Никакого наблюдения. Ничего.

В колонии подобрался приятный контингент. Парни руководили своими делами прямо из общежития.

В каждом общежитии рядом с телевизионными комнатами находились комнаты с телефонами, и можно было наблюдать, как парни целыми днями висят на телефоне, заключая сделки. Вместе с нами мотали срок четверо биржевых махинаторов, чьи жены заявлялись каждый день.

Количество свиданий в Алленвуде не было ограничено, и некоторые из парней торчали в комнатах для посещений с девяти утра до девяти вечера. Жены биржевых маклеров прибывали в лимузинах, а их служанки готовили филе или стейк прямо там же, на кухне. На выходные приходили посетители с детьми и няньками, и в колонии даже был свой детский уголок, где дети могли играть и отдыхать.

Когда я прибыл в Алленвуд, там меня встретило множество евреев. От Федерального бюро тюрем они получили право держать отдельную, кошерную кухню.

Я немедленно вызвался на работу в кошерной кухне. Я хотел с самого же начала показать себя набожным человеком, что позволило бы мне получить право на религиозные отпуска, по семь дней дома каждые три месяца.

Вскоре я разузнал, как выбираться домой еще чаще. Карен поддерживала связь со знакомым раввином, который писал в Алленвуд, испрашивая для меня разрешения покидать колонию на три дня для религиозного наставления.

Руководство тюрьмы всегда благоговело перед запросами священников. Именно таким образом мы получили в Алленвуде вторую кухню, а чернокожие заключенные смогли поддерживать исламский пост и молитвенные дни.

Стоило мне добиться религиозных отпусков по выходным, как все остальное устраивал местный раввин.

Он был пройдохой. Работал с заключенными Алленвуда уже пару лет, и у него ты мог купить себе любое предписание. В Алленвуде находился с десяток парней, которые проходили по его программе, состоящей в том, что он отводил их на молитвенные собрания в местный мотель, где они получали религиозные наставления и отдыхали.

Я понимал, что за разумную цену раввин мог устроить и что получше. Спустя пару недель я устроил все так, что по утрам в пятницу он сажал меня в свой девяносто восьмой олдсмобиль, и мы, как угорелые, мчались в Атлантик-сити, где я встречался с Карен и ребятами, и все выходные мы проводили в играх и застольях.

Раввин брал штуку за выходные, и мне приходилось оплачивать его проживание в гостинице. Он так старался угодить, что спустя пару поездок я включил в религиозные выходные Джимми.

После того как Джимми перевели в Алленвуд, я нечасто с ним виделся. Бёрка определили в другое общежитие и к тому же включили в бригаду смотрителей газона. Но я подключил его к религиозной программе, и когда наступала пятница, мы мчались в Атлантик-сити, где все было, как в старые добрые времена.

Я также вошел в программу местной Молодежной Торговой Палаты, поскольку нас вывозили в пятидневный отпуск каждый месяц. К тому же в одно из воскресений месяца для нас читали лекции в местном отеле, где обучали тому, как вновь открыть бизнес.

Большинство из руководителей палаты были людьми с добрыми побуждениями и искренними, но были и иные, и у меня ушло немного времени, чтобы выяснить, кто готов за пару сотен долларов отвернуться в сторону.

Вскоре я подписался на все программы. В один месяц мне удалось собрать столько отпусков, выходных и религиозных дней, что колония даже задолжала мне один день.

Если мне требовалось забрать таблетки или наркотики, то я всегда мог заплатить одному из охранников пятьдесят долларов, и он выводил меня из колонии после своей смены и переклички в половине пятого, а затем приводил обратно, когда возвращался на работу к утренней перекличке. Никто не задавал лишних вопросов.

Охранникам не приходилось подписывать никакие бумаги. Таким образом, некоторые из них просто срубали немного левых деньжат, и никто не собирался об этом докладывать. Обычно я наказывал Карен снять номер в одном из близлежащих мотелей. Мне нравились мотели с внутренним бассейном.

В длительные пятидневные отпуска я просто ехал домой. А почему бы нет? Карен или кто-то из парней встречали меня в одном из мотелей, где Торговая Палата проводила свои семинары, а мой руководитель лишь делал мне ручкой на прощание.

Через несколько часов я уже был дома. Спустя некоторое время я стал так часто наведываться домой, что большинство соседей верили, будто меня отпустили на год раньше\".

12-го июля 1978-го года Генри Хилла досрочно освободили за примерное поведение. Согласно докладу Федерального бюро тюрем, поведение Генри Хилла характеризовалось как идеальное.

Генри принимал участие в воспитательных и образовательных программах. В течение всего срока он отличался безукоризненным поведением. Он превосходно вписался в исправительную программу и принимал участие в общественных работах и религиозных программах, созданных с целью помочь сокамерникам.

Во время бесед с тюремным персоналом, социальными работниками и психологами Генри вел себя обходительно и всегда был готов сотрудничать. Он казался зрелым и уверенным в себе человеком. У него были крепкие семейные узы, и по выходу из тюрьмы ему гарантировали работу с окладом в двести двадцать пять долларов в неделю в качестве менеджера лонг-айлендской компании неподалеку от его дома.

Конечно, тюремная администрация и понятия не имела, как умело Генри манипулировал и эксплуатировал их систему. Как и не знала того, что его новое место трудоустройства не требовало выхода на работу, а предоставил его Поли Варио.