– Конечно.

– Значит, договорились? – настаивал я.

Долорес ничего не ответила. Но она пожала плечами, и я истолковал это как «да».



Уходя из гостиницы, я постучал в стекло старика Клэммерса.

– Она останется здесь чуть позже пяти часов, – сообщил я ему. – Ясно?

Не обращая на меня внимания, он продолжал водить пальцем по списку скаковых лошадей.

– Ей позвонят наверх, – продолжил я. – Я заплатил и не хочу, чтобы вы выставили ее на улицу, пока она не дождется моего звонка.

Он покачал головой:

– Не устраивай себе проблем, парень.

– О чем вы?

– Я о том, что все всегда поворачивается не так, как ты рассчитываешь. – Его старые глаза рассматривали мое лицо. – Ты ждешь одного, а получаешь другое. Не стоит оно того. Слишком часто я это видел.



Ахмеду Неджеду предстояло мне помочь, хотя он еще об этом не знал. Мы с ним оба играли в футбол за команду Колумбийского университета и объездили все университеты из «Лиги плюща»: Пенсильванский, Гарвардский, Йельский. Семья Ахмеда бежала из Ирана незадолго до падения шаха, сумев переместить свой клан и миллионы долларов в Нью-Йорк. Все его родственники были умеренными мусульманами-космополитами и предвидели, что приход к власти аятоллы Хомейни не принесет ничего хорошего семейству, ведущему торговлю с Западом. Ахмед был темпераментным игроком, и ему очень подходила роль нападающего, которому положено прорываться через защиту и забивать мяч в ворота. Игра Ахмеда основывалась на расчетливом риске и почти пиратском желании прорваться сквозь заслоны игроков из команды противника. Его массивные волосатые ноги били и травмировали ноги противников. Благовоспитанность «Лиги плюща» ничего для него не значила, и его главным недостатком была вспыльчивость, в последней четверти матча он неизменно получал желтую карточку за нарушения. По дороге в Нью-Хейвен, Кембридж или Филадельфию он обычно играл в покер с теми, кому хватало глупости бросить ему вызов. Никто не понимал особенностей его акцента настолько хорошо, чтобы угадывать, когда он лжет.

С той поры он добился немалых успехов: теперь он вел игру против постоянно меняющейся стоимости городской собственности. В колледже нас объединял интерес к реставрации старых домов, но он решил сделать это своей профессией. Он модернизировал дома с энергичной решимостью человека, намеренного хорошо заработать на перепродаже, несмотря на глубокий спад на рынке недвижимости. Я знал, что сейчас он работает в шестиэтажном кирпичном здании бывшей фабрики в одном квартале от Бродвея, в Сохо. У Ахмеда был амбициозный план: превратить заброшенное, покрытое сажей здание в современный урбанистический шедевр с разноцветным фасадом, светлыми офисными помещениями на пяти верхних этажах и модными магазинами и галереями внизу. В планы входил и пентхаус, который, как я знал, был почти закончен. Именно там я и надеялся на время устроить Долорес и Марию.

Но связаться с Ахмедом я мог, только отыскав его на стройке, – так что я поймал такси и велел шоферу ехать в центр, к дому Ахмеда. Мы остановились перед огромными грузовыми дверями, откуда летела колкая пыль, вихрем поднимавшаяся вверх. Рабочие выкатывали из здания мусорные контейнеры размером с холодильник. Каждый был доверху наполнен деревом, железом, штукатуркой и бетоном. Запыленные рабочие моргали глазами, появляясь из сумрачных недр здания, где висели длинные гирлянды ламп рабочего освещения, словно это был вход в шахту. Я нашел Ахмеда, который, как всегда, был одет в подогнанный по фигуре европейский костюм. Он стоял в дальнем конце здания рядом с маленьким сморщенным пакистанцем или индусом. Они смотрели на пятерых мексиканцев, стоявших на лесах на высоте двадцати метров. Ахмед посовещался со стариком, после чего тот на ломаном испанском выкрикнул какие-то указания мексиканцам, один из которых что-то проговорил в ответ, кивая головой. Затем старик перевел ответ Ахмеду, ответившему ему на фарси. Потом старик с мелодичным британским выговором закричал двум рабочим из Бангладеш, которые находились еще выше, почти у крыши, дожидаясь распоряжений. Их черные волосы сияли на солнце, робкие голоса неслись вниз. Они приводили в порядок фасад здания, обрабатывая пескоструйным аппаратом покрытый сажей кирпич, приобретавший благородный розовый цвет. Тут Ахмед увидел меня:

– Мой друг!

Он подошел ко мне и протянул руку.

– Ахмед, – сказал я, здороваясь, а потом указал на его спутника: – Переводчик?

– Санджей – мой бригадир. Он знает шесть языков, не считая романских. Более талантливого человека у меня еще не было. – Ахмед помахал Санджею, который продолжал передавать указания двум бригадам.

– И ты хорошо ему платишь?

Ахмед снова повернулся ко мне:

– Он так считает.

– Ты берешь только недавно приехавших?

Ахмед нахмурился:

– Только эти люди и знают, как надо работать. Они не требуют медицинской страховки. Они не требуют пенсионных отчислений – они на это не рассчитывают. Они хотят только работы и наличных, которыми я и плачу им. – Пока он говорил, на нас сыпалась мелкая пудра из кирпичной пыли. Внутри здания слышен был пронзительный визг шлифовальных установок и дрелей. – Это относится и к тебе, Джек. Ты тоже умеешь только работать. – Он улыбнулся, открывая зубы, в красоте которых не сомневался. – И теперь тебе что-то от меня надо, я прав? Американцы приходят к иранцам, только когда им что-то нужно.

Пока мы шли ко входу в здание, я рассказал ему, какое одолжение прошу мне сделать, объяснив, что это совсем ненадолго и что Долорес и Марии совершенно негде жить.

– Эта женщина и ее дочь, они совсем без денег, да? – спросил Ахмед. – Они не будут мне платить?

Я кивнул.

– Что они делают?

– Пытаются вырваться, изменить свою жизнь.

– Но это – неподходящее место.

– А разве твоя семья приехала сюда не для того, чтобы изменить свою жизнь? – спросил я. – И как насчет этих людей?

Я указал на его рабочих.

– Я делаю вывод, что она очень привлекательная. – Ахмед снова продемонстрировал свои красивые зубы. – Это несомненно.

Он специально меня дразнил, чтобы я не считал, что он разлетится мне помогать. Но все было не так просто, мы оба не упомянули о том, что я нашел работу в нашем кинематографическом отделе в Голливуде для его кузины, единственной из членов многочисленной и талантливой семьи Ахмеда, кто целиком принял американскую культуру. Ахмед сказал мне, что ее желание стать третьеразрядным работником студии было воспринято семьей как предательство, но что молодая женщина, похоже, стала типичной американкой, радостно отбросив свое иранское наследие. Однако это касалось только их семьи, а в наших отношениях важно было то, что он обратился ко мне и я выполнил его просьбу, и теперь пришла его очередь сделать то же самое для меня.

– Там пока почти нет освещения, но электричество есть, – сказал Ахмед. – У нее будет горячая вода, но стиральная и посудомоечная машины пока не установлены.

– Это не страшно, – заверил я его. – Ей просто надо пожить тут неделю, максимум – две.

– И все? Ты уверен?

Я не был в этом уверен, но все равно кивнул. Мы прошли по улице к старому ресторану, где висели портреты знаменитых боксеров последних семидесяти лет, и сели за длинную стойку бара. Мохаммед Али, еще бывший Кассиусом Клеем, возвышался над нами с поднятыми кулаками, яростный, потный и великолепный.

– У тебя большой дом, – заметил Ахмед. – Почему бы ей не пожить у тебя?

– Она на это не пойдет.

– Она слишком разборчива для женщины, которой некуда идти.

– Ты прав, – согласился я, – но у нас не те отношения, чтобы я мог просто пригласить ее пожить. Какой-то тип – приятель, или муж, или еще кто-то – ее ищет, и...

– Прошу, мой друг, больше ни слова. – Ахмед помахал перед собой обеими руками, не желая слушать о столь неприятных вещах. – Пусть только платит за все звонки, которые будет делать, и съедет через десять дней. Потом туда придут маляры и циклевщики.

– Там есть телефон?

– Конечно. – Ахмед достал из нагрудного кармана французские сигареты. – Установили на прошлой неделе.

Я записал номер телефона.

– А какая-нибудь мебель там есть?

– Несколько стульев и кровать, а кухонной плиты нет. Есть холодильник. Мы пока не можем жечь мазут внизу, в котельной, – добавил Ахмед, – но установили несколько комнатных электрообогревателей для парней, которым нужно делать тонкую работу. Я распоряжусь, чтобы пару обогревателей поставили в квартиру на случай холодных ночей.

– Это отлично, Ахмед, честно.

– Когда она здесь поселится, она не должна будет выходить до шести утра. В это время из псарни приезжают за собаками.

– За собаками?

– Я держу в доме двух собак. Немецкую овчарку и ротвейлера. – Ахмед посмотрел на меня. – Каждое утро мы находим какого-нибудь бомжа, режем на куски и скармливаем собакам, которые как раз успевают проголодаться. – Он угрожающе захохотал. – Ладно, тебе не смешно. У нас там на полмиллиона долларов оборудования, инструментов и готовой работы. Это стоит больших денег. Так что ей придется подчиняться правилам.

Я кивнул:

– Это справедливо.

– И мы наняли сторожа, который остается снаружи. Пусть она его не тревожит.

– Ясно.

Он встал из-за стойки, готовясь уходить:

– Я велю Санджею приготовить квартиру.

– Спасибо, Ахмед, – сказал я.

– Надеюсь, что она стоит этих хлопот.

– Возможно, – отозвался я.

– Ты пытаешься ее заполучить?

– Не знаю, – ответил я ему. И это была правда.



Я позвонил Долорес в пять часов. Она взяла трубку после первого гудка. Я объяснил ей, что это за место и какие условия ее пребывания там выдвинул Ахмед.

– Это бесплатное жилье? – Ее голос снова стал настороженным. – Совершенно бесплатное?

– Да.

– Э-э... Вы, случайно, не платите за меня?

– Нет.

– Владелец этого дома сделал одолжение?

– Да.

– А ему что надо?

– Ничего. Он был мне должен.

– И там больше никто не живет? – с подозрением спросила она.

– Никто.

– Это как-то странно.

– Не спорю.

– Но там безопасно, – сказала она. – Так?

– Никто не знает, что сейчас там кто-то может жить.

– А вы где живете?

– В Бруклине.

– Где именно?

– На Парк-слоуп.

– Там живут богачи.

– Там живут самые разные люди.

– Мы с Марией будем одни в целом доме?

– Одни.

– У вас будут ключи от дома?

– Нет.

В таком духе разговор продолжался еще несколько минут. Мне это показалось вполне естественным: Долорес должна была думать о Марии, и ей предстояло довериться не только мне, но и другим незнакомым людям. Но в конце концов она согласилась поехать, и я сказал ей адрес. После этого я позвонил Хелен. Миссис Марш подтвердила расписание поездки в Вашингтон с Президентом в понедельник. Я начал читать толстую папку с документами, которую мне дала моя помощница. Они оказались гораздо более техническими, чем я ожидал, и были полны деталей. Мне придется постараться запомнить как можно больше. Ко мне подошел бармен, протирая бокал, и я заказал навынос два полных обеда с бифштексами.



Когда подъехало такси, из него вышла Долорес с Марией и одним очень большим чемоданом. Я заплатил водителю. Санджей, у которого, похоже, были стерты ноги, проковылял к нам и поволок чемодан к дому. Такси отъехало. Мария вытянула пальчик:

– Дяденька его уносит, мама.

– Это не страшно. – Долорес наклонилась и проверила, застегнута ли верхняя пуговица на пальто Марии. – Он несет его к нам в комнату. – Она вытащила из сумочки бумажный платок и приложила его к носу девочки. – Сморкайся.

– Нет!

Долорес прижала платок к лицу Марии, и та послушалась. Долорес посмотрела на меня. Вечернее солнце освещало ее лицо, подчеркивая сочные краски, сверкая на копне непослушных темных волос и зажигая глаза. Я протянул ей теплую еду в коробках.

– Это необязательно было делать. – Ее пальцы едва заметно скользнули по рукаву моего костюма. – Спасибо вам.

Санджей вернулся и почтительно кивнул мне:

– Мы готовы, сэр.

– Там, наверху, есть телефон, – сказал я, прежде чем уйти. – Я бы хотел вам позвонить, ладно?

– Конечно, – ответила Долорес с едва заметной улыбкой – улыбкой, которая признавала, что моя непринужденность не была естественной. А потом они с Марией исчезли в пыльной дымке, нырнув в сумрак здания Ахмеда, и я ощутил какое-то мелочное, коварное удовлетворение.

Тем вечером я несколько часов корпел над толстой папкой, понимая, что отвечаю за все, что в ней содержится, за каждый глупый фактик, типа мощности передатчиков на спутниках Корпорации. Люди вроде Президента уже давно не читают бумаг внимательно: они рассчитывают на то, что подчиненные знают ответы на любые мелкие вопросы. А потом я поднялся на крышу моего дома на Парк-слоуп с переносным телефоном в одной руке и номером телефона Долорес в другой. Я набрал номер и подождал. Телефон был занят. Ветер с шорохом гнал цветки кленов по крыше, а вдалеке виднелись голубые и красные огни Эмпайр-Стейт-билдинг. Сидя в выгоревшем розовом шезлонге, я пытался понять, что меня так привлекает в Долорес Салсинес: ведь я с детства и отрочества был приучен знакомиться с девочками, а потом – с женщинами определенного типа. Они носили свитера из шотландской шерсти и отлично учились. Они посещали один из двадцати – тридцати престижных колледжей или университетов страны. Они была хорошими девушками – или если не хорошими, то, по крайней мере, они никогда не были плохими. Может быть, пару раз подростками они совершали мелкие кражи в универсамах, может, спали с малознакомыми парнями или пробовали стимуляторы. Я снова набрал номер – занято. Их предназначением всегда были карьера, семейная жизнь и дети. Можно было легко начертить график жизни этих женщин: они бывали в Европе, на них можно было полагаться, они были в курсе последних событий, у них в шкафу стояло слишком много пар обуви, они принимали витамины, они были способны испытывать много оргазмов, они, как правило, редко смотрели телевизор, они любили читать, они были привлекательными, они разбирались в кофе. Они были белыми. Я любил этих женщин. Моя мать принадлежала к таким – в духе своего поколения, и Лиз определенно была из таких. Долорес Салсинес такой не была.

На одной из ближних авеню раздался звук сирен, перекликаясь с другими сиренами, которые то звучали близко, то завывали вдали, создавая ощущение нескончаемой спешки во всех уголках ночного города. Мы очень редко используем оборотную сторону своего «я», другие возможности. Я снова нажал кнопку повторного набора. Телефон прозвенел двадцать раз – и только потом я повесил трубку. Долорес не должна была уходить – но она ушла из дома.

Глава четвертая

Утром в понедельник блестящий черный лимузин Корпорации, похожий на громадное опасное насекомое, скользнул в сумрак и подъехал к моему дому. Он ждал меня с ярко горящими стоп-сигналами. Усевшись в него, я положил портфель на колени и продолжил зубрежку данных из папки: теперь я заучивал частоты спутниковой связи и диаграммы направленности. Машина ехала по Бруклину к аэропорту Ла Гуардия мимо чернокожих мальчишек, торгующих на перекрестках розами, освежителями воздуха и бандажами для утягивания грыжи. Десятилетние ребятишки, целыми днями глотающие выхлопные газы. Я видел такое и в Зона-Роса в Мехико, и у отеля «Гранд-Истерн» в Калькутте. При красном сигнале светофора они возбужденно прижимали лица к затемненному стеклу машины, надеясь увидеть какую-нибудь знаменитость. Шофер опустил стекло на три пальца и сказал им что-то резкое. На их лицах уже лежала печать трудов и лишений. На них была написана их обреченность. Я посмотрел – и отвел взгляд.

В самолете я жевал таблетки от изжоги и продолжал читать про спутники. Из самолета я позвонил Хелен и обговорил кое-какие вопросы. От Долорес известий не было, так что я набрал ее номер. К телефону подошел один из рабочих Ахмеда и сказал, что Долорес ушла. Я надеялся, что она ищет работу и не ищет неприятностей. Я просмотрел газету. А потом я смотрел в иллюминатор и проверял, помню ли я лицо Лиз. Я помнил.

Перед посадкой я проверил в туалете свою улыбку, приблизив лицо к зеркалу и состроив гримасу, убеждаясь, что на зубах не осталось кусочков завтрака. Такие вещи важны. Люди выносят о вас суждения. Людям нравится злобствовать. Один раз мы приняли решение не брать на работу помощника вице-президента по информационным системам потому, что он не контролировал слюноотделение. Очень умный тип, с самыми лучшими рекомендациями, с множеством дипломов, галстук подобран со вкусом, масса деловых связей – но слишком много слюны блестело на нижней губе. Это не понравилось слишком многим, в особенности Саманте. Я шире открыл рот перед зеркалом и заглянул себе в глотку. Хроническая повышенная кислотность в пищеводе может привести к появлению «абнормальных» клеток. Мой терапевт сказал мне об этом, настаивая, чтобы я пил меньше кофе и спиртного: они вызывают расслабление сфинктера в конце пищевода и позволяют содержимому желудка подниматься вверх. Он уговаривал меня изменить образ жизни, уменьшить стрессы. «Что значит «аб-нормальные»?» – спросил я у него. Он ответил: «Предраковые. Мы проводим гастроскопию, берем для исследования немного клеток». Он добавил, что мог бы назначить мне метоклопрамид или омепразол, но принимать эти лекарства нежелательно: они вызывают серьезные побочные явления. Я встревоженно спросил, что делать, если будет ухудшение. Он ответил, что у меня может развиться так называемый синдром Баррета, когда слизистая пищевода становится такой же, как слизистая желудка. Обычно в этом случае прибегают к хирургической операции, называемой пликацией по Ниссену. Специалист делает разрез на желудке, а потом пришивает часть желудка к основанию пищевода, чтобы сделать его туже. «Это звучит неприятно», – сказал я. Он согласился, что это действительно неприятно.



В Национальном аэропорту меня встретила машина. Шофер открыл мне дверь, и я уселся, рассчитывая встретить Президента где-нибудь в округе Колумбия, но он оказался в салоне и повернул ко мне загорелое лицо.

– Доброе утро, – проговорил он. Я никогда не видел его яркие голубые глаза и кожу в старческих пятнах на таком близком расстоянии. – Мы встречались?

– Мимолетно, – ответил я.

Машина тронулась.

– Мистер Моррисон уверил меня, что вы – именно тот, кто мне нужен, – сказал он, закуривая сигарету.

– Я прочел бумаги.

– Хорошо. Я не читал. Я буду включаться время от времени. – Он повернул бронзовое колесико на стенке салона, и тесное пространство наполнилось завораживающими звуками грегорианского хорала. – Ну вот.

Его взгляд устремился в окно. Он закончил разговор. Мраморные памятники вздымались в синее небо. Мы пересекли Потомак и оказались в округе Колумбия. Президент извлек из портфеля какую-то книгу: это оказался роман Троллопа «Как мы теперь живем» – и чопорно пристроил на нос бифокальные очки. Мужской хор печально пел нам на латыни. Президент перевернул страницу. Вот он – человек, обладающий состоянием примерно в девятьсот миллионов долларов. Он уже забыл обо мне.



Мы провели день в разъездах по столице, останавливаясь на зарезервированных площадках под правительственными зданиями или позади них. Каждый раз нас дисциплинированно дожидался служащий и провожал в нужный кабинет. Вопросы были различными, встречи – недолгими. Каждый раз делались попытки заставить правительство принять решение или указ в интересах Корпорации. Я извергал из себя соответствующие отрывки документов, а Президент слушал и рассматривал кусочек пластыря на тыльной стороне руки. Рак кожи. Было множество почтительных кивков. Я не мог понять, доволен ли он моей работой или нет, потому что в машине мы почти не разговаривали друг с другом. Похоже, ему не нужно было, чтобы его развлекали – в отличие от некоторых начальников. Он ответил на несколько звонков. Короткие фразы, после которых он тихо опускал трубку. Он выкуривал по две сигареты в час и игнорировал инструкции и отчеты, предоставленные его сотрудниками, а также свежие газеты. Читая книгу, он поджимал и покусывал губы и время от времени сглатывал, словно получал информацию не глазами, а в виде глотков бульона по невидимой соломинке. Меня наполняло разочарование, Президент казался мне всего лишь хорошо одетым обывателем, а не таинственным титаном, заставлявшим Моррисона скрежетать зубами так, что они стерлись чуть ли не до десен. Напротив меня сидел ушедший на покой почтальон, вежливый краснощекий старикан в вязаном кардигане из публичной библиотеки, чей-то дедушка, увлекающийся рыбной ловлей на блесну. Меня явно подставили! Я пришел к убеждению, что Билз уговорил Моррисона выдернуть меня из команды переговорщиков.

Люди делают такое, они интригуют, они годами ждут удобного момента. Билз сообразил, что, если я не буду участвовать в переговорах с «Фолкман-Сакурой», у него появится возможность наладить с немцами отношения, которые позже окажутся полезными. Конечно, он знал, что я немного говорю по-немецки. Я бы смог умасливать служащих «Ф.-С.» на их родном языке. Это его тревожило. И вот почему. В 1974 году моя мать вычитала в «Уолл-стрит джорнал», что испанский, японский, китайский и немецкий – это языки будущего. Но, по мнению моей матери, испанский был языком уборщиц, а японский и китайский были просто невозможными – «лапшовыми» языками. Оставался немецкий. Ее первенец будет учить немецкий. У него оказался плохой слух, но хорошая память, так что он действительно выучил этот неуклюжий язык. Немецкий обладал немузыкальным зверством, который я со временем научился ценить. В колледже я даже продрался сквозь «Волшебную гору» Томаса Манна в оригинале. И теперь Билз наказывал меня за это.

Новые встречи. В конце дня мы переговорили с председателем сенатского Комитета по международным отношениям и моим двойником, начальником его администрации. Помощник провел нас по натертому паркету коридоров в один из дальних кабинетов офисного сенатского здания. Пока мы дожидались появления сенатора, я изучал убранство кабинета: рамки с ручками, которыми предыдущие президенты подписывали законы, внесенные сенаторами, непрослушиваемый телефон для прямой связи с Белым домом и руководителем большинства в Сенате, тома «Отчетов Конгресса США» в кожаных переплетах и особые часы на стене, которые с помощью специальных лампочек и звоночков показывали, находится ли Сенат на каникулах, собирается ли голосовать и есть ли там кворум.

– Через двадцать минут сенатор должен быть в зале, – отметил помощник, как только сенатор закончил обмен рукопожатиями.

Мы расселись по креслам. Я уже успел выучить протокол.

– Как вы помните, – начал я, – в прошлом июне мы получили от «Бразилсат» окончательное разрешение на размещение одного из наших телевещательных спутников над Бразилией.

– Да.

– Этот рынок быстро приобретает все большее значение для американских продуктов индустрии развлечений.

– Да.

– В нем использована новая технология никелево-водородных батарей, которые продлевают срок работы спутника. Его батареи имеют меньший размер и вес, – сказал я, словно зачитывая проспект. Помощник сенатора посмотрел на меня – мы оба понимали, что сенатор ни черта не смыслит в спутниках. – Нам хотелось провести проверку трансляции на определенных зонах обслуживания в Бразилии, и мы проделали большую подготовительную работу, планируя вывести спутник на околоземную орбиту к северу от Бразилиа.

Этот спутник был большим сверкающим жуком с хрупкими крыльями солнечных батарей, смотревших на солнце. В записке из моей папки говорилось, что на его создание и запуск на высоту 35,7 километра над Землей ушло 289 миллионов долларов. Эту сумму оплатили улыбающиеся инвесторы, которые в 1986 году купили облигации Корпорации во время капитализации спутникового проекта. Большинство коммуникативных компаний не имели собственных спутников, а покупали время непосредственно у спутниковых компаний. Но часто выгоднее быть не арендатором, а владельцем, так что мы приобрели несколько собственных спутников. Приближается время, когда их нельзя будет запускать. Цена трансляций возрастет, и нашим конкурентам придется платить, тогда как у Корпорации будет собственная техника.

– А потом, – продолжил я, – военно-воздушные силы Бразилии почти сразу же стали жаловаться, что сигнал со спутника Корпорации создает помехи их связи. Но диаграмма направленности нашей антенны была согласована. Видите ли, каждый спутник строится с заранее определенной трансляционной способностью, которая основана на его положении на орбите и с учетом зоны обслуживания на земле. Когда мы отказались изменить положение спутника, их военно-воздушные силы стали глушить его сигналы.

– Все это звучит очень знакомо, – сказал помощник сенатора.

– Я это понимаю, но мне необходимо напомнить ключевые моменты. – Мы ядовито улыбнулись друг другу. Я взглянул на сенатора. Его лицо было расслаблено, он явно о чем-то мечтал: о воскресных проповедях, оральном сексе, потерянном детстве – о чем угодно, только не о спутниках. – Помехи отразились на передаче данных со спутника на наземные объекты. Позвольте я это поясню. Чтобы избежать наложения сигналов, передатчики спутника переводят частоты получаемых сигналов в частоты отправляемых, и изменение частот передачи привело к тому, что спутник перестал направлять испытательные программы Корпорации...

– Это правда? – спросил сенатор, чьи мысли отстали от разговора на тридцать секунд. – Сигнал спутника создавал помехи?

Да. В папке говорилось, что зона охвата трансляции оказалась на 30 процентов больше разрешенной, чтобы обеспечить максимальный охват рынка. Однако об этом никогда не говорилось даже десяти постоянным лоббистам Корпорации, высказавшим свою «озабоченность» по поводу проблемы со спутником различным представителям президентской администрации, Администрации национальных телекоммуникаций и информации, Федеральной комиссии по средствам коммуникаций и Государственному департаменту.

– Нет, – сказал я. – Их информация ошибочна. Мы не выходим за пределы пятнадцати миль трансляционной полосы, оговоренной в соглашении.

– Тогда в чем дело?

Я ответил, что, по нашему мнению, бразильское спутниковое агентство «Бразилсат» дало задний ход. Возможно, местные инвесторы купили кого-то из руководителей «Бразилсат».

– Но, право, если бразильцы не хотят иметь ваш спутник у себя над столицей, они не обязаны его иметь, – заметил помощник сенатора, нарочито складывая руки.

– Для нас это очень большой рынок, – сказал я ему. – Мы хотим иметь к нему доступ. Сто шестьдесят миллионов человек. И мы могли бы купить этот спутник кое-где еще... – Я не стал добавлять, что сборка спутника проходила в собственном штате сенатора. Крупный оборонный подрядчик, большие деньги для Комитета политических действий. – К тому же мы собираемся в будущем году провести конкурс еще на два новых спутника.

Президент и сенатор слушали с отсутствующим видом.

– Нам необходимо, чтобы что-то было сделано в ближайшие несколько недель, – продолжил я. – Было бы очень удачно, если...

– Нет-нет, обещать что бы то ни было рано, – сказал помощник сенатора. – Я хочу сказать, что это требует времени. Нужно связаться с определенными людьми, узнать их позицию...

Он зажужжал о телеграмме американскому посольству в Бразилиа относительно неофициального запроса, страхуя своего босса от каких-либо обязательств и одновременно намекая, что какие-то действия будут предприняты. Он мне не понравился. Он был из тех людей, которые дважды в месяц стригут волосы: угодливый трутень, преданный пресс-агент, честолюбивый продажный умник. Государственная политическая система битком набита такими мужчинами и женщинами.

– ...или, если бы времени было больше, – продолжал помощник сенатора, – мы могли бы подумать о расследовании...

– Нам не нужно расследование, – вежливо перебил его Президент, наклоняясь вперед, словно ловя ухом какую-то ускользающую ноту, – нам нужно давление.

В комнате стало тихо. Потом сенатор и Президент переглянулись и кивнули. Каждый оценил реальные масштабы разговора, влияния и подоплеки. Они встали и пожали друг другу руки, покрытые старческими пятнами.

– Позвоните мне, если выберетесь этим летом на остров. – Президент дружески подмигнул сенатору. – Сыграем партию.

В коридоре Президент повернулся ко мне:

– Вы были слишком резки. Такие вещи делаются тонко.

– Мне следовало быть осмотрительнее.

– Вы полны желания добиться цели, – заметил он.

– Наверное.

Он спокойно смотрел на меня:

– Вас поэтому ко мне направили?

Я задумался над ответом.

– Вы хотели, чтобы вас ко мне направили? – спросил Президент прежде, чем я успел ответить.

– Нет, – сказал я. – Не хотел.

Я думал, что тут он что-нибудь скажет, но мы шли к машине молча. Тем не менее я взглянул на его лицо. Президент смотрел прямо перед собой, но в морщинках у его глаз появилась заметная складочка улыбки.



Мы не полетели регулярным рейсом на Нью-Йорк. Предания Корпорации гласили, что много лет назад в деловом полете Моррисон и Президент сидели в обычном салоне самолета, когда оторвался двигатель на крыле за иллюминатором Президента. Просто взял и отвалился. По рассказу Моррисона, Президент, смотревший в окно, видел, как это произошло. Он наблюдал за тем, как гигантский сверкающий турбореактивный двигатель падает, оторвав от крыла полосу металлической обшивки и оставив под крылом только исковерканное крепление. Президент посмотрел на часы, хладнокровно отметил время, повернулся к Моррисону и сказал:

– Если до сообщения капитана пройдет больше тридцати секунд, я больше никогда не буду летать.

Безымянный капитан сообщил об экстренной посадке только через четыре минуты, так что лимузин Президента доставил нас к «Метролайнеру», где мы прошли через таинственный боковой вход в задней части Юнион-Стейшн; минуя всех остальных пассажиров, стоявших за стеклянными дверями, мы попали прямо на платформу. Я догадался, что, конечно, «Амтрак» предусмотрел тайные входы для президентов, глав государств, крупных игроков. К тому времени, когда остальные начали посадку, мы уже заняли места.

– А почему не на вертолете? – спросил я. – Вы иногда им пользуетесь.

– Не люблю летать на них ночью, – объяснил Президент, морщась. – Большой риск. Вспомните, что случилось с сенатором Хайнцем и теми, кто работал на Трампа.

Мы устроились в полупустом вагоне с баром. Президент закурил и налил себе две мини-бутылочки шотландского виски, не разбавляя. Он дожидался этого целый день, и после первого глотка его лицо удовлетворенно размякло. Вокруг нас сидели другие пассажиры – в основном мужчины в костюмах. Некоторые пили и смеялись, другие негромко говорили что-то в телефоны, кое-кто смотрел в ноутбуки. В каждой группе я моментально находил лидера. Обычно он был самым старшим, и часто один из более молодых мужчин наблюдал за ним с пристальным вниманием. Такое иногда происходит среди мужчин. Столь многим из нас втайне отчаянно нужны отцы – даже когда мы достигаем среднего возраста. И часто мы находим их на работе.

– А мы действительно сможем заставить этих бразильских полковников не трогать наш чертов спутник? – спросил Президент.

Но, не дав мне времени на ответ, он пожал плечами. Это не имело значения. Кто-нибудь другой отыщет для Корпорации выход: я, Билз, Саманта, лоббисты, отдел по связям с общественностью – кто-то из нижестоящих. Президенту достаточно было только упомянуть о партии в гольф в разговоре с председателем сенатского Комитета по международным отношениям. Сейчас вся его работа, в сущности, заключалась именно в этом.

– Ну, Джек, расскажите мне о себе, – сказал Президент, ослабляя галстук и глядя в окно. – Кто вы, черт возьми, такой?

– Ну, – начал я, польщенный этим вопросом, – вы, наверное, знаете, что моя должность – вице-президент...

– Нет! Пожалуйста, не надо. Расскажите мне что-нибудь интересное, ради бога! – сказал Президент, помахав рукой. – Скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.

Я повернулся к нему:

– Вы знаете о...

Он кивнул:

– Конечно.

– Вы знаете, что случилось с Лиз?

– Да. Мне сказали на следующий же день.

– На следующий день? – изумленно переспросил я.

– Я все еще кое-что знаю о том, что происходит в моей компании. – Он многозначительно улыбнулся. – Ну, так вернемся к моему вопросу: скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.

– Не нашел подходящей женщины.

– Значит, у вас есть интрижки, – решил он. – Отличное старое слово «интрижки». Девица, комната в гостинице, сигарета у окна, закуски в номер.

Я попытался угадать, что в эту минуту делает Долорес. Может быть, укладывает Марию в кровать. А может – что-нибудь еще.

– У меня сейчас слишком много работы, – осмотрительно отозвался я.

– О, это не годится! – воскликнул Президент. – Жизнь коротка. Как-нибудь я изложу вам мою теорию интрижек. – Он негромко рассмеялся. – Как-нибудь. Однако я из вас ничего не могу вытянуть. Расскажите мне о вашем отце. Такие люди, как вы, любят говорить о своих отцах.

– Это неприятная тема.

Он поднял стакан и встряхнул виски, разглядывая его на свет.

– Почти все темы такие.

Выпивка привела его в приятное расположение духа, и ему хотелось, чтобы его развлекли. Позабавили. И я рассказал ему о моем отце, который уже больше двадцати пяти лет жил в одном и том же маленьком, обветшавшем, обшитом досками доме на севере штата Нью-Йорк – несчастный, склонный к самокопанию мужчина. Он не старался привлечь внимание посторонних к своему одиночеству и заброшенности, но эта аура окружала его, словно мешковатая куртка. Когда ему было двадцать лет, моя мать из-за аккуратного пробора в его волосах решила, что перед ней – мужчина с будущим. Так она мне рассказывала. Когда мне было четыре года, она попросила у моего отца развод.

– Она вышла замуж снова? – спросил Президент.

– Тут же.

Моя мать, рассказал я ему, была достаточно молодой, чтобы изменить свою жизнь. Она взяла меня с собой в большой дом своего нового мужа Гарри Маккоу, толстопузого мужчины, который безоговорочно полюбил меня. Мой отец, который в тот момент учился в семинарии, согласился на развод с одним условием: фамилия его сына останется прежней.

– Мой отец, Чарльз Уитмен, был прямым потомком Уолта Уитмена, – сказал я. – Он назвал меня в честь первого Уитмена, появившегося в Америке, – Джона Уитмена, жившего с 1602-го до 1692 года и приплывшего из Англии в 1640 году на корабле под названием «Истинная любовь».

Бородатый великий поэт был гомосексуалистом и не оставил потомства, по крайней мере такого, которое носило бы фамилию Уитмен. И это имя было единственной собственностью моего отца, имевшей хоть какое-то отношение к величию поэта. Больше ничего он мне дать не мог. Когда мне было лет семь, он показал мне полку, на которой хранил различные издания «Листьев травы», основных биографий и толстый томик «Карманного Уитмена». Позже он зачитывал мне сделанное поэтом трогательное описание старинного кладбища Уитменов на Лонг-Айленде. («Вот откуда ты родом, Джек, – сказал мне отец, – и ты должен всегда об этом помнить».) Читал он мне и рассказы Уитмена о выхаживании солдат, раненных во время Гражданской войны. Позднее отец настоял, чтобы я прочел длинные стихотворения. Только тогда я понял, почему отец потребовал, чтобы я сохранил имя предков: хотя, как мне казалось, Уитмен был больше репортером, чем поэтом, он обладал великим и верным сердцем – и мой отец это видел. Уолт Уитмен чувствовал чаяния и стремления народных масс. Моя мать хотела свободы, и ради того, чтобы избавиться от отца, готова была уступить его гордости. Так я остался Уитменом. Конечно, это – просто фамилия, которая ничего не значит, если вы не решите дать волю воображению и сказать, что по рождению я являюсь истинным американцем.

– Как чудесно! – сказал Президент. – Просто поразительно.

– Что именно?

– Что дальний потомок родни Уолта Уитмена оказался в числе руководителей крупнейшей медиакомпании Америки. Это такая чудесная ирония!

– Мой отец сказал нечто похожее. Он сказал, что это «подтверждает гибель почтенной республики».

– Ну, не надо слишком на него сердиться, – отозвался Президент. – Становясь старше, замечаешь такие вещи, видишь, как история формировала современность и как настоящее переходит в будущее. После пятидесяти лет постоянно ощущаешь движение времени – сквозь пальцы, так сказать. Я не ответил.

– Значит, ваша мать знала, что ваш отец будет неудачником, – размышлял вслух Президент, снова возвращаясь к моему происхождению.

– Да.

– Несмотря на его славное имя.

– Да, несмотря на это.

Я замолчал. Я знаю, что мать спасла нас обоих от жалкого и печального существования рядом с моим отцом. Позже он едва сводил концы с концами, будучи пастором в небольшой методистской церкви на севере штата, где ценилась не риторика во время воскресных проповедей, а бесконечное терпение, с которым всю неделю он выслушивал горести прихожан. Напротив, Гарри Маккоу был человеком без каких бы то ни было горестей, и если это означало, что его характер не был закален сомнениями в себе, то мою мать это не смущало: ей пришлось выслушать слишком много мучительных монологов моего отца. Мое первое воспоминание о Гарри – это как он трет надутый воздушный шар о свой свитер, после чего тот чудесным образом прилипает к потолку. Гарри с его большим пузом и большим членом все время смешил мою мать, зарабатывал хорошие деньги в своей страховой конторе, расположенной в центре Филадельфии, на углу Семнадцатой и Рыночной, и отправил меня и моих младших сводных брата и сестру в хорошие квакерские платные школы. Я легко принимал щедрые дары Гарри: уроки игры на фортепьяно, большой задний двор, где весной мы играли в мяч, когда он приходил домой с работы, многочисленные поездки в летний лагерь в пенсильванских горах Эндлесс, заметки с новостями, аккуратно вырезанные из «Нью-Йорк таймс» и положенные мне на прикроватный столик, на тот случай, если мне вздумается их прочитать. Каждую осень мне покупали новую школьную форму, которую моя мать выбирала в универмаге Джона Уонамейкера в центре Филадельфии, и пару футбольных бутс, которые я очень берег. На тринадцатилетие я получил велосипед с десятью скоростями, поездку в Европу со школьным оркестром, брекеты, доброжелательную, но твердую лекцию о том, что не следует делать девушке ребенка и садиться в машину с пьяным водителем, первую летнюю работу, подготовку к университету – все. Мне не на что жаловаться, у меня было достаточно счастливое детство, гораздо счастливее, чем у большинства. Гораздо лучше, чем у Лиз. Или у Долорес, если уж на то пошло.

Моя мать всегда говорила, что заключила «лучшую сделку в своей жизни». Удача не покидает ее и по сей день. Гарри обладал благожелательной хваткой, полезной для работника страховой компании, и предугадал, что эпоха Рейгана будет для него благоприятной. В течение пяти лет он вкладывал все свои деньги в акции, затем продал их и, выручив громадную сумму в августе 1987-го, снова вложил деньги в акции в следующем ноябре, заработав чуть ли не столько же. Потом он снова изъял деньги год спустя и вложил в ноябре 1991-го, оказавшись одним из немногих жителей Америки, идеально рассчитавших повышение котировок Рейгана – Буша. В 1988 году, когда рынок недвижимости был на пике, они с моей матерью продали большой дом в Мэйн-Лайн и переехали на американское кладбище слонов – в поселок пенсионеров во Флориде на берегу Мексиканского залива. Они были бездумно счастливы, достаточно богаты, чтобы жить в поселке с частной охраной, где самыми важными темами разговоров были гольф и отсутствие дождя. Моей матери никогда особенно не нравилась моя жена, она считала, что Лиз заключила удачный брак и не испытывала должной благодарности. Сейчас я редко звонил матери.

– Надо бы еще выпить.

Президент внезапно встал. Вид у него был разгоряченный, и он снял пиджак. Плечи у него были от природы прямыми, для своего возраста он держался очень уверенно. Никто не удивился бы, услышав, что он недурно танцует на балах. Через несколько секунд он уже возвращался по проходу между креслами, держа в руке новый стакан и ни на кого не обращая внимания. Он сел. Колеса поезда продолжали стучать, и спустя минуту я увидел, что Президент закрыл глаза и повернул голову к окну, за которым в сумерках проносились сельские пейзажи Мэриленда: городки, горы ржавых автомобилей и стиральных машин и безмолвно застывшие густые леса. Ветер от мчащегося поезда выворачивал наизнанку молодую листву. Начался дождь. Я мельком увидел мальчишку, сидящего на капоте пикапа: таким мальчишкой был бы и я, если бы остался жить с родным отцом. Присутствие отца в моем детстве было довольно призрачным, время от времени я ездил к нему в гости на автобусе, всегда без матери. И эти визиты напоминали мне о том, что моя жизнь могла сложиться иначе, я мог бы стать Джеком Уитменом, отличавшимся от меня худобой и более длинными волосами, а в остальном выглядевшим точно как я. Только жил бы он в маленьком городке штата Нью-Йорк, курил травку и работал на одной из крупных бензоколонок на шоссе между штатами. На его футболке было бы машинное масло, изо рта пахло бы табачным дымом, он любил бы мотоциклы и ни на что особенное не рассчитывал бы. Потому что, когда я навещал отца, именно такими были местные парни одного со мной возраста. То же самое произошло бы и со мной. В четырнадцать в них уже была горечь и грубость, и они все обо мне узнавали по тому, как я разговариваю и какие дорогие кроссовки ношу. Я участвовал в нескольких драках и побеждал примерно столько же раз, сколько проигрывал. Во мне присутствует тонкая, крепкая жилка подлости и рациональности – и именно там я ее приобрел. Я понимаю, что моя судьба изменилась навсегда.

Однако моя мать не доверяла судьбе и приложила все силы, чтобы я не стал таким, как мой отец. Я носил брекеты, меня научили читать страницы с котировками акций и пытались сделать практичным. В двенадцать лет мне удалили довольно крупную родинку с мочки уха, «потому что важно, каким тебя будут видеть люди», объяснила мать мне совершенно спокойно. Делалось все, чтобы отдалить меня от отца. Возможно, именно поэтому я все еще искал себе его – мой родной отец почти не заполнял этой ниши. Например, ноготь на ноге, похоже, лучше всего характеризовал его. Согласен, что это звучит странно. Но когда мой отец был мальчишкой, ноготь на большом пальце его левой ноги был каким-то образом изуродован, то ли прищемлен дверцей машины, то ли расплющен упавшим молотком – я причины не помню. После этого ноготь усох, стал коричневым, толстым, и отец ежемесячно состригал его с раздражающей аккуратностью. Он походил на кусок носорожьего рога размером с почтовую марку. В моей памяти осталась картина и из детства: мой отец в ванной нагибается над своим ногтем с дорогими швейцарскими кусачками для ногтей из нержавеющей стали, возможно единственным принадлежавшим ему предметом роскоши. Сказать, что он отстригал этот ноготь, было бы неверно, это слово подразумевает быстрое и небрежное действие, разлетающиеся повсюду кусочки ногтя. Он тщательно обрезал этот ороговевший кусочек и придавал ему форму, учитывая фасон своих ботинок и таинственные «нежные местечки», которые только он сам способен был отыскать. Он не любил, чтобы я за этим наблюдал, словно взглядом можно было повредить этот ноготь, и конечно же мне не разрешалось к нему прикасаться, настолько болезненными были расположенные под ним нервные окончания. Этот палец причинял ему боль каждый день в течение всей его жизни. Он больше не женился и даже, по-моему, не занимался сексом после того, как моя мать от него ушла. Казалось, будто этот палец предопределил неуверенные шаги моего отца по усохшей, несчастливой жизни.

Вот почему женитьба на Лиз, по моему мнению, навсегда сделала меня непохожим на отца. Он полюбил Лиз как дочь, которой у него никогда не было. В день свадьбы он отвел меня в сторонку и поздравил с тем, что на мои чувства не повлиял его катастрофически неудачный брак с моей матерью. У меня не хватило духа сказать ему, что я вообще не помню его брака с матерью и, больше того, именно ее неизменное счастье с Гарри Маккоу сформировало мой оптимистический взгляд на отношения мужчин и женщин.

Как единственный сын своего отца, я был обязан присматривать за ним, особенно когда как-то после церковной конференции мне позвонил епископ и спросил, каким мне представляется психическое здоровье отца. Его попросили уйти на покой досрочно, поскольку его проповеди не дарили прихожанам утешения или воодушевления. При этом епископ смог назначить ему весьма жалкую пенсию, пастыри обычно умирают бедными. Конечно, я был готов удовлетворить его потребности в деньгах, что и делал в течение последних десяти лет. Это не приносило мне особой радости, поскольку говорило только о том, что мой отец настолько неудачно распорядился своими финансами, что теперь зависит от кошелька сына. Когда Лиз убили, отец совсем сник, теперь он подозревал, что у него не будет внуков, что его великий род Уитменов исчезнет и что, кроме меня, о нем больше некому будет заботиться. Меня мало интересовали эгоистические причины горя моего отца. На похоронах я с ним почти не разговаривал. Это событие дало ему возможность на один день вернуться к исполнению своих профессиональных обязанностей, и он исполнил роль пастора, донимая друзей Лиз и моих знакомых своими соболезнованиями. Он не был мне ненавистен. Мне было ненавистно то, во что он превратился.

Дождь хлестал по окнам поезда. Дряблая кожа на шее заснувшего Президента свисала на воротник. Я подумывал о том, не позвонить ли Моррисону с одного из телефонных аппаратов в конце вагона, но не стал – на тот случай, если Президент проснется и догадается, кому я звонил. Эти двое мужчин уже много лет кружились в полном безмолвной ненависти танце. Дряхлеющему Президенту был уже семьдесят один год, а Моррисон в свои пятьдесят три был полон здоровья и энергии. Президенту нужны были деловая хватка и энергия Моррисона, чтобы продвигать новые идеи, тогда как Моррисону нужен был Президент, чтобы совет директоров одобрил его новые проекты. Президент посадил на места независимых членов совета своих старинных друзей и предусмотрительно блокировал избрание представителей от крупных пенсионных фондов, которые пытались пробиться в совет и донимали руководителей компании требованиями думать в первую очередь об акционерах, а не о себе. Если бы Президент пал в кровавой схватке, на Уолл-стрит узнали бы, что Корпорация находится в шатком состоянии и цены на акции могут обвалиться. Президент возглавлял Корпорацию очень долго, и на протяжении всего этого времени существовали всевозможные Моррисоны – гении статистики, генералы, продавцы мирового класса, дворцовые Распутины. Он использовал их, возвышал, высасывал их таланты и силы, а потом, когда они становились настолько влиятельными, что начинались разговоры о смене руководства, устранял. В конце семидесятых он заставил большую часть членов совета директоров подать в отставку, узнав, что они тайно обхаживали нового руководителя, который незадолго до назначения умер от инфаркта. Он создал и уничтожил полдюжины Моррисонов. И если Моррисон проиграет, то тридцать девятый этаж будет выпотрошен.

Сидя в поезде, я внимательно изучал Президента, как часто служащие изучают отцов своих корпораций. Все лица, особенно стариковские, имеют нечто гротескное. Глаза Президента демонически вращались под опущенными веками. Капилляры безумными красными зигзагами тянулись по его ноздрям, по обвисшим от старости щекам. Его рот приоткрылся. На потрескавшейся эмали зубов виднелись табачные пятна. Странно, но я испытывал к нему нежные чувства.



Позже, когда поезд пронесся мимо трущоб Северной Филадельфии, Президент открыл глаза, он все еще не протрезвел.

– Закончили? Правильно? – Он ждал, чтобы я ответил, но я не стал отвечать. – Те, кто позаботился о ликвидности и может перемещать свои ценные бумаги, будут в порядке... В ближайшие два года самые большие деньги будут в Гонконге... А вот остальные... Хмм... – Он посмотрел сквозь залитые дождем окна на резкий свет промышленных районов Нью-Джерси. – Столько народу... так и не получат и даже не узнают, что случилось... Почему чернокожие – такой страдающий народ? Я спрашиваю себя уже тридцать лет... Почему мы, как общество, так их ненавидим? Столько тревоги... это... хмм... у меня самого есть внуки... Все будет гораздо хуже, чем казалось. – Он повернул голову и посмотрел на меня. – Правительство мертво, вы это понимаете, – все те люди, с которыми мы сегодня разговаривали? Они плывут по реке брюхом вверх, им нельзя доверять... Эти люди, хмм... Простите, бывает, когда я пью... Силы слишком большие, почему британский фунт и был раньше валютой всех торговых наций. А-хм! – Разрозненные лучики света скользили по складкам его обвисших щек. – Люди говорили, что фунт будет безраздельно править пятьсот лет. Он продержался пятьдесят. Потом доллар. Никто не думает о китайцах, на что они способны...

Он снова замолчал. Шли минуты. Наконец поезд скользнул под землю, в Манхэттен, остановился, и мы сошли. Эскалатор был сломан, так что пассажиры в изнеможении тащились вверх как паралитики, с бессознательной четкостью обходя вонючую женщину лет пятидесяти с несколькими болячками на щеке, лежавшую на цементе. Ее не сочетающиеся между собой юбки задрались, открывая отвратительную картину.

– Вот она, Америка сегодня, – проворчал Президент.

Я замедлил шаги, подстраиваясь под него. Мы нашли его личный автомобиль, дожидавшийся его у вокзала. Оказавшись в полумраке, Президент взял пульт и включил экран. Он прокрутил алфавитный список компаний, добрался до Корпорации, проверил цену ее акций на момент закрытия биржи. Она увеличилась на три пункта, что было заметным скачком. Любой владелец, скажем, тысячи акций Корпорации сегодня лег спать, став богаче на три тысячи долларов, ничего не сделав. Возможно, кто-то скупал акции, ожидая сделки с «Фолкман-Сакурой». Или просто какой-то крупный официальный инвестор решил, что наступил удачный момент, чтобы сыграть на акциях Корпорации. Однако Президента это, похоже, не заинтересовало, и, отключив экран, он нагнулся к водителю, чтобы сказать ему несколько слов.

– Сейчас будем, сэр, – ответил тот, исполнительно кивнув.

Большой автомобиль свернул к центру города на одну из авеню, набрал скорость и был подхвачен яркой рекой такси. Мы мчались мимо корейских лавок, мимо витрины зоомагазина, где щенята отчаянно царапали стекло, мимо служащих из офисов, припозднившихся с возвращением домой, и длинной очереди в кинотеатр, стоящей под яркими огнями козырька.

– Это – наш, – пробормотал Президент, указывая на рекламу фильма.

А потом мы остановились у частного клуба и вышли. Президент оставил плащ в машине. Водитель отъедет чуть дальше, запрет двери и будет дремать.

– Лэкли устроил вечер, – сказал Президент, имея в виду нашего представителя в Ситибанке, которому Корпорация была должна восемьсот миллионов долларов. – Кое-какие ритуалы положено соблюдать.

Войдя в мраморный вестибюль, он стряхнул с себя усталую сонливость и снова ожил, игриво улыбаясь хозяйке вечера, яркой женщине лет шестидесяти, которая, по слухам, когда-то спала с Джоном Кеннеди. Президент вежливо прошел в зал, раздавая улыбки и обмениваясь рукопожатиями. На женщинах были яркие камни, на мужчинах – дорогие ботинки, но богатство не так бросалось в глаза, как пять лет назад. Несмотря на веяния времени, присутствующие много пили. Мне не хватало Лиз. Будь она здесь, она взяла бы меня за руку. Лиз провела юность, разделывая живых омаров в отцовском ресторане. Она прошептала бы мне: «Джек, давай сбежим отсюда, пока не стало страшно», – и мы бы пошли благодарить хозяина дома. А потом, в такси, сплетничали бы всю дорогу домой и моя рука лежала бы под пальто у нее в промежности. Я взял с бара бокал, а когда обернулся, Президент уже сидел среди гостей на ампирном диване ценой в шестьдесят тысяч долларов – с резными ручками, толстыми, как стволы деревьев, и подушками, мягкость которых была сравнима с крабовым суфле, подававшимся на серебряном подносе. Я изобразил на лице должную степень удовольствия и начал вести обычные разговоры. Женщины были красивыми и удивительно неинтересными, и я выскользнул в поисках телефона, надеясь, что Долорес позвонила и оставила мне сообщение. Я набрал свой номер и ввел код для считывания сообщений с автоответчика. Я не услышал ничего, а мне хотелось услышать голос Долорес, хотелось... Мне хотелось ее трахнуть. Наверное, это правда.

Когда прошел требуемый правилами вежливости час, Президент сделал мне знак, что готов уйти. Когда мы вернулись в лимузин, он проинструктировал водителя так быстро и небрежно, что я понял: он назвал адрес, который водителю был хорошо знаком. Пять минут спустя мы остановились перед многоквартирным домом и вышли.

– Когда-нибудь здесь бывали? – спросил он, шагая впереди меня.

– Нет.

– Но адрес вы узнали.

Я посмотрел на номер на полосатом навесе:

– Нет.

– Вы правда не знали об этом месте?

– Не знал.

Похоже, он остался этим доволен.

– Ну, тогда позвольте старику кое-что вам показать.

В доме швейцар кивнул Президенту, и мы поднялись на десятый этаж. Когда двери лифта открылись, мы вышли в небольшой и малопримечательный холл и остановились напротив закрытой двери.

– Обычно нужна минута или две, – сказал Президент.

– Для чего? – обеспокоенно спросил я.

Он посмотрел на меня. «Не говори глупостей», – подумал я.

– Чтобы нас впустили.

– А откуда там узнают, что мы здесь? Им снизу позвонят?

Его глаза смеялись.

– Узнают.

В эту секунду дверь открылась, и нас встретила привлекательная рыжеволосая женщина в шелковом халате. Она провела нас в небольшую гостиную, которая своим дорогим и элегантным убранством напоминала комнату для ожидания в закрытых банковских отделениях на Парк-авеню. Старинные английские часы пробили одиннадцать. Президент чуть заметно покачивался, а на его лице я прочел нетерпеливую жажду. Он закурил, не потрудившись найти пепельницу.

– Мне нравится ваш сегодняшний галстук, – сказала женщина с британским выговором. Они улыбнулись друг другу, а потом она нажала несколько кнопок на телефоне, что-то прошептала в трубку, выслушала ответ и спросила: – Вы хотели бы, чтобы к вам сегодня присоединилась мисс Наджибулла или мисс Чунхавен?

– Мисс Чунхавен.

– А джентльмену, сэр?

– Я предположил бы, что мисс Наджибулла скрасит его вечер.

– У него есть какие-нибудь... пожелания?

Президент повернулся ко мне:

– Какие-то пристрастия, которые вам хотелось бы удовлетворить, Джек?

Я все еще пытался сообразить, что происходит.

– Нет, – ответил я, чтобы не рисковать.

– На ваш счет? – спросила женщина.

– Безусловно, он мой гость.

– Он новый гость?

– Уверен, что все будет нормально.

– Мы будем следовать обычному порядку, конечно. – Она тепло улыбнулась мне, а затем повернулась к Президенту. – Обычный конверт в комнате?

– А-а-а, да, – ответил Президент. – И я примерно час назад переключился на ром, так что лучше пусть будет и он.

Женщина исчезла. Теперь я понял.

– Всех новеньких проверяют, – объяснил Президент. – А девочек проверяют каждую неделю. Но они в порядке.

Его отношение вызвало у меня раздражение. Я сомневался в том, чтобы кто-то из его знакомых умер от СПИДа, для него это была абстракция. Но не для меня. Я потерял уже полдюжины однокурсников. И больные СПИДом заполнили подземку, прося милостыню.

– Как я могу быть уверен? – спросил я. – Я хочу сказать, всем известно, что проститутки...

– Можете быть уверены.

– Почему?

– Потому что, – ответил он с гордостью богача, – это, наверное, самый дорогой бордель Америки.

Нас провели в устланную ковром раздевалку, где оказалось около тридцати широких шкафчиков с двумя отделениями, вроде тех, которые устанавливают в раздевалках для спортсменов-профессионалов. На каждом была небольшая медная табличка с выгравированными инициалами, и в каждом, помимо одеколонов, туалетных принадлежностей, гребней и щеток для волос, находились еще махровый халат и несколько полотенец, все – густого красно-коричневого цвета. Напротив каждой кабинки стояло кожаное кресло. В нескольких шкафчиках были аккуратно развешаны деловые костюмы. Появился служащий в белом халате. Президент ободряюще кивнул мне. Служащий увел меня в небольшой кабинет, где попросил закатать левый рукав рубашки. Он протер мне сгиб локтя спиртом и умело набрал в пробирку немного крови, после чего попросил меня подписать бланк согласия на проведение анализа.

– Сколько времени нужно для получения результата? – спросил я у него.

– Десять минут. У нас лаборатория рядом.

Я с трудом мог этому поверить. Когда еще была жива Лиз, я застраховал свою жизнь и сдавал анализ на СПИД. Результата пришлось ждать несколько дней.

– Я не слышал, чтобы анализ делали настолько быстро...

– Обычный анализ – это ТИФА. Если он оказывается положительным, то проводится перепроверка методом «иммунного блота», – ответил лаборант. – Но мы ушли вперед. Мы применяем новый метод, которым пока пользуются только некоторые частнопрактикующие врачи.