— Так он назвал свою картину. Я полагаю, вы побывали в кафе… Он очень талантлив. Как и все, впрочем. Дизайнер, музыкант, краснодеревщик… Все, кто поддался чарам. А вы чем занимаетесь?

— Держу химчистку.

Он вскинул на меня глаза с искренним удивлением; вовремя осознав, что оно обидно, улыбнулся мне понимающе:

— Душевная организация не зависит от профессии.

— И что с ними сталось?

— Не знаю. Они были тут проездом, как и вы.

— А Гай? Человек, которого зовут Гаем?

Кюре вздрогнул и перестал протирать стекла.

— Гай там?

В его голосе была неподдельная тревога.

— Да. Во всяком случае, сегодня ночью я его видел.

— Как он выглядел?

— В каком смысле?

— По-вашему, он здоров?

— Не знаю. На вид немного…

Я повторил гримасу хозяина кафе. Старый священник опустил ладонь на мою руку.

— Он такой же, как вы, сын мой. Чувствует то же самое, просто не скрывает этого, вот и все.

Я кивнул; мне было не по себе. Он убрал руку и надел очки.

— В четырнадцать лет бедняга осиротел. И стал для всей деревни работником, так и кормился. Здесь, знаете ли, семьи очень сплоченные и между собой связаны через браки, все друг другу сваты-кумовья… Каждый уверял, что он ему родня, чтобы даровую пару рук заполучить. Я решил взять его к себе, дать более развивающую работу… Я ведь тоже ему родня. В то время я еще был кюре этой деревни, и мое слово кое-что значило… Но с тех пор кризис веры и укрупнение в лоне Церкви сделали из меня, скажем так, коммивояжера Господа Бога, совершающего турне по приходам. Пять церквей в радиусе сорок километров: по одной на месяц… С тех пор здесь меня считают кем-то вроде дезертира, предателя. Если б вы знали, сколько ненависти между коммунами…

Он откидывается назад, скрестив ноги под залатанной ризой. Его глаза за грязными стеклами влажны, он улыбается чему-то своему.

— Это был удивительный ребенок, я учил его катехизису… Он был умственно отсталым, но понимал абсолютно все. Постигал не рассудком, не мыслью — на него как будто снисходили… откровения, да, постоянно… Словно им управлял на расстоянии некий внешний разум. Он был у меня служкой, долго. Я мог бы и дальше учить его, развивать душу, может быть, сделал бы из него монаха… Деревня отняла его у меня.

Он опустил голову; было видно, что в нем до сих пор тлеет обида.

— Если он, как вы говорите, с Мариной, это их вина.



Я помолчал, взволнованный впервые услышанным из чьих-то уст именем. Потом спросил, снесут ли военные дом.

Сентябрь 1999 года. Сильвер

— Не знаю. Их ведь недвижимость не интересует, им нужны недра.



— А что здесь, собственно, будет?

Два последних месяца с ним творилось что-то непонятное. Он вдруг потерял всякий интерес к своему бизнесу. Ему стало безразлично, попадет он в Думу или нет. Единственное, чем Сильвер еще хоть как-то занимался, это сиротский приют. Туда он вбухал немалые деньги, но пальцем не шевельнул для того, чтобы привлечь к этому внимание прессы.

— Центр подземных ядерных испытаний, насколько я понял. Сюда переносят установки, которые были в Провансе. Вроде бы здесь у нас лучше с точки зрения сейсмической безопасности. Между государственной тайной и тайной исповеди, сами понимаете, большего я вам сказать не могу.

Генерал Панов был обо всем осведомлен и нервничал, не понимая, что происходит с Сильвером. А Сильвер и сам этого не понимал. Между тем все было предельно просто. Сильвер самым банальным образом влюбился.

— Но неужели не было протестов, демонстраций, политических баталий?

Еще никогда в жизни с ним такого не случалось, а если и случалось, то было давным-давно позабыто. Теперь же, когда рядом с Сильвером появилась Ксюша, судьба его была решена раз и навсегда.

— Кому мы нужны, месье? У нас тут ни промышленности, ни исторических памятников, наши депутаты не имеют веса, молодежь разъехалась, туризм, так сказать, в свободном падении, строительство на мертвой точке. Это они и называют «сейсмической безопасностью». Отсутствие реакции со стороны отчуждаемых. Люди получили свои чеки и будут сидеть здесь до последнего. Таково их сопротивление.

Сильвер не вернул ее в приют, как обещал. Он просто позвонил директрисе и заявил, что девушка останется у него.

Он встал.

— Вы хотите ее… удочерить? — с запинкой спросила директриса.

— В начале сентября все будут эвакуированы из военной зоны. И вы не задерживайтесь, месье. Вы ничего не можете сделать для той, кого зовете Мариной.

— Пожалуй… — задумчиво ответил Сильвер. Такая идея не приходила ему в голову. Он только чувствовал, что расстаться с Ксюшей не может. — Это можно устроить?

— А что за история у дома?

— Вполне. Только надо все официально оформить через комиссию.

Поколебавшись, он заговорил, и сомнение по ходу рассказа сменилось чем-то вроде облегчения.

С официальным оформлением проблем не возникло. Бизнесмен Марьямов был достаточно богат, и все было решено в считанные дни. Когда Ксюшу спросили, согласна ли она стать приемной дочерью господина Марьямова, она уставилась своими черными глазищами на Сильвера, и тот мгновенно взмок, опасаясь отказа. Но девушка утвердительно кивнула, и у него отлегло от сердца.

— Драма, давняя. В войну. С тех пор вы все — как мухи. Мухи в паутине. Дом неустанно повторяет одну и ту же историю: любовь, убийство, надругательство… И молодые девушки — в качестве приманки. Не вас первого манят чары… Как говорится, мух не ловят на уксус.

Формально Ксюша стала дочерью Сильвера. Но он-то знал, что любит эту шестнадцатилетнюю девчонку совсем не как дочь. Он знал это — и от этого мучился.

Мои пальцы стискивают край стола.

За два месяца совместной жизни стараниями приемного отца Ксюша превратилась в очаровательную маленькую женщину с загадочным взглядом. Сильвер откровенно любовался ею, словно редкостным экзотическим цветком. Или диковинной игрушкой. Только игрушка эта была живой, теплой, нестерпимо желанной. И когда их глаза встречались, черная молния ее взгляда пронзала Сильвера насквозь.

— И вы ничего не предпринимаете?

Кюре заводит руки за спину, чтобы снять ризу.

Говорить Ксюша так и не начала. Сильвер мог лишь догадываться о том, что творится в ее душе. Но во всегдашнем молчании Ксюши была своя прелесть. Возможно, будь она болтушкой, это очень быстро прискучило бы Сильверу.

— Вы имеете в виду изгнание бесов? Меня просили об этом, и не раз, но это ничего не дало. То, что происходит в доме, не имеет отношения к дьяволу. Не сила зла овладевает людьми, а сила любви. Доверие, предательство, отчаяние… Что вы будете с этим делать — зависит лишь от вас. Куда как легко обвинять незримое.

Он часто разговаривал с девушкой, не ожидая ответа. Ему хватало ее выразительной мимики или лаконичного жеста.

Он открывает чемоданчик, убирает в него ризу и стихарь. Остается в серой тенниске.

Хоть раз назвать ее дочерью у него не повернулся язык. Он звал ее Ксюшей и гадал, как бы она к нему обращалась, если бы могла говорить. Немота девушки упрощала их отношения, поэтому Сильвер все откладывал и откладывал поход к врачам, хотя твердо решил вернуть Ксюше речь.

— Привидений нет, месье, есть человеческие импульсы, исходящие от вас. Живые будят свое прошлое и тревожат мертвых. Разберитесь в себе.

— Что вы имеете в виду?

Она навела в холостяцком логове Сильвера образцовый порядок и неожиданно показала себя искусной кулинаркой. Сильвер догадывался, что она лезет из кожи вон в ответ на его заботу, но порой замечал на себе ее вопросительный взгляд.

— То, что с нами случается, всегда похоже на нас.

Впервые это случилось, когда он шутливо приобнял девушку и вдруг почувствовал, как послушно подалось навстречу ее тело, увидел раскрывшиеся для поцелуя губы и затуманившийся взгляд. Сильвер испугался. Он хотел ее, но не мог позволить себе даже мысли о физической близости. Не из-за разницы в возрасте. Это было чепухой. Были другие причины. Во-первых, это могло выглядеть платой за ту новую жизнь, которую он устроил Ксюше, а во-вторых…

Щелкают в тишине замки чемоданчика.

Во-вторых, была причина посерьезней.

— Счастливо вам отдохнуть, — добавляет кюре будничным тоном.

Минуло две недели их совместной жизни, когда Сильвера ночью разбудило легкое прикосновение. Он открыл глаза, еще ничего не соображая. Ксюша, совершенно обнаженная, проскользнула под одеяло и обняла его. Сильвер застыл в оцепенении, молясь о чуде.

* * *

Но чуда не произошло. Он оставался бессилен. Милицейская пуля в давнишней перестрелке навсегда убила в нем мужчину. Сильвер давно смирился с этим, защитился черным юмором на сей счет, но как это было объяснить девушке, чье горячее тело прижималось к нему! Он посмотрел ей в глаза. Черных молний там не было и в помине. Только недоумение.

На участке я застал Стефани, которая ждала меня. Мотоцикл стоял, прислоненный к трейлеру. Она спросила, не против ли я поговорить с ней. Мы присели на пень, и она заговорила. Вымотанный долгой ходьбой, растревоженный словами священника, неотвязно крутившимися у меня в голове, я слушал вполуха и только кивал. А она словно наверстывала годы молчания. Говорила об окружающем мире, о будущем, о парнях. Сказала, что в наше время невозможно быть счастливым. Призналась, что не любит мужчин и боится, подозревая себя в «неправильной ориентации», но что быть «как все» ей еще противнее. С другой стороны, она хочет иметь детей. Вчера она познакомилась с мужчиной и переспала с ним, «как нормальная», было гадко, а сегодня он с утра от нее не отстает.

— А что бы мама с папой сказали? — попытался неуклюже отшутиться Сильвер.

Я смотрел на дочь. Эта лавина путаных откровений, поначалу смутившая меня, теперь, наоборот, успокаивала, давая в жизни хоть какую-то зацепку. Стеф оказалась такой же несчастной, как я, — это вернуло меня к реальности. Я даже чуть было не рассказал ей о Марине. А потом она уткнулась в мое плечо, и я ощутил волнение, но дело было не в ней.

Он, кстати, так и не добился от Ксюши никаких сведений о ее родителях. Возможно, девушка вообще вычеркнула их из памяти.

— Надо же… В первый раз мы с тобой вот так поговорили, и все-таки я чувствую, что ты где-то далеко, папа.

Вдруг Ксюша резким движением сбросила одеяло на пол, и бессилие Сильвера стало для нее очевидным. Губы ее шевельнулись в немом вопросе, и глаза повлажнели.

Я ничего не ответил. Но мой вздох на опровержение ничуть не походил.

— Не обижайся. Я хочу тебя, — в отчаянии сказал Сильвер. — Я очень тебя хочу. Но не могу, понимаешь? Ни с кем не могу. Ранили меня так неудачно.

— Ты изменял когда-нибудь маме?

Она не поверила. Отводя руки Сильвера, она начала исступленно ласкать его тело, словно старалась оживить мертвого. Сильвер понял, как искушенна, как опытна Ксюша в свои шестнадцать лет, но не стал ее ревновать к прошлому. Это было бы совсем глупо. А Ксюша вдруг притихла и заплакала. Заплакала, всхлипывая совсем по-детски.

Я вдруг почувствовал, что мне хорошо. Меня раскусили, одобрили, поняли. Я сжал ее запястье.

— Как раз сейчас.

Они уснули обнявшись, и с той поры спали так. Впрочем, Сильвер почти не спал. Он лежал с закрытыми глазами, проклиная всех и вся. Да и Ксюше спалось плохо. Просыпаясь по нескольку раз за ночь, она снова и снова пыталась что-то сделать, но все ее старания завершались слезами.

Она пожала плечами, решив, что это шутка, потом всмотрелась в меня внимательнее. И поняла, что я сказал правду. Ничего больше не существовало, кроме этой силы во мне, кроме тяги к невидимой женщине, которая звала меня в этот дом.

В результате Сильвер запретил ей ложиться к нему, чтобы прекратить взаимные мучения. Но от этого легче не стало.

— Серьезно?

Гнетущая атмосфера обоюдных неутоленных желаний возникла в доме, грозя катастрофой.

— Думаю, да.

От всего этого Сильвер, похоже, слегка сдвинулся. Ничем иным нельзя было объяснить его странный поступок. Он решил освободиться от наваждения, помутившего его рассудок, совсем уж невероятным способом.

— Здесь? Пока мы были на пляже?

Предупреждать Ксюшу Сильвер не стал. Он сам с бешено колотящимся сердцем открыл дверь, услышав звонок.

— Да.

Рослый парень с пронзительными синими глазами растерянно стоял на пороге.

Стефани покачала головой, просияв. Удивление в ее глазах сменилось восхищением. Неделю назад я подрался из-за нее, а теперь крутил отпускной роман за спиной ее матери. Она гордилась мной — второй раз в жизни.

— Я это… — сказал парень. — Я по вызову. Из «Амура».

Раздался шум мотора, и мы вздрогнули: это был «вольво». Полчетвертого — а Кристина никогда не возвращалась до вечера. Мы одинаково раздраженно нахмурились, и это единодушие перед непредвиденным еще больше сблизило нас.

Сильвер впился в синеглазого взглядом, едва сдерживая бушевавшую в душе ревность.

— Хочешь, мы ее займем? — спросила дочь.

— Проходи, — сказал он сквозь зубы.

— Да, это было бы здорово. Хорошо бы, она с кем-нибудь познакомилась, уходила вечерами.

Парень вошел в квартиру, настороженно озираясь.

— Заметано. Жан-Поль в боулинг-клубе со своими дружками, сейчас съезжу за ним, и мы разработаем план отвлекающих действий.

— Смелей! — сказал ему Сильвер. — В первый раз, что ли?

Она поцеловала меня в щеку в тот самый момент, когда заглох мотор. Это был поцелуй женщины.

Парень показался ему смутно знакомым, но где они виделись, Сильвер припомнить не мог. Да и не до того ему сейчас было.

— Этьен!

Кристина стремительно подошла ко мне и рывком задрала футболку.

— А где… Кто клиент? — неуверенно спросил синеглазый — и тут увидел Ксюшу.

— Смотри!

Весь живот был покрыт красной сыпью.

— Она, она, — сказал Сильвер. — Приступай, не тяни. Спальня вон там.

— Это какая-то зараза! Зараза, в довершение всего! От солнца со мной никогда такого не было!

Он с мертвой улыбкой повернулся к Ксюше:

— Ни фига себе! — посочувствовала Стефани. — Нельзя так ходить, мало ли что… Поехали обратно в город, найдем дежурного врача.

— Смотри, какой красавец. Это к тебе.

— А зачем я, по-твоему, вернулась? Мой страховой полис здесь!

Черные молнии ударили в Сильвера со страшной силой.

— Нечего тут! — резко выкрикнул он. — Раздевайся и марш в койку!

Стефани подмигнула мне и вошла вслед за Кристиной в трейлер. Через пять минут «вольво» укатил по проселочной дороге. Я не двигался с места. Что-то мешало мне вернуться на виллу. Не хотелось столкнуться с Гаем. Я не мог ни с кем делить Марину. Я бы предпочел, чтобы она осталась чудом, подвластным моему желанию, являлась бы мне такой, какой я ее вообразил, — а слова кюре низвели ее к реальности и тем самым отдалили от меня. Но почему — ведь я хотел, чтобы она существовала, была женщиной из плоти, хотел, чтобы она показалась мне, выбрала меня, стала моей? Я чувствовал, что запахов, одежды, игры в следопыта мне уже мало. Я вожделел ее тела — безумно. И мне нужно было время — все мое время. Если Кристине нельзя загорать, то и дети не помогут: она будет висеть у меня над душой с утра до вечера. Невозможно. Я больше не хотел жить наполовину, изворачиваться, скрываться.

Сильвер ожидал слез, протестов, испуга. Но его окрик мгновенно сломал Ксюшу. Опустив голову, она пошла в спальню, словно на казнь. И Сильвер понял, что эта девушка готова так же покорно принять смерть, если он того потребует.

Я сел на мотоцикл и поехал куда глаза глядят по пустошам, где солдаты закапывали бетонные трубы. Ветер в лицо, вибрация во всем теле, скорость, шум. Разобраться. Взять тайм-аут. Вымотать себя до изнеможения.

На мгновение Сильверу захотелось все прекратить, выгнать синеглазого парня за дверь, но он, стиснув зубы, удержался.

* * *

Дверь за синеглазым закрылась. Сильвер немного постоял посреди комнаты, как оглушенный, а потом решительно вошел в спальню и зажег свет.

Они вернулись затемно. У Кристины оказалась аллергия на крем для загара: острый дерматит, пребывание на солнце запрещено. Дети, чтобы поднять настроение, повели ее в кино: две «Матрицы» подряд. Ее мутило от попкорна. Дочь многозначительным взглядом спросила меня, как все прошло. Кристина взяла спальные мешки и сама направилась к дому — взгляд потух, отпуск испорчен.

Раздетая Ксюша недвижимо лежала поверх одеяла, и Сильвер с пронзительной болью увидел, как она хороша. Парень стаскивал с себя трусы и при появлении Сильвера замер.

— Ты нам потом расскажешь, — заговорщицки шепнул мне Жан-Поль, переигрывая в роли старого мачо.

— Действуй, — сказал Сильвер и прислонился к стене, скрестив руки на груди.

В отдельной спальне моя жена сняла простыни механически-точными движениями — эта отлаженность выработалась в химчистке. Бледная тень прежней Кристины, конец лета. Она задула свечи, забралась в мешок и бесцветным голосом пожелала мне спокойной ночи. Мне было больно на нее смотреть. Я чувствовал себя виноватым, как будто это мое поведение вызвало аллергию.

— А вы… — начал парень.

— Этьен… Я хочу уехать.

— А я буду здесь стоять.

Даже враждебности больше не было в ее голосе. Я сказал: хорошо. И добавил, что мне жаль. Не уточнив, чего.

— Смотреть, что ли? — снова растерялся синеглазый. — Мы так не договаривались. Я не смогу.

Я подождал, пока она уснет. Как и вчера. Зажег свечи и с подсвечником вышел на цыпочках из комнаты. Я бежал отсюда, спешил забыться в запахе Марины, хотел, чтобы Кристина снова стала препятствием, а не жертвой, внушающей жалость. Я хотел, чтобы все опять было простым, таинственным и нежным, чтобы кюре ничего мне не говорил…

— Сможешь. Сто баксов сверху.

— Но я правда…

Я толкнул дверь библиотеки. Прислонившись к окну, в лунном свете стоял Гай и прижимал к лицу лифчик. Он не слышал, как я вошел. Его сутулая спина вздымалась при каждом вдохе, плечи содрогались от удовольствия, стон затихал, приглушенный тканью. Я медленно шагнул к нему, до боли в пальцах сжимая подсвечник. Он, жмурясь, утирал бороду шелковым кружевом. А потом увидел меня. Дернул подбородком, улыбнулся мне понимающей улыбкой, достал из кармана флакончик и обрызгал чашечки изнутри.

— Двести! Триста!

— Ну, ваше дело… — вздохнул синеглазый.

Не помня себя от ярости, я кинулся на него. Реакция у дурачка оказалась что надо: он ловко ушел от удара. Подсвечник выбил оконное стекло. Пока я разворачивался, он уже метнулся в коридор. В три прыжка я настиг его, притиснул к книжным полкам. Он рычал и брызгал слюной, высоко поднимая правую руку, чтобы я не мог дотянуться до лифчика, а левой колотя по книгам, которые осыпались и падали вокруг нас. Бросив подсвечник, я схватил его за горло, сжал что было сил. Вот теперь он у меня заплатит, билось в голове, за окно, за вазу, за палатку детей, за сыпь Кристины, за всю мою нескладную жизнь, за обманутые надежды, за разбитые иллюзии… Это он придумал Марину, он играл на наших нервах и наших желаниях, он приманивал нас, разбрызгивая духи с запахом мелиссы. Сволочь!

Как выдержал Сильвер все последующее, уму непостижимо… Следя стеклянным взглядом за происходящим на его постели, он думал только о том, когда все это кончится.

А это все не кончалось. Синеглазый парень механически занимался привычным делом. Но на него Сильверу было наплевать. Он ужаснулся тому, как на глазах менялась Ксюша.

Я сжимал и сжимал, я видел, как побелели мои пальцы на его кадыке, как остекленел его взгляд. Он не вырывался. Малая толика энергии, что у него осталась, уходила на то, чтобы как можно выше держать лифчик. Я всматривался в его глаза, искал в них страх, слабину, ждал, что он спасует. Я готов был стать убийцей, и это меня не пугало. Слишком сильно было напряжение, после могло стать только лучше, — да и захоти я, все равно не смог бы разжать пальцы, какая-то сила мне мешала. В столбняке от ненависти, я словно со стороны, выброшенный из себя, смотрел, как я убиваю человека.

Ее предательское тело, подчиняясь нарастающей страсти, больше как бы уже не принадлежало ей. Она выгибалась дугой и билась в умелых мужских руках. Хриплые стоны девушки громовыми раскатами отдавались в ушах Сильвера. Она закатывала глаза, кусала губы, билась головой о спинку кровати.

— Нет, пожалуйста… Не надо!

И вдруг у Сильвера внизу живота возникло давно позабытое ощущение острого, ни с чем не сравнимого наслаждения. Ненадолго, всего на несколько секунд. Это было нечто вроде фантомной боли, возникающей у инвалида в ампутированной руке. Сильвер шумно выдохнул. В этот момент пара на кровати замерла, и синеглазый, покосившись на Сильвера, сипло спросил:

Голос раздался справа от меня, из-за книг. Женский голос, на выдохе, с иностранным акцентом. Я изумленно вытаращился на книжный шкаф, и бородач выскользнул из моих рук. Осев на паркет, он улыбался застывшей улыбкой. Вдруг он с неожиданной резвостью вытащил что-то из рукава. В лунном свете блеснуло лезвие. Я попятился. По-прежнему сидя на полу, он принялся мотать головой и делать мне знаки: похоже, просил подождать. Не сводя с меня глаз, он разрезал лифчик между чашечками. Потом встал, убрал нож и одну протянул мне. Ошеломленный, я машинально взял ее. Он спрятал другую в карман, сощурился, ободряюще кивнул мне и поспешил, хромая, к лестнице.

— Хватит?

Кристина вопила в спальне, с надрывом выкрикивала мое имя. Я не двигался с места, стоял с половиной лифчика в руке, уставившись на пятый стеллаж библиотеки. Этот голос мне не пригрезился. Марина была там, за книгами, по ту сторону стены.

— Хватит, — ответил Сильвер и вышел из спальни.

— Этьен! Ответь! Ты упал?

На его ладонях остались синие следы от ногтей — так сильно он сжимал в кулаки руки. Но они не дрожали, когда Сильвер наскоро сервировал стол. Впрочем, какая там сервировка! Нарезанный лимон, бутылка коньяка да пара рюмок.

Я кинулся в коридор, распахнул соседнюю дверь. Ванная, без шкафа, без укромных уголков. Наверняка была полость в стене, тайник.

Синеглазый, получив обещанный гонорар, торопился уйти из этого странного дома, но Сильвер удержал его.

— Этьен! Где ты?

— Дернем по рюмочке, — сказал он, стараясь казаться добродушным.

Я рявкнул, что иду, чтобы прекратить эти крики. Потом подошел к ванне — старинной, на ножках — и прошептал:

— Разве что по одной, — стесненно ответил синеглазый.

— Все хорошо, он цел и невредим. Вы здесь?

Я прислушивался к тишине всем своим существом. Прижав ухо к желтой плитке, силился уловить звук дыхания. Тщетно. На всякий случай я сказал:

— Тебя как зовут?

— До завтра.

И незнакомое прежде ликование разлилось в моей груди, когда я шел к отдельной спальне со своей половиной лифчика, засунутой под резинку трусов.

— Юра, — помедлив, ответил парень. — А что?

Кристина стояла на пороге, держась за дверной косяк.

— Ничего.

— Что случилось? Там кто-то есть?

Сильвер сразу понял, что тот соврал. Не так звали этого синеглазого, с которым — Сильвер наконец вспомнил — они встречались когда-то в ресторане «Золотой век», принадлежавшем Сильверу. Парень ночами выступал там с мужским стриптизом, от которого приходили в восторг посетительницы.

Я ответил: да. Какой-то бродяга, я его вытолкал взашей. Ее трясло; она открыла было рот, но я пресек ее стенания, напомнив, что мы завтра рано утром уезжаем: надо постараться хоть немного поспать. Она смотрела на меня, бессильно опустив руки. Я сам уложил ее в спальный мешок, застегнул молнию, поцеловал в лоб и пожелал хороших снов. Она повернулась ко мне спиной. Я улыбнулся. Теперь все стало ясным. Я знал, что буду делать, и знал, куда иду.

— Значит, ты теперь так себе хлеб добываешь? — сказал Сильвер.

* * *

— А лучше, когда тебя во все дырки имеют? Да еще за гроши!

Они упаковали чемоданы, уложили их в багажник. Перед тем как прицепить трейлер, я проверил двигатель «вольво». И сообщил им с хорошо разыгранным огорчением, что нет ни капли масла: очевидно, какой-нибудь камень на дороге пробил картер.

— Логично, — согласился Сильвер. — Ну, прощай, Юра!..

— Сам разберись, — сказала Кристина, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Он чокнулся с синеглазым и внимательно проследил, как тот выпил свою рюмку до дна. Хорошо, что Ксюша закрылась в ванной. Ей не следовало присутствовать при этом. Хотя догадаться ни о чем она не могла.

И добавила, пристегивая ремень, что, как бы то ни было, она минуты лишней здесь не останется. Дети, улыбаясь украдкой, смотрели, как я иду с мобильником на вершину холма, чтобы поймать сеть. Я позвонил в железнодорожную справочную. Подходящий поезд нашелся — через час, всего с двумя пересадками.

Еще минуту назад Сильвер не знал, что он так поступит. Это был внезапный порыв. Сильвер незаметно добавил в рюмку парня нужную дозу хранившегося на всякий случай дихлорэтана. Достаточную для того, чтобы отправить человека на тот свет. Не сразу, через пару часов, — именно так и никак иначе должна была закончиться вся эта дикая история.

Дети нагнали меня, когда я заказывал билеты. Я попросил у них прощения за испорченные каникулы. Они успокоили меня, весело и вполне искренне: я сократил их повинность, а за меня они рады. Я улыбнулся им. Впервые за долгие годы мне захотелось сказать, что я их люблю. Они ответили мне: «Не парься». И, состроив подобающие лица, отправились с докладом к вышестоящему лицу.

Проводив синеглазого, Сильвер обессиленно опустился в кресло.

— Хреновые дела, мама: механик из гаража сказал, что деталь прибудет только через неделю.

Ксюша неслышным шагом подошла к нему, кутаясь в махровый халатик. Она села на подлокотник, притянула седую голову Сильвера к себе на грудь и стала нежно гладить его лицо.

— А везти на буксире тачку с трейлером — прикинь, во сколько это влетит. Хорошо еще, папа нашел нам поезд.

— Господи! — прошептал Сильвер. — Хоть бы смерть скорей пришла!..

— А он, значит, останется здесь один, — заключила Кристина безжизненным голосом.

Но смерть не нужно было звать. Она уже ждала Сильвера.

— Надо же кому-то присмотреть за трейлером, — нашлась дочь.



А сын добавил, что на меня все равно хандра напала и лучше оставить меня в покое, пока я не оклемаюсь.

Сентябрь 1999 года. Крик о помощи

Я взял канистру с маслом из багажника и сделал вид, будто заливаю его в картер. Сел за руль и нажал на газ, с оптимизмом выразив надежду, что пять литров авось не вытекут за восемнадцать километров.



Кристина, увязнув в своих мыслях, молчала с какой-то агрессивной обреченностью. Я вел машину плавно, не сводя глаз с индикатора масла — сигнальная лампочка не загоралась.

Митя Иванцов вторую неделю находился в запое. К счастью, запой его был творческим, но все равно Иванцов совершенно выпал из нормальной жизни, сутками просиживая за пишущей машинкой, которую нипочем не хотел заменить компьютером. Встреча с Жанной Арбатовой словно пробудила Митю от долгой спячки. До этого он все откладывал на потом свои грандиозные замыслы, которым, возможно, так и не суждено было осуществиться. В заветных замыслах оставались и гениальный сценарий для кино, и потрясающая пьеса, и большой роман.

Вдруг, выходя из виража, я увидел два стоявших поперек дороги джипа с включенными аварийными фарами и суетившихся вокруг солдат. На дороге лежало тело; были видны только ноги, остальное скрывали джипы.

— Пристегнитесь! — бросила Кристина детям.

Когда Жанна попросила Иванцова написать о ней, он взялся за это без особой охоты, только ради старой дружбы. И неожиданно увлекся. Он понятия не имел, зачем это нужно Арбатовой, а когда к ней без посторонней помощи вернулась память и Жанна прямо заявила ему, что потеряла к собственной биографии всякий интерес, Иванцов разобиделся всерьез.

Солдат махнул мне рукой: проезжайте. Другой нес одеяло. Я сбросил скорость, объезжая по обочине, и повернул голову направо, в основном чтобы не видеть профиля жены, которая зажмурилась и упрямо не открывала глаз, не желая грузить себя лицезрением смерти. Это был Гай. Он лежал на спине, раскинув руки, с застывшей улыбкой. Одеяло накрыло его лицо.

Дома он разорвал в мелкие клочки свои черновики и уже собирался отправить их в мусоропровод, но в последний момент передумал. Два дня Митя, как каторжный, склеивал обрывки, разложив их на полу. А потом продолжил работу.

Разумеется, корпеть над жизнеописанием Неподражаемой он теперь не собирался. Ему в жизни встречалось немало других, не менее интересных людей: Утесов, Райкин, Кристаллинская, Визбор, Шульженко, Галич… Да всех сразу и не вспомнить. Но сразу Иванцов и не хотел. Он неторопливо и с огромным наслаждением погрузился в воспоминания о прошлом. И рукопись день за днем прибавляла в весе.

Я закусил губу, вспомнив, с какой покорностью он был готов дать себя задушить вчера ночью. Несчастный случай или самоубийство — как бы то ни было, происшедшее укладывалось в определенную логику. Я избавляюсь от семьи, я клюнул на авансы Марины, сейчас я вернусь и брошусь в ее объятия — значит, дому больше не нужен Гай. В моей голове зазвучали слова кюре, которые я со вчерашнего утра изо всех сил старался забыть.
Дом неустанно повторяет одну и ту же историю: любовь, убийство, надругательство…Мне не было страшно. Я принял вызов. Настал мой черед.

В будущей книге с условным названием «Ностальгические посиделки» свое место должна была занять, конечно, и Жанна Арбатова. Но не как главная героиня, а наравне с остальными.

— Ну что, все, я могу открыть глаза? — спросила моя жена.

Итак, Иванцов сидел, окутанный табачным дымом, и, точно трудолюбивый дятел, долбил по клавишам машинки. Он дал себе слово не отвлекаться на телефонные звонки, но этот был уж слишком настойчив.

Нажав на акселератор, я сказал равнодушно:

— Да! — раздраженно сказал Митя, сняв трубку.

— Это тот самый бродяга, которого я выгнал вчера. Деревенский дурачок. Это он изрезал палатку.

— Ну слава богу! — раздался голос Жанны. — Я уж испугалась, что тебя в Москве нет.

Я увидел в зеркальце, как вздохнули с облегчением дети. Теперь они могли оставить меня со спокойной душой, и совесть их больше не мучила. Вот и славно.

— Чем обязан? — спросил Митя холодно, давая понять, что его обида еще жива.

На вокзал мы приехали за десять минут до отхода поезда. Погрузив чемоданы, я оказался лицом к лицу с Кристиной, которая пристально смотрела на меня с чопорным видом. Мне нетрудно было прочесть субтитры. С самой свадьбы мы не расставались больше, чем на три дня.

Но Жанне было не до этого.

— Я скажу твоему отцу, что ты остался из-за трейлера, — проговорила она, чеканя каждое слово.

— У меня к тебе просьба, — сказала она. — Только не удивляйся и не пугайся, ладно?

Я всмотрелся в ее глаза в поисках тени подозрения. Но увидел только ультиматум: она думала о себе. О соблюдении декорума. О том, чтобы скрыть от свекра мою депрессию, которую она воспринимала как личное фиаско. Я ответил: конечно, и, так же, как она, чеканя слова, произнес: я остаюсь из-за трейлера.

— Если опять про биографию Неподражаемой, можешь не напрягаться.

Сжав губы, она подставила мне щеку. Дети расцеловали меня, похлопывая по спине, стискивая плечо, точно тренеры перед матчем. Я вышел на платформу со смешанным чувством облегчения и ностальгии. Ностальгии по всем тем годам, когда я не позволял себе быть собой, когда берег себя в теплом коконе моих мертворожденных мечтаний, надежно защищавшем от разрушительных страстей. Теперь я сознавал, что сам пускаю свою жизнь под откос, даже не зная, хватит ли меня на это, и вдруг испугался остаться в дураках. Какая-то часть меня хотела вскочить в поезд, чтобы в неприкосновенности сохранить свое влечение к дому, образ этой женщины, которая в действительности могла, увы, не дотянуть до моей мечты. Я умел сопротивляться рутине — но не разочарованию. Вновь пережить утрату иллюзий, постигшую меня с Кристиной, — это было выше моих сил.

— Какую биографию?… — Мысли Жанны явно были заняты чем-то более важным. — Я тут попала в переплет… В общем, мне нужно, чтобы ты съездил со мной в одно место. Тимур сейчас в Хабаровске, а больше надежных мужиков у меня нет. Кроме тебя.

— Этьен.

— Да что случилось-то, скажи толком! — забеспокоился Иванцов, отбрасывая свою спесь.

Я обернулся. Кристина стояла на подножке, левой рукой держась за ручку двери. Я подошел к вагону, решив, что она забыла дать мне еще какой-то наказ, инструкцию насчет отца. Но она спросила надменно-вызывающе — так держатся, смирившись с проигрышем:

— У меня, Митя, сына украли, — сказала Жанна безжизненным голосом.

— Она хоть красивая?

— Врешь!..

Я настолько не ожидал этого вопроса, что невольно улыбнулся, и честный ответ вырвался сам собой:

Увы, она не врала. Ее прижали к стенке, и ребенка надо было выкупать. Жанне удалось собрать почти всю требуемую сумму, продав по дешевке буквально все — загородный дом, «Мерседес», квартиру и все женские побрякушки. Помог Боря Адский, ее директор, проявив чудеса изобретательности. Но для встречи с бандитами он не годился ввиду преклонного возраста и слабого здоровья.

— Пока не знаю.

— Так ты хочешь, чтобы я с тобой поехал? — растерянно спросил Митя.

Кристина пожала плечами и ушла в купе. Мой искренний порыв, которому только я один и поверил, приободрил меня на всю обратную дорогу.

— Да. Это сегодня. В шесть вечера.

Я затормозил на перекрестке, там, где недавно стояли джипы. Тело Гая уже убрали. О случившемся напоминали только следы тормозной жидкости да половина лифчика, вдавленная колесами в глину.

Иванцов малодушно проклял себя за то, что взял трубку.

* * *

— А в милицию ты… — начал он.

Лихорадочное возбуждение овладело мной, едва я переступил порог. Я распахнул все пятьдесят окон, чтобы выветрить все, что происходило здесь до меня. Под стук хлопающих от сквозняка створок расположился, вернее сказать, разбросался, распространился повсюду, где придется: брюки на стул, рубашку в шкаф в другой комнате, обувь в ванную… Я осваивал территорию, заселял все комнаты, как это делала Марина, я вклинивался между ее платьев, занимал ее вешалки… Втиснул свою бритву среди ее кремов, причесался перед ее зеркалом, воткнул расческу в ее щетку для волос. Впервые в жизни я обустраивался в обстановке, принадлежавшей женщине.

— Отпадает! — оборвала его Жанна. — Меня они специально предупредили. Впрочем, если ты боишься, я поеду одна.

Я закрыл окна, устроился в качалке и стал ждать ее. Так, прислушиваясь, вздрагивая от малейшего шороха, я просидел полчаса. А потом тишина стала гнетущей. Что-то в ней было не так. Я чувствовал, что за мной шпионят, выжидают, тянут время. Я должен был сделать первый шаг. Пойти ей навстречу.

Митя залился краской. Хорошо, что Жанна не могла его увидеть. Он догадывался, что похитители вряд ли оставят сына Жанны в живых, но эти слова, готовые сорваться у него с языка, так и не прозвучали.

Ощупав все стены в северном крыле, я наконец нашел ту подвижную панель, из-за которой в первый раз появился Гай. Галерея из покрытых каплями влаги камней шла параллельно коридору и сворачивала за правый угол. В свете фонаря я видел паутину, провисшую под плесенью. Косой луч света выдавал отверстие в стене на уровне лица. Я приник к этому «глазку». Библиотека. Под этим углом Марина видела мою драку с Гаем.

— Я поеду, — сказал Митя, холодея от собственной решимости. — Только надо все продумать.

Галерея сужалась в тесный проход, заканчивающийся винтовой лестницей. Я поднялся на этаж и оказался в мансарде; захламленное помещение напоминало комнату моей дочери. Матрас на полу, клетчатое одеяло, разбросанные по полу книги и нижнее белье, газовая плитка, зеленый чай, сухарики… Подушка была еще теплой, и у меня перехватило дыхание от запаха мелиссы. На этажерке стоял флакон, тот самый, из которого Гай обрызгал лифчик прошлой ночью. Было ли это тайное убежище Марины или логово, которое устроил дурачок для женщины, созданной его мечтой? Единственным «объективным» доказательством ее существования был голос, послышавшийся мне из-за книг. Неужели безумие Гая заразно?

— У меня есть план. Ты можешь ко мне приехать прямо сейчас?

Я спустился по лестнице до первого этажа и оказался позади дома, в густых зарослях ежевики и боярышника. Потайная дверь, когда я ее закрыл, исчезла среди узора из реек, лепнины и крашеного дерева. Я ползком пробрался вдоль заднего фасада, изорвав рубашку о шипы, на которых висели обрывки голубого шелка.

— Еду.

Вернувшись в дом через застекленную дверь, знакомую с первого дня, я продолжил поиски, но уже с неприятным чувством: словно хожу по кругу, словно история забуксовала и возвращает меня к исходной точке.

Иванцов положил трубку и несколько секунд просидел в отупении. Совсем не факт, что он вернется домой целым и невредимым, если вообще вернется. И «Посиделки» свои он не дописал, и белье так и останется в прачечной…

И вдруг — я вижу ее. Она сидит на моем месте в качалке, скрестив ноги, с насмешливой улыбкой. Тихонько покачивается и смотрит на меня. Это не та женщина, с которой я мысленно предавался любви. Это молодая девушка с картины, пылящейся в подсобке кафе, — блондинка с длинными волосами, которую художник запечатлел в той же качалке и в той же позе.

Он вскочил и начал торопливо одеваться.

— Они уже в поезде?

План у Жанны, как и следовало ожидать, был наивен до предела. Перерывая квартиру в поисках каких-нибудь завалявшихся ценностей, она неожиданно обнаружила спрятанный Тимуром пистолет.

Тот самый голос из-за книг. Легкий выдох с мелодичным акцентом, помешавший мне задушить соперника.

Очевидно, муж обзавелся оружием еще в те времена, когда совершал свои тайные вояжи на Кавказ, в так называемые «горячие точки». Тогда Тимур метался, собираясь примкнуть к отряду боевиков, которым командовал его родственник Аслан. Потом было решено, что Тимуру следует остаться в Москве, но тайных связей с горцами он не терял. Он участвовал в передаче грузов с гуманитарной помощью для беженцев, о чем было известно важному человеку из ФСБ. А пистолет был спрятан в нижнем ящике письменного стола…

— Это вы здесь живете?

Жанна ощутила в руке его грозную тяжесть и почувствовала себя немного уверенней. Ей представлялось, что под дулом пистолета похитители будут вынуждены отдать ей сына.

Она кивает, сцепив пальцы на затылке, — я вижу напрягшуюся под голубым шелком грудь.

Скорее всего, ей даже не придется стрелять.

— Меня зовут Марина.

Однако и такую необходимость следовало учесть. Но Жанна впервые держала в руках оружие и понятия не имела, как с ним обращаться. Очень осторожно она стала исследовать пистолет, держа его на отлете.

— Я знаю.

Она резво вскакивает, льнет ко мне, шепчет:

Выстрел прозвучал неожиданно, оглушив Жанну. В испуге она уронила пистолет на пол и увидела перед собой вдребезги разбитое пулей зеркало. «Плохая примета», — подумала она и подняла с пола пистолет. Но теперь, по крайней мере, она знала, как стрелять.

— Добро пожаловать.

Потом Жанна позвонила Иванцову…

Я целую ее в губы, но она, вырвавшись, бежит к лестнице. Я бросаюсь следом, взбираюсь по ступенькам на запах мелиссы. Настигаю ее на лестничной площадке. Ее платье рвется в моих руках. Она поворачивается ко мне, ее лицо, лицо девчонки, не по возрасту серьезно.

Она ждала его, сидя с пистолетом в руке, чтобы привыкнуть к весу оружия. С пистолетом Жанна пошла открывать дверь, когда в прихожей раздался звонок. Невольный крик вырвался у нее из горла.

— Тебе нужна я?

За дверью стоял Тимур.

Голос звучит хрипло, с придыханием.

Увидев поседевшую голову жены и пистолет в ее руке, Тимур понял, что случилось нечто страшное, и крикнул:

— Ты искал меня, звал… Идем…

— Что?! Ваня жив?!

Пятясь, она увлекает меня в сиреневую комнату. Я опрокидываю ее на кровать. И все происходит в точности, как было в моей грезе, с переходом от радостного наслаждения к слепой ярости, от нежных ласк к выпущенным когтям, от поцелуев к укусам. Она перекатывается на мне, стискивает меня бедрами, навязывая свой ритм. Закрыв глаза, перекосив рот в строптивой гримасе, пользуется мной, как неодушевленным предметом, отталкивает, когда я беру в руки ее груди, говорит «Подожди!», ускоряет движения бедер, когда я прошу передышки… В тот миг, когда я приближаюсь к ее наслаждению, вдруг открывает глаза и смотрит на меня странным блуждающим взглядом, судорожно вцепившись пальцами в мои волосы.

— Давид!