Даже будь я ревнивицей, я не стала бы беспокоиться по поводу того, что какая-то женщина флиртует с моим мужем. Вернувшись из армии и устроившись на работу в бар, Кейт принялся ухлестывать за всеми подряд. Он готов был переспать с любой девушкой, удостоившей его хотя бы взглядом, и нисколько не стеснялся этого.
В те годы он напоминал диабетика, которого впустили в кондитерскую. И этот диабетик ни в чем себя не ограничивал. Он пробовал, поедал — вернее, сжирал — любое пирожное, которое мог найти. Но к тому моменту, как Кейт решил пойти на наше первое свидание, он вдосталь наелся «сладенького». Теперь ему хотелось здоровой домашней пищи, а не сладких конфеток. Кейт готов был остепениться, найти себе жену и завести детей. И хотя я не готова была к таким переменам в своей жизни, Кейт сразу сказал, что дождется того дня, когда это время наступит. Мы часто расходились, и в эти периоды я думала, что Кейт вновь вернется к прежнему распутству, но почему-то он так не поступал. И он не станет флиртовать со всеми этими влюбленными в него дамочками. Ему просто наскучило «сладкое».
— Вы только что вернулись со смены? — спрашивает его Мелисса.
— Ага, — смущенно бормочет Кейт.
Он не говорит о своей работе — даже со мной. Я знаю, что мой муж работает в полиции. Я знаю, что иногда он надевает форму и ходит в патруль, но это случается редко. Раз в год я надеваю вечернее платье и иду с Кейтом на празднование Дня полиции — в Лондоне по этому случаю устраивают бал. Но я не знаю, в каком Кейт чине. Я даже не знаю, в чем состоят его повседневные обязанности. Выходя из офиса полиции, он оставляет работу за закрытой дверью и отказывается нести груз увиденного домой (из-за всей этой секретности Лео и считает его шпионом).
— Как вы думаете, Лео захочет стать полицейским, когда вырастет? — спрашивает Мелисса. — Захочет быть похожим на своего папу?
Кейт озадаченно молчит.
— Лео — мой приемный сын, вам ведь это известно, правда? — обеспокоенно спрашивает он. — Иногда он ведет себя так же, как и я, но он не похож на меня. Это генетика. — Кейт переводит взгляд на меня. — Я прав, верно, Звездочка? Лео на меня совершенно не похож, да?
— Кроме твоей одержимости игровой приставкой и любви к сортирному юмору… Нет, Лео на тебя не похож. — Я не свожу с сына глаз.
— Он больше похож на тебя. И на твоего папу, верно? — не унимается Кейт.
«Он похож на своего отца», — думаю я.
— Наверное.
— Нова никогда бы не вступила в армию. И не пошла бы работать в полицию. Ее папа, я полагаю, тоже. Так что я сомневаюсь в том, что Лео поступит в полицию. Он на меня не похож.
У моего мужа много прекрасных качеств — он надежный, романтичный, обладает житейской смекалкой. Но вот тактичным его не назовешь. Он явно не обращает внимания на смущение Мелиссы, в то время как бедняжка готова сквозь землю провалиться от стыда.
Если вначале эта медсестричка раздражала меня, то теперь мне ее даже немного жаль. Я знаю, что будет дальше. Ее ждет увлекательнейшая лекция о людях, которые считают своим долгом служить стране и обществу, в отличие от тех, кто занимает подобные должности по принуждению. Я слышала эту теорию уже множество раз, но в этом и состоит недостаток жизни с прекрасным принцем. Он не может смотреть мелодрамы без саркастичных замечаний о распущенности молодого поколения; у него столь обостренное чувство справедливости, что он не может расслабиться, даже валяясь на диване перед телевизором; он не верит в эзотерику и втайне уверен в том, что всей работой по дому должна заниматься я, ведь я женщина. Хотя Мелисса и флиртовала с Кейтом в моем присутствии, я решаю спасти ее. Никто не должен выслушивать эту лекцию о служении отечеству, если после лекции им не полагается секс.
— Спасибо, что посидели с Лео, Мелисса, — вмешиваюсь я. — Мы дальше сами справимся.
— Да-да, всего доброго. — Она поспешно выбегает из палаты.
Кейт садится на стул справа от Лео. Мы всегда сидим на своих местах, даже когда другого в комнате нет. Я не села бы на место Кейта, как не стала бы спать на его стороне кровати. Поступая так, ты словно переходишь невидимую черту, нарушаешь чье-то личное пространство.
— Лео похож на него? — спрашивает Кейт, поворачиваясь ко мне. — Похож на своего отца?
Раньше он никогда не спрашивал об этом. Мы никогда не говорим об отце Лео. Когда мы сошлись в последний раз после пятилетнего разрыва, я сказала Кейту, что у меня есть сын и ему четыре года. Кейт, конечно, понял, чей это ребенок. Из-за этого он и оставил меня. Когда я рассказала ему, что собираюсь сделать, Кейт бросил меня. Он не мог понять моего решения, не мог наблюдать, как я вынашиваю ребенка для посторонних людей. И тогда Кейт ушел.
— Да, — отвечаю я. — Наверное, похож.
Он никогда не спрашивал меня, как получилось, что ребенок остался у меня. Наверное, он полагал, что это было мое решение, что я одумалась и поняла, что не смогу жить без моего малыша. Кейт вообще подозревал, что к такому решению приходит любая суррогатная мать. Вина и чувство утраты столь невыносимы, что женщина отказывается отдать ребенка.
Я не стала рассказывать ему о том, что произошло на самом деле.
— Думаю, это хорошо, — пожимает плечами Кейт. — Хорошо, что Лео на него похож. Он неплохой человек.
Я киваю. «Ты ошибаешься. Ты просто не знаешь, что он сделал».
Они готовы к запуску.
Он сидел на своем месте, откуда все-все было видно. Субмарина двигалась вперед. Три… два… один! Подлодку накрыло волной. Вода была повсюду: сверху, снизу, вокруг.
Они были под водой. И радовались этому.
ПЛЮХ! Огромная волна ударила в субмарину, и капитан Лео подпрыгнул. Мамочка рассмеялась.
— Вперед! — крикнул капитан Лео, когда волна вновь накрыла их белой пеной.
— Есть, капитан! Полный вперед!
— Погружаемся! Погружаемся! Нам нужно уйти под воду!
— Не могу изменить законы физики, капитан!
— Можешь! Погружаемся!
— Ладно, — согласилась мама. — Три… два… один!
Они закричали, когда их накрыло очередной волной. А потом рассмеялись. И закричали. И рассмеялись. И закричали. Даже когда они уже выбрались из воды и уселись сохнуть на солнышке, они продолжали радостно визжать. И смеяться. Они высвободились. Субмарина ехала по суше. На колесиках. А потом Лео перестал быть капитаном. А мамочка перестала говорить глупым голосом.
— Можем сделать так еще раз? — спросил он.
— Нет, малыш. Мы придем сюда через неделю.
— Ну ладно, — сказал Лео, глядя на людей, которые тоже, наверное, хотели поиграть в субмарину.
Вот только у них не было такой субмарины, как у мамочки. И не было такого замечательного капитана.
Лео в возрасте четырех лет
Часть 2
Глава 6
Терпеть не могу оставлять его одного. Каждый вечер, когда Кейту удается убедить меня пойти домой и выспаться, я склоняюсь над Лео, желаю ему приятных снов и напряженно вглядываюсь в его лицо, думая, не задержаться ли мне подольше. Но мне нужно сидеть с ним днем, а спать каждую ночь на диванчике в палате не представляется возможным. Вечером, целуя Лео, я мечтаю о том, чтобы он поскорее проснулся. Затем я выхожу из больницы, и боль в моей груди становится сильнее. Только Лео может снять эту боль.
Я сижу в машине в темном безлюдном парке. Кейт задушил бы меня собственными руками, узнай он, что я не проверяю, пуста ли машина, прежде чем шлепнуться на сиденье. Ключи лежат у меня на коленях, я не вставляю их в замок зажигания. Я опускаю голову на руль.
Мне хочется позвонить ему.
Взять телефон и позвонить ему.
Наверное, он уже спит.
Наверное, он не один.
Наверное, он не возьмет трубку.
Но мне хочется позвонить ему.
Хочется услышать его голос, хочется вернуться в наш заветный мирок, где для меня находилось место, где он говорил со мной, где самые странные вещи переставали казаться такими уж бессмысленными.
Даже теперь, после всего, что случилось, мне хочется позвонить ему. Сказать, что произошло, рассказать ему о снах. Мне хочется, чтобы он пришел и спас меня. Даже теперь, после всего… Мэл, отец Лео, — единственный человек, рядом с которым мне хочется быть. Вообще-то я должна была бы ненавидеть его. Но я скучаю по Мэлу. И иногда ненавижу себя за это.
Сегодня папа Мальволио возвращается домой. По-настоящему.
Мама сказала, что он работал далеко-далеко от дома, и поэтому мы его никогда не видели. У мамы Мальволио, тети Мер, много его фотографий, и мы часто рассматривали их. Когда Мальволио хмурился, он становился похож на своего папу. Мама говорила, что папа Мальволио видел нас, когда мы только родились. Он пришел в больницу посмотреть на нас. Есть фотография, на которой папа Мальволио держит сына на руках и смотрит на него, вместо того чтобы смотреть в объектив. За его спиной стоял какой-то дяденька в шляпе и одежде, похожей на форму полицейского. У него был очень сердитый вид. И пышные усы. Когда я спросила, кто это, тетя Мер начала плакать, а мамочка сказала, что это друг дяди Виктора. Я не поняла, почему тетя Мер расплакалась, но, думаю, она расстроилась из-за того, что у дяди Виктора были друзья кроме нее. Мама сказала, что прошло пять лет с тех пор, как папа Мальволио видел нас.
Мне разрешили надеть воскресное платье, красное с белым воротником и пуговицами на спине. На мне были белые носки, они все время сползали, и мамочка говорила мне, чтобы я их подтянула, но я же не виновата, что они сползают, верно? А еще на мне были мои любимые воскресные туфли. Такие черные, блестящие. Мама заплела мне четыре косички — это моя любимая прическа. И сказала мне не шалить. Наверное, дяде Виктору не нравятся дети, которые шалят.
Корделии всего два годика, но на ней было такое же платье, как и у меня, только синее. Она сидела на полу у стола, который мы перенесли в центр гостиной. Корделия играла с любимой машинкой Мальволио. Он был не против. Он разрешал Корделии брать все его игрушки, говоря, что она еще маленькая, а значит, ей все можно.
— Не ма-енькая! — возмущалась Корделия. — Ба-шая!
На Мальволио тоже был его воскресный наряд — синий костюм, белая рубашка, красный галстук, похожий на два сшитых вместе треугольника. Мама сказала, что он «об-во-о-жительный». Вот что она сказала. «Обво-ожительный мужчина». Тетя Мер чем-то помазала его волосы и зачесала так, чтобы его прическа была похожа на папину.
Мама, папа и тетя Мер тоже надели воскресную одежду. И мамочка приготовила много-много еды для дяди Виктора. Я ей помогала. Я положила изюм в миску, чтобы мама могла сделать большие-большие, большущие булочки. И добавила ко-ицу в торт. Это мамин секрет. Она рассказала мне секрет, вот так-то! Всю еду расставили на большом столе в гостиной, и мама накахмалила белую скатерть. Нам не разрешали ничего брать со стола, даже вишенки. Мы ждали, когда же папа Мальволио придет домой. Я не знала, когда это случится, но мама и папа все время переглядывались. Наверное, они волновались за него. Может, он пропустил автобус. Иногда у папы ломалась машина, и ему приходилось ехать на автобусе. Он злился, если опаздывал на автобус, потому что тогда он опаздывал на работу.
Мальволио сидел рядом со своей мамой, и она все время целовала его ладонь, приговаривая: «Сыночек мой». Тетя Мер выглядывала в окно. Вдруг дядя Виктор уже идет по дорожке?
А вот я смотрела на бутерброды. Мне так хотелось съесть парочку. Мама намазала их паштетом. Я люблю паштет. И мне так хотелось есть.
Я придвинулась поближе к столу. Можно откусить немного и положить бутерброд обратно. Мама, папа и тетя Мер не заметят.
Я становлюсь рядом со столом и медленно кладу ладонь рядом с бутербродами. Съем кусочек. Только кусочек! Мой рот наполняется слюной.
Я стаскиваю бутерброд с блюда и осторожно подношу ко рту. Только кусочек. Потом я положу его на место. Только кусочек! Я облизываюсь.
— Нова! — рявкнула мама. — Что ты творишь?!
Я так испугалась, что уронила бутерброд. Мои глаза расширились от ужаса. Мама нахмурилась. Ох, у меня неприятности! Наверное, теперь меня отправят домой и уложат спать. Или поставят в угол. Папа тоже нахмурился. Тетя Мер смотрела на меня. Но она не хмурилась.
Мальволио испуганно повернулся ко мне. Он понимал, что у меня неприятности. Но я же не виновата! Просто есть хочется.
Входная дверь громко хлопнула. Все повернулись к ней. На пороге стоял дядя Виктор. Он был такой высокий. Выше папы. Но он не был похож на человека на фотографиях. Такой худой! «Худой как щепка», — сказала бы мама. Высокий и худой как щепка. Много морщинок на лице. И борода. Темная, густая борода на щеках, на подбородке. И прическа у него была не такая, как сейчас у Мальволио. У него была прическа, как у Мальволио бывает в будние дни. Волосы торчком. «Его словно протащили через куст задом наперед», — говорила мама, вычесывая веточки и листики из шевелюры Мальволио.
Дядя Виктор посмотрел на меня. Я улыбнулась и помахала рукой.
Он посмотрел на маму.
Посмотрел на папу.
Посмотрел на Корделию — чуть дольше, потому что раньше он ее не видел.
Долго смотрел на Мальволио.
Папа обычно так смотрел на лотерейные билеты. Он говорил, что если бы записал цифры правильно, то выиграл бы десять фунтов. Папа счастливо улыбался, но только он не знал, правильно ли записал цифры. А дяденька по телевизору произнес эти цифры, вот.
Так дядя Виктор смотрел на Мальволио. Как будто он был счастлив, но еще не знал, можно ли ему быть счастливым.
— Мне нужно в душ, — сказал дядя Виктор и пошел к лестнице.
Все молчали, пока дядя Виктор купался. В комнате было очень-очень тихо.
А потом он спустился. Дядя переоделся, и теперь на нем был толстый синий свитер, и дядя Виктор заправил его в брюки. Такие брюки мужчины обычно надевают, когда идут в церковь. Не знаю, ходил ли дядя Виктор когда-нибудь в церковь. Волосы у него были точь-в-точь как на той фотографии, а бороду он сбрил. Сейчас он был похож на того дяденьку на фотографии, только он был старше. И худой как щепка.
— Может, сходим в пивную, Фрэнк? — спросил у папы дядя Виктор.
Теперь он уже не смотрел на нас. Только на папу. Папа посмотрел на маму, потом на тетю Мер. Папа никогда не ходил в пивную. Ребята в школе говорили, что их папы ходят в пивные. Я как-то спросила у мамы, почему папа не ходит в пивную, и мама сказала, что такие люди, как мой папа, туда не ходят. Им не место в пабе.
— Ладно, — сказал папа. — Только заскочу домой и возьму кошелек.
Папа попрощался с нами. А дядя Виктор молчал.
Как только за ними закрылась дверь, тетя Мер начала плакать. Очень-очень громко. Она вскочила с дивана, выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице, захлебываясь слезами. Она плакала, и плакала, и плакала.
— Нужно подождать немного. — Мама пошла за тетей Мер. — Это все внове для него.
Мальволио сидел на диване, болтая ногами и глядя на ковер. Я подошла к нему, села рядом и тоже принялась болтать ногами, пока мы не начали двигаться в такт.
— Я не понравился папе.
Да, он не понравился своему папе. Мой папа никогда так не смотрел на Мальволио или Корделию. И не уходил от них пить пиво. Папа нас любил.
— Нужно подождать немного, — сказала я. — Это все внове для него.
— Я хотел, чтобы папа стал моим лучшим другом, когда вернется домой. Ты моя самая-самая лучшая подруга. И Корделия. Я хотел, чтобы папа тоже стал моим лучшим другом.
Я потрепала Мальволио по плечу. Так нужно поступать, когда кто-то плачет. Я видела, что мама трепала по плечу тетю Мер, когда та плакала. И папа трепал по плечу маму, когда она плакала. Мальволио сейчас расплачется, поэтому нужно потрепать его по плечу.
— Здо-ово! — крикнула Корделия.
Ох, у меня неприятности! Корделия взяла бутерброд, который я уронила, и принялась вдавливать его в пол машинкой Мальволио, так что масло размазалось по ковру. Корделия пыталась съесть то, что осталось от бутерброда, и теперь вся ее мордашка была вымазана паштетом. Зеленые, желтые и красные кусочки пристали к носу. И запутались в волосах.
— Здо-ово! — повторила Корделия, размахивая машинкой и бутербродом.
— Ох, у меня неприятности, — сказала я Мальволио.
Ему было так грустно. Он не понравился папе. И потому я даже не разозлилась, когда Мальволио рассмеялся.
Когда входишь в дом, где больше нет Лео, на плечи тебе бросается тишина, особая тишина. Словно порыв холодного воздуха, от которого перехватывает дыхание, когда ступаешь на порог. Этот жутковатый, неестественный холод, проникающий в твой разум, пока ты ходишь по дому, включая свет, проверяя почту, слушая записи на автоответчике. Ты приходишь в кухню, ставишь чайник, чтобы сварить себе кофе, и только потом понимаешь, что он пуст и так можно сжечь дом. Но не снимаешь его с плиты, слушаешь, как он потрескивает, но не можешь пошевельнуться. Не можешь делать то, что нужно. Ты чувствуешь себя бессильной. Бессильной во всем. Замороженной этим кошмарным холодом. И нет возможности что-то изменить.
Когда треск чайника становится громче, я прихожу в себя, протягиваю руку и выключаю его. Вот здорово будет, если Лео вернется в сгоревший дотла дом, верно? Вообще, он, наверное, подумает, что это круто. И скажет мне, что я самая классная мама в мире, ведь я сделала ему такой прекрасный сюрприз — сожгла дом. А потом он понял бы, что все его игрушки, книги и драгоценная игровая приставка сгорели в пламени. Они с Кейтом подали бы на меня иск в суд за преступление против человечества.
Я протираю глаза. Не могу отделаться от мыслей о Мэле. Может быть, действительно стоит позвонить ему? Я смотрю на часы. Полночь. Может, позвонить ему? Послушать тишину на другом конце провода и гудки, когда Мэл повесит трубку. Может, тогда я смогу сосредоточиться на чем-то еще. Может, тогда я смогу сказать моим родным, что Лео в больнице не для осмотра. Что он очень болен. И хотя врачи не говорят мне этого прямо, они очень обеспокоены его состоянием. Может, если я выброшу Мэла из головы, я смогу заняться тем, что должна сделать.
Мы с Мэлом и Корделией свернули за угол и увидели скорую возле нашего дома. Мы замерли на месте.
Обычно скорая останавливается возле дома Мэла. Но на этот раз она стояла у нашего. Я бросилась вперед, Мэл помчался за мной, перегнал меня — у него ноги длиннее, да и сам он сильнее меня. Корделии всего шесть, ей за нами не угнаться. Мы бежим, бежим, но кажется, что до нашего дома так далеко…
Я вижу, как мама забирается в карету скорой помощи. Судя по всему, она здорова. Наверное, что-то случилось с папой. Я могу пробежать стометровку очень быстро, и потом мое сердце бьется часто-часто, но не так сильно, как сейчас. Оно никогда не билось так сильно.
Я много чего боюсь. Темноты. Чудовища, которое, по словам Мэла, живет в туалете во дворе. Пушистых игрушек — я наврала Корделии, что они оживают в полнолуние, а потом сама в это поверила. Того, что происходит с тетей Мер.
Но раньше мне еще никогда не было так страшно. Я боюсь, что с папой случится то же, что и с дядей Виктором, и я его больше никогда не увижу.
Мы остановились перед скорой и попытались заглянуть внутрь. Я дрожала.
— Дети… — сказал папа.
Он стоял за нашей спиной. Перед домом. Мы все повернулись к нему. На папе был серый плащ в полоску, который он носит на работу, голубая рубашка и синий галстук.
Мне хотелось подбежать к папе, обнять его, поцеловать, сказать, что я рада, ведь с ним ничего не случилось. Что я никогда не была счастливее.
Но я этого не сделала.
Папе бы это не понравилось. Он такое не любит.
На руках папа держал трехлетнюю Викторию, сестру Мэла. Малышка смотрела на скорую, ее глаза расширились. Ее волосы были заплетены в две косы с идеальным пробором. Тетя Мер расчесывала дочку часами, пока пробор не становился идеальным. Пока все не становилось идеальным. Мы все знали, что это знак. Знак того, что тете Мер плохо. Знак того, что нам пора бояться.
— Заходите в дом, пора обедать.
Мы все смотрели на папу и поэтому подпрыгнули от неожиданности, когда дверь скорой захлопнулась.
Все дело в тете Мер.
Как и всегда, беда случилась с тетей Мер.
На машине включилась мигалка, скорая поехала по узкой улочке, заставленной припаркованными автомобилями. Мы смотрели, как она подпрыгивает на кочках и сворачивает за угол.
— Заходите в дом, — уже строже сказал папа.
И я поняла почему. Все соседи стояли перед своими домами или выглядывали из окон, наблюдая за нами. Они всегда наблюдали за нами. Иногда мне казалось, что наши соседи поставили бы перед домами стулья и рассматривали бы нас в открытую, если бы могли. Лучше любого шоу. Лучше любого фильма. Мама с папой терпеть этого не могли.
— Мы словно золотые рыбки в аквариуме, — сказала как-то мама.
Дело не в том, что мои родители осуждали соседей за излишнее любопытство. Их возмущало то, что соседи наслаждаются чужой бедой. Наслаждаются тем, что это случилось не с ними.
Мама часто рассказывала нам, что, когда они с папой переехали сюда одиннадцать лет назад, соседи с ними не разговаривали. Женщины останавливались на улице и шептались, но замолкали, когда мама проходила мимо. Они молча смотрели на нее, когда она улыбалась им в магазине. Они отказывались брать для нее посылки у почтальона. Для двух африканцев, привыкших приветливо относится ко всем соседям, такое поведение казалось непостижимым.
Эти же соседи безмерно удивились, когда тетя Мер и дядя Виктор переехали на эту улицу шесть лет назад. Они старались держаться подальше от новых соседей. Мама не выдержала. Она отнесла тете Мер и дяде Виктору запеканку. Так началась их дружба. Так судьбы наших семей переплелись.
Поэтому мама всегда ездила в больницу с тетей Мер. Папа пытался соорудить обед, но это оказалось сложно, потому что Виктория не позволяла ему опускать ее на пол, и папе приходилось готовить одной рукой. Всякий раз, как я пыталась ему помочь, как помогаю маме, когда она готовит обед, он отмахивался. Папе было страшно, но он делал вид, будто все в порядке. И все это видели, даже Корделия.
— Твоей маме пришлось отправиться в больницу. — Папа попытался положить на тарелку рыбные палочки с жареной картошкой и зеленым горошком. — Это ненадолго, — сказал он Мэлу. — Вы двое останетесь здесь, пока мама не вернется домой. Мы зайдем к вам, возьмем пижаму и игрушки для Виктории.
Мы с Мэлом и Корделией молча сидели за столом. Тишина будто душила нас. Так часто бывало. После того как это происходило, тишина всегда была такой. Напряженной, болезненной. Душащей.
Каждый вздох напоминает о том, что могло случиться.
Мы молча обедаем, и каждый думает о том, что могло случиться. Конечно, мама с папой никогда не говорили с нами об этом, нам с Мэлом ведь было всего по девять лет. Мы были слишком маленькими. Но нам рассказывали ребята в школе. Они дразнили нас. Иногда, выбираясь ночью из кровати, мы подслушивали разговоры родителей.
Так мы узнали, что дядя Виктор не уезжал на заработки на пять лет. Он был в тюрьме. Мы до сих пор не знали за что, но все в школе дразнили нас, мол, папа Мэла — убийца. Или грабитель. Но никто не знал наверняка.
Мама с папой никогда не говорили об этом. Но они говорили о том, что сделала тетя Мер. А я подслушала.
Тетя Мер надела лучшее платье и шубку, которую ей много лет назад подарил дядя Виктор. Она сделала себе красивую прическу. Потом она причесала Викторию и одела малышку в воскресное платье. Потом она усадила Викторию на первом этаже перед телевизором, поднялась наверх, выпила целую банку парацетамола, вскрыла вены и улеглась в кровать.
Дядя Виктор умер шесть месяцев назад, и мама начала ходить к Вакенам по нескольку раз на дню. Утром — чтобы посмотреть, собрался ли Мэл в школу, взял ли он бутерброды, позавтракала ли Виктория. Днем — чтобы проверить, поела ли тетя Мер и покормила ли она Викторию. А еще чтобы спросить тетю Мер, не хочет ли она сходить в магазин или в парк. Вечером — чтобы узнать, поужинали ли Мэл и Виктория, сделал ли Мэл домашку, легли ли они спать.
В тот день папа пришел домой пораньше, вот мама и решила заглянуть к тете Мер. Она постучала немного, испугалась, когда ей не открыли, и воспользовалась запасным ключом.
Скорая припарковалась перед нашим домом, потому что больше остановиться было негде.
Тете Мер придется задержаться в больнице подольше, подслушала я. Этот раз был хуже предыдущих. Она и раньше пыталась это сделать, мы все это знали. Но на этот раз тетя Мер сделала это всерьез. На этот раз она рассчитала время так, что было понятно: тетя Мер больше не хотела здесь оставаться.
Я просыпаюсь. В кухне горит свет, на щеке отпечатался рисунок стола. На мобильном пять сообщений от Кейта.
«Тут все в порядке. Люблю тебя. К.:)»
«Иди спать. Люблю тебя. К.:)»
«Серьезно, иди спать. В кроватку. Люблю тебя. К.:)»
«И даже не думай подходить к компьютеру. Люблю тебя. К.:)»
«Я сказал, в кроватку, а не к столу в кухне. Люблю тебя. К.:)»
Кейт думает, что я сажусь за компьютер, потому что меня мучает бессонница. Или потому, что я читаю об альтернативах лечения для Лео.
Кейту удобно так думать. Ему не понравилась бы мысль о том, что я читаю медицинские журналы. Он не хочет, чтобы я учила врачебный жаргон и пыталась разобраться в тонкостях медицинских процедур, которые проходит Лео. Кейт считает, что от этого мне будет хуже. Он верит, что в нашем случае неведение — благо, и мне следует предоставить все решения врачам. Если мне уж так необходимо, я могу читать об альтернативных методах лечения, в которые Кейт не верит, а остальное оставить профессионалам. Он не хочет, чтобы я использовала в речи термины, которые он не понимает. От этого он чувствовал бы себя еще беспомощнее, чем сейчас.
И я его понимаю. Кейт всегда контролировал свою жизнь. Он всегда был сильным и самоуверенным, вера в справедливость поддерживала его.
И вот теперь он не знает, что делать. Нет злодеев, которых можно одолеть. Нельзя восстановить справедливость, вступив в честный бой. Кейт страдает от этого. Если я буду знать больше, чем он, Кейт будет чувствовать себя неуверенным, беспомощным, слабым. Я не хочу преумножать его боль.
Мы все собрались вокруг стола, потому что мама и папа хотели поговорить с нами.
Значит, разговор предстоял серьезный. Мама и папа редко просили нас всех собраться для разговора. Когда мама попросила меня и Мэла спуститься в гостиную — мы как раз делали домашнее задание, валяясь на постели, — я принялась лихорадочно перебирать возможные причины для разговора. Что же я натворила? Ничего такого, чтобы всем пришлось собраться и обсуждать это. Мы с Мэлом не были похожи на других четырнадцатилетних. Мы не курили, не ошивались в парке, не пытались добраться до спиртного. Мы не были достаточно «крутыми», чтобы нас приглашали на вечеринки. А если бы и были, мама с папой нас бы не отпустили. Единственное, что приходило мне на ум, — четверка по истории.
— Дети, нам нужно с вами поговорить, — сказала мама.
Я вдруг поняла, насколько мама постарела. Вернее, она выглядела уставшей. Она была настоящей красавицей, моя мама. У нее были прекрасные пышные кудри — каждую ночь она накручивала волосы на бигуди. Высокие скулы, огромные темно-карие глаза и длиннющие ресницы. Раньше у нее не было морщинок на темной гладкой коже, но теперь они пролегли вокруг ее рта, вокруг глаз. И это были морщинки не от смеха, как в модных журналах. А у папы пробивается седина в волосах. Я раньше этого не замечала, но виски у него седые, скоро они побелеют, а черные как вороново крыло волосы станут серыми. Я знаю, что раньше он красил волосы, но давно уже этого не делал. Когда-то гладкая кожа морщинится на лбу.
Мои родители не постарели, они устали. Последний случай с тетей Мер подкосил их. Подкосил нас всех, но их в особенности. Кроме того, они испытывали чувство вины. Они не заметили предзнаменований. Никто из нас не заметил. А может быть, она стала лучше скрывать свои чувства. Научилась за все эти годы. Сейчас тети Мер не было с нами. И мы не знали, когда она вернется. И вернется ли. А значит, папа с мамой воспитывали четверых детей, в то время как планировали растить всего двоих. Кому-то приходилось оставаться с Мэлом и Викторией ночью, или дети тети Мер спали у нас дома — Корди со мной, Мэл на матрасе на полу в комнате Корди, а Виктория в кровати Корди. Мама пошла работать няней, а папа брал дополнительные смены в лаборатории, чтобы оплатить еду и одежду для всех нас. Я не замечала, как все это изматывает их, но теперь, глядя на морщинки, на грустные глаза родителей, вдруг поняла это.
— Мы решили отправить Мальволио и Викторию в интернат. — Мамин голос дрогнул.
Папа опустил ладонь на ее плечо, словно пытаясь сказать, что сам нам все объяснит. Он повернулся к Мэлу и Виктории.
— Брат твоей мамы живет в Бирмингеме. Он согласился присмотреть за вами после того, как вы к нему переедете. Ваш дядя оплатит для вас обучение в пансионе. Оба интерната находятся рядом, поэтому вы сможете часто видеться. Каникулы вы будете проводить с дядей. Познакомитесь с его семьей.
— Вы хотите нас разлучить? — В моем голосе слышалась злость. Я еще никогда не разговаривала так с родителями, но сейчас просто не могла поверить в то, что услышала.
— Мальволио скоро сдавать выпускные экзамены, ему нужно сосредоточиться на учебе. А Виктория сможет подтянуться.
— Вы не можете нас разлучить! — Я была в ярости от того, что они предлагали.
Это было немыслимо. Как я буду просыпаться утром, зная, что сегодня не увижу ни Мэла, ни Викторию? Это все равно что расстаться с мамой, папой или Корди. Все равно что проснуться и увидеть, что солнце забыло подняться над горизонтом. Наша жизнь не отличалась стабильностью и надежностью. Но мы всегда были вместе. Нельзя допустить, чтобы нас разлучили!
— Вы не можете отослать их! А как же мы с Корделией? Как вы можете разлучить нас?
Мама опустила голову, ссутулилась. Она готова была расплакаться.
— Нова, нам не хочется этого делать. Но у нас нет другого выбора, — спокойно сказал папа.
Может, я и похожа на маму, но характер у меня папин. По крайней мере, мама так говорит. Я всегда стараюсь оставаться спокойной. Но сейчас я понимала, что могу потерять семью. Какое уж тут спокойствие!
— Если кто-то будет присматривать за Мальволио и Викторией, мы сможем уделять больше внимания тете Мередит.
Значит, тетя Мер скоро выйдет из больницы. На мгновение мне стало интересно, знают ли они, когда это произойдет. Собираются ли они отослать Мэла и Викторию до того, как это случится, или после? Сейчас на дворе май, а учебный год начнется в сентябре. Тетя Мер вернется к этому времени? Она ведь клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз не пыталась покончить с собой. Только не в этот раз. Ей просто нужно было выспаться. Тетя Мер приняла снотворное, потому что так долго не спала. Ей нужно было поспать. Она никак не могла заставить себя уснуть. Она не чувствовала усталости. Да, иногда ее тело уставало, и тогда тетя Мер не могла даже подняться с кровати, но ее разум бодрствовал. Она пыталась записывать свои мысли, чтобы выбросить их из головы, но руке было не угнаться за безумной скачкой идей. Тогда тетя Мер стала записывать мысли на диктофон, но пленка шуршала при записи и ее это отвлекало. Она читала, но слова разлетались из ее головы, оставляя по себе лишь крупицы смысла. Она убрала дом, начистив все до блеска, но сон все не шел. Тетя Мер даже побегала в саду вокруг дома, чтобы устать, но и это не помогло. Ничего не помогало. Она знала, что если не поспит, то сойдет с ума. Вот почему она пошла к врачу и попросила у него снотворное. На всякий случай. Вдруг ей опять не удалось бы уснуть? Врач был новеньким в больнице и не знал о тете Мер. Он посочувствовал ей и выписал таблетки. (Какой же он идиот, подумала я, когда Мэл рассказал мне это. Я так злилась на него! Достаточно было взглянуть в ее историю болезни, чтобы понять: нельзя выписывать снотворное таким пациентам, как тетя Мер. Так вы дадите им еще одну возможность покончить с собой.)
Тетя Мер клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз она хотела принять только парочку таблеток, как и было указано в инструкции. Она решила запить их водкой, а не водой, чтобы они сработали быстрее. Она так долго оставалась без сна, что приняла еще парочку, просто чтобы убедиться в том, что они сработают. Потом она забыла, сколько таблеток уже выпила, и поэтому приняла еще одну, на всякий случай. А потом еще одну. И только после этого она уснула. Тетя Мер узнала, что выпила слишком много таблеток и слишком много водки, только проснувшись в больнице и обнаружив, что она опять в психиатрическом отделении для самоубийц. И даже тогда она не сразу поняла, что происходит, — в голове у нее царил туман. Она ведь так долго не спала.
Я, конечно, понимала, почему мои родители приняли такое решение. Однажды я услышала, как они говорят об этом: Мэл и Виктория не должны страдать из-за того, что их мама больна. Но тогда я не думала, что решением этой проблемы станет наша разлука.
— Это несправедливо. Мы должны держаться вместе, — сказала я. — Это несправедливо. Почему они должны ехать в Бирмингем? Мы больше не увидимся. А это несправедливо. Мы ведь не сделали ничего плохого.
— Никто не сделал ничего плохого, — ответил папа. — Это просто единственный выход.
Я уже открыла рот, собираясь вступить в спор, но Мэл повернулся ко мне и положил ладонь мне на руку, прося меня замолчать. Я хотела спросить, почему он так делает, и вдруг увидела, что он смотрит на Викторию. Наша малышка опустила голову, ее длинные белокурые локоны закрывали лицо, а на темную столешницу капали слезы. Ей было всего восемь, но ее рост, ее манеры, сквозившая в каждом жесте тоска заставляли ее выглядеть старше. Мэл поднялся, подошел к сестре и взял ее за руку.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он.
Обычно он говорил так Корди, когда та капризничала. А такое случалось часто. Иногда Мэл вел на прогулку и Викторию, особенно если та грустила. Он вел на прогулку меня, если мы ссорились и Мэл хотел помириться. Но сейчас он произнес эту фразу с такой тоской в голосе, тоской и страхом…
Они гуляли около получаса. За это время мама успела выпить чашку чая, папа — кофе, а мы с Корди — какао. Корди напевала рекламу какао фирмы «Оувалтин». Хотя мелодия была очень прилипчивой, да и певица из Корди никудышная — если она не знает каких-то слов, то просто поет «прам-пара-рам», — никто не сказал ей помолчать.
— Виктория пошла в комнату Новы, она хочет подремать немного, — сказал Мэл, садясь за стол. Сейчас он казался таким взрослым… — Она согласна переехать в Бирмингем. Согласна поступить в интернат. Спасибо, дядя Фрэнк и тетя Хоуп, это именно то, что ей нужно. Виктория больше не желает жить здесь, но она не хочет, чтобы мы сердились на нее из-за этого решения.
— Никто на нее не рассердится! — хором воскликнули мы с папой. Мама улыбнулась.
— А я останусь, — продолжил Мэл. — Я не могу оставить маму. Я никогда не оставлю маму.
То, как он это сказал, его тон, его жесты — все это свидетельствовало о том, что Мэл принял решение и не отступится от него.
— Мы понимаем, — кивнула мама.
— Да, понимаем, — поддержал ее папа.
Все помолчали, раздумывая над тем, как изменится наша жизнь. Когда Виктория уедет, она перестанет быть частью нашей семьи. Мы не будем видеться каждый день, у нас не будет общих воспоминаний, шуток и семейных словечек. Нам будет трудно общаться с ней. Да, она останется близким нам человеком, но это будет уже не та близость, как прежде. И неважно, насколько часто она будет приезжать. Мы все равно будем знать, что наше детство прошло в разлуке. И мы выросли в разных местах. Рядом с разными людьми.
— Ладно, — наконец нарушила тишину Корди. — Если Мальволио не едет в интернат, можно я поеду вместо него?
Позже тем вечером Мэл сказал мне:
— Жаль, что папы нет рядом.
Мы выбрались из спальни и сидели на ступеньках крыльца на заднем дворике, любуясь садом и изгородью, закрывавшей от нашего взора железнодорожное полотно. (Наверное, мама и папа знали, что мы сидим здесь. Во-первых, мы передвигались с изяществом стада слонов. А во-вторых, мама с папой вообще, похоже, обо всем знали. Поэтому они так и расстроились, когда тетя Мер добралась до снотворного и водки.)
Мэл никогда не говорил о своем отце. Для меня стало откровением то, что Мэл не просто думал о своем отце — втайне я подозревала, что иногда он думает о дяде Викторе, — но еще и скучал по нему.
— Правда?
— Хотел бы я, чтобы он был рядом. Тогда мне не пришлось бы заниматься этим в одиночку. Я знаю, что твои мама и папа присматривают за мамой, но этим должен был заниматься мой отец. И тогда Виктории не пришлось бы уезжать.
В тот момент я поняла, почему Мэл согласился на отъезд Виктории. Он не мог заботиться о них обеих одновременно. Если Виктория поедет в интернат, ее жизнь наладится и Мэлу не придется все время волноваться за нее. Он не хотел терять сестру, но если такова была цена ее спокойствия, то Мэл готов был ее заплатить. Он не хотел, чтобы Виктория проходила через этот ад вновь и вновь, всякий раз, как их мама переживала обострение, скатываясь в психоз. Мэлу пришлось принять взрослое решение. Он знал, что я готова пойти на все, чтобы не расставаться с ним и его сестренкой. Я портила бы жизнь своим родителям, пока они не поняли бы, что нас нельзя разлучать. Но Мэл решил отпустить Викторию, чтобы подарить ей шанс на «нормальное» детство.
— Почему это случилось с нами, Нова? — спросил он. — Почему с нами? С моей мамой? Почему Господь выбрал мою маму?
Не думаю, что ему нужен был ответ. Он просто задавал вопрос. Если Мэлу и нужен был ответ, у меня его не было. Я не знала, как осуществляется этот выбор: кто будет страдать, с кем приключится что-то плохое, кто вынужден будет смириться с судьбой? Я вообще сомневалась в том, что пойму, почему что-то плохое случается с одними людьми, а не с другими. Хотя, может быть, и пойму. Может, когда-то я повзрослею. Не в том смысле, что я достигну возраста, когда можно голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу. Повзрослею — значит пойму, как устроен этот мир. Пойму, почему к кому-то судьба благосклонна, а к кому-то нет. Почему кто-то страдает, а кто-то наслаждается жизнью. Возможно, в этом и заключается смысл взросления. Ты понимаешь, что такое жизнь.
Конечно, ты можешь делать все остальное — голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу, делать вид, что ты уже взрослый. Но тебе никогда не стать взрослым, пока ты не поймешь, как устроен мир. Пока на тебя не снизойдет озарение. Возможно, в этом и состоит суть озарения. Не в том, чтобы сидеть в позе лотоса, напялив белую накидку, читая молитвы и чувствуя «единение с миром», — я слышала о таком. Суть озарения — в понимании.
Я обняла Мэла, и вдруг он обмяк, будто вся сила и боевой дух покинули его тело. Я хотела просто приобнять его, но оказалось, что я держу его на руках и Мэл давит на меня всем своим весом. Он, может, и казался худым как щепка, но на самом деле был довольно тяжелым, так что мне едва удалось переложить его с плеча на колени. Его голова покоилась на моем бедре, а я смотрела вдаль. Глаза привыкали к темноте, и я уже различала все очертания в темном прямоугольном дворике, очертания деревьев в саду и разросшейся живой изгороди, отделявшей наш сад от железнодорожного пути.
Мэл часто перелезал через изгородь, чтобы забрать улетевший футбольный мяч или шарик для пинг-понга. Однажды наш попугайчик по прозвищу Птичка залетел в изгородь, и Мэл осторожно накрыл его майкой, а потом спустился вниз. Шипастые ветки оцарапали ему спину и грудь, но Мэл не обращал на это внимания. Главным для него было спасти испуганного попугайчика. Тогда Мэлу было десять. Мама запретила ему лазить через забор, она сказала дождаться папу, чтобы тот взял лестницу и вытащил Птичку из изгороди. Но как только мама вернулась в дом, собираясь готовить обед, Мэл полез на дерево в саду, чтобы оттуда перебраться на изгородь. Он ослушался маму, потому что это тетя Мер выпустила Птичку. Она сказала, что хочет посмотреть, как попугайчики летают. Тетя Мер придумывала чертеж крыльев для людей, и ей просто необходимо было посмотреть, как летают попугайчики. Это было предзнаменованием. Мы все это знали. Знали, что вскоре придется опять идти к доктору. В то время Мэл ничем не мог помочь маме, но ему хотелось сделать что-то, чтобы все было в порядке. В том случае он мог только спасти Птичку. Мэл всегда так поступал, сколько я его помню. Что бы ни натворила его мама, он пытался все исправить.
Капля упала мне на ногу, и я посмотрела на небо: может, начинается дождь? Небеса были безоблачными, синевато-черными, будто бархатными. В воздухе не пахло грозой. Еще одна капля. Только тогда я поняла, что происходит. Мне хотелось опустить ладонь на спину Мэлу, чтобы утешить его. Хотелось отереть его слезы. Хотелось показать ему, как я люблю его. Но я понимала, что это мои желания. Мэл же сейчас хочет, чтобы я притворилась, будто ничего не произошло. Чтобы я не обратила внимания на то, что сейчас он не такой сильный, как обычно. Не такой сильный, не такой мудрый, не такой спокойный. Что он может плакать.
Я оперлась на локти, откидываясь назад, и стала смотреть на небо. Мэлу было нужно, чтобы я была рядом, но при этом оставила его в покое. И тогда я сделала то, что всегда удавалось мне лучше всего. Я принялась болтать. Я все говорила, и говорила, и говорила…
Дверь в спальню Лео открыта. Она не закрывалась с тех пор, как мой сын отправился в больницу. Я не поддаюсь желанию войти туда, вдохнуть запах его одежды, провести кончиками пальцев по его мебели, полежать на его кровати. Так обычно поступают люди, чьи близкие умерли. Тогда они цепляются за то, что им осталось.
А со мной такого не случилось. И не случится. Это всего лишь временная разлука. Лео поправится.
Я разбаловала себя общением с Лео. Он был моим столько лет, что я позабыла, как много матерей-одиночек вынуждены делить своих детей с их отцами. Некоторым женщинам приходится проживать половину летних каникул и половину выходных вдали от своих детей. У таких детей две семьи, и у них будут воспоминания, в которых нет места их мамам.
До этого времени я провела без Лео не больше десяти дней: он пару раз ночевал у своей тети неподалеку от Кроули, или у моих родителей, но в остальном моя жизнь была неразрывно связана с ним. Лео даже отправился с нами в Испанию, когда мы с Кейтом поехали туда на медовый месяц. Многие — и мама, и папа, и Корди, и тетя Мер — спрашивали, не хочется ли мне провести время наедине с мужем, вдали от всех и вся. Конечно, мне этого хотелось, и именно так я намеревалась поступить. Провести отпуск наедине с Кейтом. И Лео. Кейт вошел и в его жизнь, малышу нужно было привыкнуть к новому папе. Да и что это за отпуск без Лео? С тем же успехом я могла оставить дома правую руку.
В комнате Лео царит творческий беспорядок. На полу разбросаны книги, и, не зная моего сына, можно подумать, что он просто оставил их там, прочитав. Но все намного сложнее. Лео разложил их там, чтобы устроить ловушку грабителям. Если грабитель наступит на первую книгу, она скрипнет, и Лео проснется. Ко второй книге приделан колокольчик, и если грабитель сдвинет ее, то Лео проснется. Остальные книги и пара игрушек разложены в определенном порядке. Грабителю не так-то просто будет пройти тут незамеченным. Нас никогда не грабили, среди наших знакомых нет людей, к которым в дом залезали бы воры. Полагаю, все дело в профессии Кейта. Потому-то Лео и задумывается о таких вещах. Мне пришлось запомнить расположение всех этих ловушек в комнате. Вечером я прихожу сюда, когда Лео засыпает, убираю книги и игрушки, а утром раскладываю их в том же порядке. Лео не понимает, что ночью может сам пораниться об эти ловушки, выходя в туалет или направляясь к нам в комнату, чтобы рассказать свой удивительный сон.
Прошло три дня с тех пор, как Лео оказался в больнице, а я все еще убирала и снова расставляла ловушки. Я делала это совершенно автоматически, даже не замечая того, что кровать пуста. Теперь же я не трогаю книги и игрушки. Когда Лео проснется, я смогу сказать ему, что его комната оставалась в безопасности и ни один грабитель не смог пробраться сюда из-за ловушек, выглядевших столь невинно.
— Ты не против, если мы уйдем?
Наступила полночь, танцы на университетской дискотеке были в самом разгаре, но Мэл хотел убраться отсюда. Он навещал меня в Оксфорде на выходных и почему-то не привез с собой Корди. Последние два раза он приезжал сюда на машине — через три недели после начала занятий и перед Рождеством. Тогда Мэл привозил и Корди (она предпочла пойти в колледж в Лондоне и жить дома). Когда он выбрался из машины без нее, я очень удивилась. Может быть, Корди наказана за что-то? Иначе Мэлу пришлось бы выбираться ко мне, пока сестренки не было дома. Не завидую ему, когда Корди узнает о том, что он натворил.
Я смотрела на Мэла сквозь густую завесу сигаретного дыма, раздумывая о том, почему ему здесь не нравится.
Мэл взял меня за руку, наши пальцы переплелись.
— Я почти не говорил с тобой, — объяснил он. — Мне хочется пообщаться.
— Хорошо. — Я пожала плечами.
В сущности, Мэл был прав. После его приезда мы отправились в столовую на ужин, но не наелись и поэтому прошлись в центр городка поесть пиццы. По дороге нас перехватила компания моих друзей, и мы отправились пить пиво. Я попыталась отнять руку — нужно было найти наших, сказать, что мы уходим. Но Мэл не отпускал. Он словно боялся потерять меня в толпе.
Когда я сказала Ребекке и Люси, что мы уходим, они перевели взгляд с меня на Мэла и понимающе улыбнулись. Наверное, они подумали… Но они ошибались.
— Увидимся завтра, — пьяненькими голосами пролепетали они.
Мы пробрались сквозь толпу флиртующих на танцплощадке студентов.
Мэл не отпускал мою руку до тех пор, пока я не закрыла дверь. Он словно боялся, что я исчезну.
— Ляжем валетом, как я обычно укладываюсь с Корди, или ты возьмешь свой спальник? — спросила я, вытаскивая из шкафа футболку и пижамные штаны.
— Я предпочел бы лечь на кровати, если ты не против.
— Конечно.
И как только наши тела соприкоснулись, когда мы улеглись на моей узкой кровати, все изменилось. Мэл перестал быть моим лучшим другом, моим названым братом. Я не могла бы теперь определить его роль в моей жизни, но что-то в наших отношениях изменилось. Запах Мэла изменился. От него пахло так же, как от парней, с которыми я целовалась в универе. Жаром и страстью. Чем-то неописуемым, но в то же время желанным. Не раздумывая, мы улеглись иначе — теперь полусогнутые ноги Мэла лежали прямо за моими, его правая рука покоилась на моем животе, левая — под головой. Он придвинулся, опустив подбородок мне на плечо. Щетина колола мне шею, жаркое дыхание щекотало щеку.
И я чувствовала его возбуждение. Ну, там, вы понимаете. Я и раньше ощущала что-то подобное, когда целовалась, но теперь все было иначе. Это были не просто нормальные инстинкты двух людей. Мне хотелось, чтобы Мэл поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. И если бы он так сделал, я бы согласилась. Я занялась бы этим с ним.
Я знаю, немного странно, что после всех этих поцелуйчиков в университете я оставалась одной из немногих девчонок, которые… Как там говорила Ребекка? «Еще не стали женщинами». Никто, даже Ребекка и Люси, не понимали, что я ждала кого-то особенного. Кого-то, кого я полюблю. И кто полюбит меня. Только с таким мужчиной я стану женщиной. Мои подружки считали, что я боюсь секса. На самом же деле я хотела подождать. Первый раз неповторим. И я хотела, чтобы это случилось с кем-то особенным. Хотела вспоминать об этом, зная, что пусть физически это было не так уж и прекрасно, зато с правильным человеком. До тех пор, пока мы не устроились на моей узкой кровати, я не понимала, что ждала Мэла. Из-за стены доносилась болтовня и смех, кто-то возился в кухне. Тут на каждом этаже была кухня, и полуночники, обкурившись травкой, могли налопаться досыта. Звучала музыка. Девчонка в соседней комнате включила магнитофон, и звук проникал сквозь кирпичную стену ко мне в комнату. Наверное, та девушка, вернувшись сюда, нажала на кнопку «Play» и отрубилась, как обычно по пятницам. Сегодня играла «Рокси Мьюзик». Та девица прослушивала эту кассету всю неделю, и всех уже тошнило от этих мелодий. Наверное, поэтому-то она ее и слушала.
Зазвучали первые ноты песни «Dance Away», и дыхание Мэла замедлилось. Он придвинулся еще ближе, слишком близко, чтобы это было случайностью.
Когда звуки песни, напоминающие метроном, становятся громче, Мэл запускает руку мне под футболку и касается моего живота. Мои глаза закрыты. Его ладонь на моей коже, я чувствую жар его тела, его вожделение. Я вдыхаю его запах, и у меня кружится голова от пьянящего чувства счастья. Его палец медленно рисует круги вокруг моего пупка.
Я слышу голос Брайана Ферри. Мэл вздыхает, его рука спускается ниже, к резинке моих пижамных штанов.
Я не испытывала ничего подобного с парнями, с которыми целовалась. Острое желание давит мне на грудь, расцветает у меня между ног, пульсирует в венах. Ну конечно, все так и должно быть. Мэл — тот самый, с кем я должна заняться этим в первый раз. Я не буду сожалеть, если сделаю это с Мэлом. Он был рядом, когда все остальное случалось со мной впервые. Первый зуб. Первый шаг. Первая влюбленность — в звезду телесериала. Первый поцелуй — в шестом классе, с Джейсоном Баттерворсом. Конечно, он будет рядом и теперь.
Его пальцы спускаются ниже, касаются волос на моем лобке, губы тянутся к шее. Я слегка раздвигаю ноги, испускаю протяжный вздох. Я горю от желания. Его пальцы еще ниже, еще немного — и он войдет в меня. Его губы почти коснулись моей шеи…
И тут Мэл издает какой-то странный звук — не то всхлип, не то вздох — и отдергивает руку. Резинка пижамы пребольно шлепает меня по животу.
Мэл отодвигается, резко опуская голову на подушку.
«Что случилось?»
Я слышу, как тяжело он дышит, но не решаюсь повернуться. Я знаю, что Мэл хотел меня. Я чувствовала это в запахе его тела, в эрекции его члена.
«Что я сделала не так? Почему он передумал?»
Он дышит громко и быстро, словно только что пробежал стометровку. Его дыхание будто заполняет всю комнату, щекочет мне шею.
«Может, он боится своей неопытности? Но Мэл уже занимался этим, почему же он остановился? Или он боится стать моим первым мужчиной?»
Мэл сбрасывает одеяло и выбирается из кровати. В комнате темно, но из коридора льется свет — лампы там ослепительно яркие, их никогда не выключают, и поэтому ночью здесь всегда царит полумрак.
«Может, все дело в моем теле? Оно не настолько прекрасно, как у других девчонок, с которыми он встречался?»
Мэл подходит к шкафу, огромному дубовому уродливому шкафу в углу. Там лежат мои платья и туфли. Рядом находится дверца — за ней умывальник и зеркало. Я слышу, как льется вода, как Мэл умывается. Он молча стоит перед зеркалом. И громко дышит в темноте.
Мне так и не хватило мужества повернуться. Посмотреть, что он делает.
Медленно, осторожно, стараясь двигаться как можно меньше, я сворачиваюсь калачиком, прикрывая футболкой живот. Я слышу, как Мэл копается возле шкафа — там он бросил свои вещи. Затем звучит шуршание липучки — Мэл раскладывает спальный мешок.
— В кровати тесно, — шепчет он, застегивая мешок.
В ответ я закрываю глаза, делая вид, что сплю. Сейчас я не могу поговорить с ним, от смущения и унижения я лишилась дара речи.
«Почему он вообще решил, что захочет заниматься этим со мной?»
— Я буду спать на полу, — шепчет Мэл. — Спокойной ночи.
Звучат последние ноты песни, воцаряется тишина. Все это случилось, пока играла одна песня. Мы так сблизились, а потом…
По-моему, мы оба толком не спали той ночью. Я чувствовала это по ритму его дыхания. Мэл, как и я, всю ночь всматривался в полумрак.
Мы не стали говорить об этом на следующее утро. Мы занимались повседневными делами, будто ничего не случилось. Но в какой-то момент я заметила, как странно Мэл смотрит на меня. Словно пытается что-то понять. Пытается принять решение.
Я знала Мэла. Да, я не понимала, почему он передумал, но я знала, что у происшедшего есть какое-то объяснение. Просто Мэл еще не может мне об этом рассказать.
— Корди убьет меня, когда я вернусь домой, — сказал он, уезжая.
— Ага. До сих пор не понимаю, почему ты не взял ее с собой.
— Я хотел побыть с тобой наедине, — ответил Мэл. — Нам редко это удается в последнее время.
— Что ж, надеюсь, это того стоило, — хмыкнула я. — Потому что Корди заставит тебя страдать.
Мэл обнял меня, но я не почувствовала привычной нежности. Да и он не прижал меня к себе так сильно, как обычно. Мы не говорили о том, что случилось, но наши тела не забыли о том, что нам надлежит испытывать смущение.