И мы покатываемся со смеху, свои руки он положил мне на плечи через стол. Потом распрямился, застегнул рубашку.

— А она… ты нас познакомишь? Позволишь мне видеться с ней?

— Сколько угодно, раз ты в игре.

Он оживал на глазах. Поднялся, закурил свою безникотиновую сигарету и вернулся в гостиную, встал у окна возле секретера:

— Это там, где свет горит, на третьем этаже?

— Точно.

— Ну и ну! И почему ты с Доминик не был таким хулиганом, психом, короче, настоящим мужиком… Тогда бы не ты ее все время ждал, она бы сама за тобой бегала…

Знаю. Да и он понимает, что именно этим и объясняется мое теперешнее поведение. Докуривает сигарету, открыв окно и опершись на подоконник. Я принял душ, надел привычную черную тенниску и серый пиджак, приклеил усы перед зеркалом в гардеробной. Потихоньку слушал сонату для виолончели, пока ее не заглушил приступ его кашля. Он прислонился к дверному косяку у меня за спиной, скрестил руки на груди и заявил, что теперь, когда он увидел меня другим, ему уже не так нравлюсь я прежний. Я благодарю его за комплимент, предлагаю оставаться здесь, сколько ему захочется, принимать ванны и звонить по телефону.

— Кому?

Я решил не развивать эту тему. Сказал, что вернусь ближе к вечеру и представлю его владельцу дома. Растрогавшись, он отвел глаза и прибавил звук телевизора, который так и включен со вчерашнего вечера. Я постоял секунду на пороге гостиной, глядя на жалкую фигуру посреди огромной белоснежной софы, это его обычное место, где, возможно, он провел с нами последние счастливые вечера в своей жизни.

Подхожу к факсу, смотрю, что мне прислали из газеты. Кладу листы бумаги в карман: пожалуй, напишу статью в машине. В этот момент на автоответчик приходит сообщение. Сделал погромче. Мой агент ругается последними словами, жалуясь на Гийома Пейроля, у которого, похоже, претензии непомерные, а гонору хватит на семерых. Лили потупился, сжимая в руках пульт, как свечу в храме.

— Быстро освоился, — бормочет он.

— Да уж.

— Как думаешь, выйдет из него большой писатель?

— Непременно выйдет, если бросит писать.

На всякий случай я проверяю, не забыл ли документы, которые могут мне понадобиться. А он тем временем напоминает мне про доставленную курьером еще вчера тысячу франков, эти деньги в моем распоряжении, лежат в конверте, под ковриком у двери. Я так растрогался и умилился, что даже отвернулся от зеркала в прихожей, где придирчиво изучал свою внешность.

~~~

С тех пор, как я скинул составление приложения «Ливр» на своего помощника, в редакции появляюсь лишь по праздникам — вроде пирога с сюрпризом ко дню Богоявления или застолий в честь проводов на пенсию. Нынче утром свой возрастной лимит празднует наш премудрый ветеран, который двадцать лет вел рубрику «Кино». Отличительная черта: Куросаве предпочитает Мидзогути. Ясно, достойную замену ему не найти.

Я его поздравил и прошелся по залу. Почти все коллеги отметили, что я похудел. Само собой, ведь я больше не обедаю в «Липп», не свечусь в «Куполе» и на прочих банкетах, где от скуки спасают лишь алкоголь да закуска к нему. Одежда Фредерика стала мне велика, и чем больше людей хлопает меня по спине, тычет меня в живот или хватает за руку, тем острее ощущение, будто я здесь ненадолго, проездом, и в чужой шкуре. Все вокруг считают меня хорошим знакомым, а я им подыгрываю, соглашаюсь, когда они говорят мне, что я изменился, но никому из них и в голову не приходит, что я уже не я.

«Что-то мы тебя совсем не видим», — твердят они. Да, ребята, не видите. А через недельку-другую вообще забудете.

— Ну и нюх у вас, — восхитился Ги де Бодо, наш зоркий надзиратель, — прямо в точку попали с Октавио Пасом.

Я нахмурился и спросил почему.

— Как, вы не знаете? Свершилось, он помер наконец, как раз перед сдачей номера. Ваш некролог пришелся кстати.

Я не выдал своих чувств, они его не касаются. В глубине души я все еще надеюсь, что это снова выдумка мексиканской прессы, но на сей раз поверить в нее нелегко.

— Кстати, Фредерик, я попросил переслать вам по факсу мою передовицу о плагиате.

Жду — не дождусь. Великий Ко тут же распушил хвост от гордости. Мы дали ему это прозвище, когда его назначили Главным Координатором газеты, — сию почетную должность изобрел наш триумвират директоров, подарив этому приспособленцу максимум обязанностей и минимум власти.

— Хорошо бы вы снова стали приходить на редколлегию, — прошептал он довольно громко, чтобы слышал мой коллега из отдела «Стиль жизни».

Видно, опять собираются тасовать колоду. Ни политика, ни объемы продаж не будят здесь таких страстей, как список сотрудников редакции на третьей странице, а все решения о назначениях и перестановках принимаются как раз на вечерних редколлегиях. Сколько же часов я потерял в этих бесконечных пререканиях, распрях и подсиживаниях по самым ничтожным поводам, наблюдая, как год за годом возникают и распадаются союзы и плетутся интриги. В данный момент почти вся верхушка состоит из «гийцев» — неусыпных подхалимов Бодо, против которых выступают строптивые «не-гийцы» — их посылают корреспондентами в горячие точки, чтобы жить спокойно. Раз Великий Ко сам зовет меня за начальственный стол, откуда я добровольно вышел после аварии Доминик, значит, у триумвирата с восьмого этажа возникли проблемы, и «гий-цы» могут рассчитывать на полную победу. Тут Великого Ко позвал один из руководителей отдела рекламы, и он побежал на зов, поджав хвост. Я же воспользовался передышкой и отвлек Малого Ко, моего бывшего помощника, от беседы с гольфистами, отвел его в сторонку и передал в собственные руки статью, которую он ждал. Он потирает руки. Давненько я не обвинял авторов в плагиате, это у всех вызывает живой интерес. Тем более, что на сей раз в прицел попал Жак Аттали
[51], что неминуемо вызовет отклики в прессе.

— Я немного в другом ключе написал, сам увидишь.

Обеспокоенный блеском моих глаз, Малый Ко надевает очки, читает и с каждой строкой все больше пугается. Уничтожив все преграды для того, чтобы Ришар мог жить припеваючи, я потратил остаток утра на расправу с Фредериком. Три странички в руках Малого Ко, плод моих многолетних занятий древнегреческой литературой и одного часа, проведенного на заднем сиденье «армстронга», — должно быть, лучшее, что я когда-либо писал.

— Это нельзя печатать, — шепчет он, дочитав до середины. — Ты с ума сошел. Все ждут, что ты скажешь о романе Аттали.

— Вот я и говорю.

Для очистки совести он пробежал глазами последнюю страницу, но его позиция уже ясна. Этот бывший троцкист, превратившийся в кулуарного партизана, десять лет назад был самым одаренным из моих стажеров, я научил его всему, что сам знал о нашей профессии, и он пошел по моим стопам, ожидая, что рано или поздно займет мое место. Сейчас он с озабоченным видом предостерегает меня, скрывая ликование:

— Фредерик… я послал тебе по факсу передовицу Ги, неужели ты станешь писать прямо противоположное в одном и том же номере?

Я кивком подтвердил твердое намерение это сделать. Он не настаивал. Я знаю, на что иду, он меня предупредил, ему не в чем себя упрекнуть. Наш Великий Ко удостаивает нас передовицей не чаще, чем три-четыре раза в год, когда надо дать бой правительству, успокоить рекламодателей или посмаковать особенно громкий скандал. Понятия не имею, по каким таким причинам наша редколлегия решила ополчиться на Жака Аттали и разделать его под орех. Что же касается моей статьи, которую я только что отдал Малому Ко, это хвалебная песнь плагиату, от «Илиады» до Интернета. Лафонтен «вдохновлялся» Эзопом, Мольер — Плавтом, тот, в свою очередь, — Менандром, а «Новый роман» — «Племянником Рамо»
[52]. Начал с Фалеса, который вывез из Египта геометрию и вошел в историю якобы как создатель этой науки, между тем, его философские труды, впоследствии переписанные Аристотелем, совершенно забыты. А закончил, выявив заимствования у Жана-Франсуа Ревеля и Пьера Ассулина
[53]в статьях нашего Главного Координатора, и сделал вывод, что плагиат — дань уважения, проявление высокой культуры, важный элемент просвещения, а также путь к миру и согласию. Последний абзац, конечно, выбросят за нехваткой места, но я только что подписал себе смертный приговор, и его не смягчит никакая цензура.

— «Они» аплодируют вам за Гийома Пейроля, — с игривой почтительностью сообщает Великий Ко, который снова взял меня под руку. — Он добрался до третьего места в рейтинге «Экспресса» в прошлый четверг, и все знают, что это ваша заслуга, у других-то кишка тонка. Сам я книжку не читал, правда, она никакая, да? Да будет вам скромничать. Удивить нас решили, показать, что есть еще порох в пороховнице? И таки оказались правы. Я-то всегда был на вашей стороне, но сзади напирают, что тут поделаешь? Это нормально, такова жизнь.

— Да, Ги.

— Пойдемте,
онихотят с вами поговорить.

Самодовольно похохатывая, он подвел меня к троим нервным юношам из рекламного отдела. Эти золотые мальчики крепко сидят на прозаке и являются на редколлегии, только если какой-нибудь рекламодатель закатит очередную истерику. «Они» задумали использовать в работе мой дар провидца и потому интересуются, сколько примерно рекламных полос выкупят у нас издатели во втором квартале. Я наговорил им какой-то ерунды на их же птичьем языке, подошел к начальнице отдела по работе с персоналом и заявил, что с нынешнего дня беру отпуск — все, что не отгулял. Она поперхнулась апельсиновым соком. Я похлопал ее по спине, подписал все необходимые бумаги и в последний раз переступил порог редакции, где двадцать лет зарабатывал деньги, теряя все остальное.

Половина первого. Для эффектного финала мне осталось лишь принять сан. В парадном зале «Плаза-Атеней» собрался весь цвет литературы, и именитые писатели расталкивают друг друга, чтобы на фотографии оказаться как можно ближе к Бернару Пиво. Лица у организаторов вытягиваются, как только я называю свою фамилию. Они явно меня не ждали. Я ведь не отвечал на их послания, и они, наверно, уже избрали другого кардинала вместо меня. Не решаясь отослать меня ни с чем, они вызывают распорядителя Жана-Пьера Тюиля, который тут же появляется, взвинченный до предела, но очень любезный, и жмет мне руку с ослепительной и чуть беспокойной улыбкой.

— Фредерик, рад вас видеть! Но вы же к нам не собирались, — напоминает он, понизив голос на три тона.

Я объясняю, что был нездоров, но теперь мне лучше.

— Досадно, — вздохнул он, покусывая ноготь. — Ну ничего, мы все уладим.

И хлопает в ладоши, загоняя своих подопечных в банкетный зал. Последовавшая за этим суматоха рождает во мне странную ностальгию. Льстецы ловят мой взгляд, злопамятные отворачиваются от меня, и все они напоминают мне, что это мое последнее появление на публике. Я не жалею о преимуществах, отныне потерянных, о привычках, с которыми решил по кончить. Но сейчас-то я понимаю, что мог немало позабавиться, когда был Фредериком, и напрасно я отравлял себе радость жизни, принимая роль, которую мне отвели, так близко к сердцу. Во имя Литературы — интересно, что это? — я только и делал, что обличал фальшивые ценности, ругал всех подряд, выжигал сорняки, но сам почти ничего не вырастил. Сколько начинающих писателей обязаны мне своим успехом по сравнению с теми, кого я низверг с пьедестала? В конечном счете, «пиком» моей карьеры так и останется Гийом Пейроль, а что я сделал? Из-под палки похвалил весьма посредственный роман, прочтя не более десяти страниц. В результате эти мои незаслуженные похвалы сослужат ему плохую службу: он возомнит о себе бог знает что, поверит в собственную гениальность и постарается повторить прежний успех, но его очень быстро поставят на место; он будет кричать, что все это козни завистников, а на него плюнут и разотрут, и конечно, он уже никогда не напишет ничего стоящего, а мог бы, если бы страдал в одиночестве, в безвестности, и не встретил меня на своем пути. Я усмехаюсь, хоть это совсем не смешно. Мне так и не удалось стать настоящим циником. С другой стороны, лишь осознание вины может хоть немного облегчить ее груз.

Мне поставили дополнительный куверт, а владелец виноградника как раз решил проинформировать нас о том, что революционная идея высаживать лозы рядами и таким образом упростить сбор урожая принадлежит папе-виноделу Клименту V. Все мы рукоплещем с набитыми ртами. Его речь занимательна, но нам как раз подали горячие закуски. Правда, официанты, словно их кто-то подгоняет, уже начали убирать со столов, и пока мы пропускаем стаканчик-другой, на сцене появляется бородатый тенор и затягивает какой-то мрачный романс.

Чтобы поддержать нас в тонусе, неподражаемый Жан-Пьер Тюиль шныряет с микрофоном между столиками и выспрашивает у разгоряченных гостей, все ли в порядке, прекрасна ли жизнь и пьянит ли вино, восторженно изрекая, что волшебная бутылка роднит литературу с религией, а он страшно рад представить нам Леклезио
[54], который почти не выходит в свет и теперь натужно улыбается в микрофон, пытаясь незаметно проглотить кусок баклажана. Бородач заканчивает свое выступление со слезами на глазах, и его быстренько убирают, чтобы вручить Бернару Пиво папский жезл. Поскольку понтифик обещает быть кратким, Тюиль, боясь, как бы не случилось пауз, собирает кардиналов у сервировочного столика и шепчет: «Приготовьтесь!» Во время оваций он вежливо отодвигает нас назад, потом подталкивает в свет прожекторов и жестом просит у присутствующих тишины.

— А вот и кардиналы! Они были выбраны профессиональным жюри виноделов, и этих столпов нашей словесности четверо, вот только Франсуа Нурисье
[55]просил его извинить: неотложные дела не дают ему вернуться в Париж.

Зал почтил аплодисментами самого Нурисье и то, что ему хватило мудрости не прийти.

— Справа от меня всем вам известный Ив Берже, знаменитый издатель и в то же время писатель, певец бескрайних просторов. Слева Анджело Ринальди, грозный критик, не менее утонченный беллетрист, превосходный стилист. И, наконец, у меня за спиной, вот я пропускаю его вперед, тоже знаменитый литературный критик Фредерик Ланберг, известный не только своим острым языком, но и… — Он запнулся, быстренько сверился с карточкой и, убедившись, что больше мне похвастаться нечем, заключил: —…и борзым пером! Что ж, еще раз браво, приятного аппетита, но вы не расходитесь, сейчас девушки принесут кардиналам подарочные бутылки вина, и будем фотографироваться для семейного альбома!

Под прицельным огнем фотовспышек певец бескрайних просторов приобнял за плечи превосходного стилиста и борзое перо. Чуть поближе, Ив, улыбочку, Анджело, и вы, третий, смотрите на меня, пжалста.

— Ты как, старик, ничего? — подивился моему непривычно беспечному виду Берже.

Я заверил, что ничего. Нарушая традицию, он ни слова не сказал ни о своих авторах, ни о своей собственной книге. Нужную информацию он добывает первым и, конечно, уже знает, что моя должность освобождается, а значит, нет смысла что-либо мне продавать.

— Ладно, все утрясется, — заключает он, смяв мое плечо с дружеским участием, очень похожим на искреннее. А почему бы и нет, ведь ему это ничего не стоит.

После горячего я исчез и прежде, чем выкинуть усы в помойку, решил устроить себе самую последнюю проверку.



Шамперре — это средней руки выставочный центр, где проходят то распродажи подержанных автомобилей, то аукционы антиквариата, то презентации новых технологий, то слеты ясновидящих. Я купил в кассе билет с правом на консультацию и, вооружившись планом центра, устремился в лабиринт на поиски мадам Раниты, павильон Ф-19. Побродив между витринами с оккультным товаром и прозрачными кабинками, где провидцы вопрошают свои кристаллы в клубах ладана, увидел наконец вывеску, соответствующую отметке на плане. Маститые соседи, обладательница Золотой Совы 96 в области белой магии и медиум — «участник телепередач» совсем затмили мою ясновидящую соседку, и она целиком погрузилась в чтение журнала «Современная женщина». Отодвинув занавеску, я голосом Фредерика спросил, свободна ли она. Гадалка закрыла журнал, сунула ноги в туфли и указала мне на стул.

Сажусь медленно, понимая, что играю с огнем. Но сердце щемит не только от страха разоблачения. Нынче утром я зарегистрировал «жука» Ришара на имя Фредерика и очень тяжело пережил эту экспроприацию, это физическое и административное вторжение одного в жизнь другого. Я создал слишком сложную систему координат и стал подозрителен сам себе. И если восстановление кредитки прошло как по маслу, то эпопея с «жуком» превратилась в кошмарные испытания. Несмотря на усы, очки в черепаховой оправе и кашемировую куртку, я совсем запутался в своих героях, в их голосах, жестах и подписях. Работник штрафстоянки, сидящий за переговорным устройством, должно быть, принял меня за психа. К счастью, процент наркоманов в Алле столь велик, что мои заморочки не вызвали у него особого интереса.

— Перетасуйте карты, разложите три стопки по шесть и четыре первые переверните.

— Что-что?

Она повторила помедленней. Я сосредоточился, чтобы приспособиться к настоящему моменту, к моему персонажу, костюму, уровню жизни, положению безутешного вдовца и проблемам на работе.

— Странно, — бурчит она, разглядывая перевернутые мной карты.

— А что такое? — Мой голос звучит не так беззаботно, как хотелось бы.

— Откройте еще две.

Естественно, я не собираюсь напоминать ей, что в прошлый раз она только
слышала, и ей не надо было изучать мою судьбу по картам. Думаю, здесь, в окружении конкурентов, ей все же приходится устраивать хоть какое-то шоу. Впрочем, она закрывает глаза, даже не взглянув на только что открытые мною карты, поворачивает руку ладонью вверх и манит мою руку к себе легким движением пальцев. Я повинуюсь.

— Другую, — произносит она, не открывая глаз.

С комком в горле я поменял руку и ощутил уже знакомый мне жар. Ее дыхание участилось, крест закачался на груди, из пучка выбилась прядь волос. Голова беспорядочно мотается и колышет штору кабинки. Она три раза вздыхает, что-то бормочет, и только потом хриплым, свистящим голосом произносит на одном дыхании:

— Кто-то из мира мертвых печется о вас… Женщина. Огромная сила… Все вам будет удаваться, даже то, на что вы и не надеялись… Но за это надо платить, сами знаете. Научитесь терять, чтобы получать обратно. Что вы отдали, то к вам вернется. Будет счастье, будут испытания… Все кончится так, как вы захотите.

Тишина постепенно заполняется внешними шумами. Гадалка с затуманенным взором поправляет занавеску, которая все еще раскачивается.

— Хотите задать вопрос? — бормочет она, прокашлявшись.

Нет. Я уже получил ответ. Встаю, потрясенный до глубины души. Те же слова. То же откровение под воздействием тех же токов. А ведь она точно меня не узнала, и вел я себя совершенно иначе, и настрой был другой. Выходит, несмотря на смену внешности, сущность моя осталась прежней, она и побудила меня сменить обличье, только на самом деле никакой метаморфозы не было, я просто сбросил полинявшую шкуру.

— Талон, пожалуйста.

Я порылся в карманах, отдал ей входной билет, и она его тут же вернула, надорвав до середины, как билетерша в кино.

Иду назад через толпу одиноких, страждущих, неизлечимо больных и безработных, от которых отвернулось общество, вынудив их искать спасение в паранормальном. Пока я пробираюсь к выходу, готовый окунуться с головой в мою новую жизнь, к моему ликованию примешивается братское сочувствие этим людям, которые подобно мне, но вряд ли по своей воле стали ущербными и, видно, до самой смерти будут тщетно стараться обрести себя. Я понимаю, как мне повезло, и мечтаю сделать для них хоть что-нибудь. Но кто из них рискнет последовать моему примеру? Плюньте на свою прежнюю жизнь, забудьте о карьере, научите друзей обходиться без вас — вот рецепт моей свободы, за который благодарные люди побьют меня камнями и будут правы.

Как только я вышел на улицу, облако ладана, на котором я воспарил, быстро растаяло. Метров через сто, пройдя вдоль непрерывной череды машин у обочины окружной магистрали, я подумал, что моя ясновидящая соседка, вероятно, всем говорит одно и то же. Сочинила стандартный текст на любой вкус, учла самые распространенные тревоги и надежды, дала универсальный совет, который наверняка кому-то помогает. Заметив наконец «армстронг», я осознал, что вот уже пять минут разыскиваю «жука». Пришла пора определиться и больше не сворачивать с пути.

Со всеми формальностями я, как и собирался, покончил к шести часам вечера. Осталось только познакомить Лили с домовладельцем. Но сначала ввести в курс дела Тулуз-Лотрек, я встречаюсь с ней через двадцать минут. Попрошу ее тактично присматривать за Лили и в случае необходимости предупредить Ришара Глена, который живет на улице Лепик в доме 98-бис — у меня с ним всегда были натянутые отношения. Возможно, она спросит меня, почему я уезжаю, не оставив адрес. Я намекну ей, что у меня новая любовь, новая жизнь, последний шанс. Допытываться она не будет. Думаю, предложит забрать Алкивиада к себе. Пусть обсудит это с Лили, он, кажется, не любит кошек, хотя у него их никогда не было. Несколько секунд мы будем жать друг другу руки, желать счастья и удачи. Наш кофе так и останется нетронутым.

В четверг, в 20 часов 48 минут, на Северном вокзале Карин выйдет из поезда, я прижму ее к себе, поцелую, и она больше никогда не почувствует на моих губах привкус клея.

~~~

Я никак не ожидал найти в телефонном справочнике столько Гленов. В одном Морбиане их тридцать восемь. Выписав номера телефонов, я стал звонить с карандашом наготове, чтобы вычеркивать, делать пометки или ставить вопросительные знаки. Исключил супружеские пары, студентов, матерей-одиночек, одного гомосексуалиста, три автоответчика, где сообщения начинались со слов «мы…», и «сейчас я в рейсе…», фирму «Ассенизатор Глен». Список тает на глазах. Сердце мое забилось в робкой надежде, когда одна старушка спросила, кто я. Голос приятный, чуть дрожащий. Я пошел ва-банк. Здравствуйте, меня зовут Ришар Глен, мы, кажется, родственники…

— Минутку, мсье, я позову зятя…

Кладу трубку. Осталось четыре варианта. По логике вещей, наверняка попадется хоть какая-нибудь одинокая престарелая дама. У меня остались Андре, Антуанетта, Жанна и 3. Начал с последней, вероятно, ее зовут Зоэ. Ответил Золтан. Грымза Андре прервала меня на полуслове, заявив, что кухню она уже отремонтировала. У Антуанетты занято. Жанна скончалась, о чем сообщил молодой человек, который теперь владеет ее бакалейной лавкой. Услышав огорчение в моем голосе, он сказал о ней несколько добрых слов. И каждое попало в точку. Именно такую бабушку я искал. Бабушка Дак из комиксов. Ей было семьдесят семь, одна на всем белом свете, она до последних дней тянула свой маленький бизнес, со всеми была приветлива и умерла как раз тогда, когда я получил первое письмо от Карин, это символично, и я скрестил пальцы под креслом. Конечно, я бы предпочел живую бабушку, которая за умеренную плату согласилась бы признать, что вырастила меня, я бы поделился нашими общими воспоминаниями, заставил бы выучить их и придумал бы события ее жизни, совпадающие с тем, что я уже о ней рассказал; Карин с дочкой полюбили бы приезжать к ней на каникулы, и радушная «бабушка» пекла бы вкусное печенье к их возвращению с пляжа, а по вечерам, у камелька рассказывала бы сказки про домовых, эльфов, злых духов и карликов… Нет, эльфы — это что-то скандинавское. Но что поделать, бабушка внезапно умерла, а я не хотел сразу говорить об этом Карин, которая успела к ней привязаться еще до знакомства. Мы вместе сходим на могилу на кладбище Плукоп, что между Мороном и Тринитэ-Пороэ. Я поблагодарил любезного юношу. Он сообщил, что домик Жанны Глен продается. Что ж, почему бы и нет.

Я потянулся, на душе стало полегче. Пока я спал, Карин так трогательно писала о моей бабушке, что я, как только прочел эти строчки, сразу же отправил ей на адрес отеля («Эт Схилд», Хрунерей, 9) полное пламенных и нежных восторгов письмо которое заканчивалось обещанием свозить ее в Бретань. Иначе я поступить не мог. Чудесное воплощение всех моих фантазий вскружило мне голову, и я был уверен, что раздобыть бабушку будет очень просто — не сложней, чем снять квартиру, купить «жука» или стать пианистом.

Для очистки совести я все же еще раз набрал номер Антуанетты Глен, живущей в Локбрезе, на Севрской улице. Все равно терять нечего, так лучше уж на всякий случай довести дело до конца. Телефон свободен. После четвертого гудка трубку сняли. Грубоватый женский голос. Дама средних лет. Ну и дело с концом.

— Алло! — раздраженно торопит она. — Кто у телефона?

Дай, думаю, попытаю счастья:

— Мадам Антуанетта Глен?

— Нет, она здесь больше не живет. А кто ее спрашивает?

— Ришар Глен.

Пауза. Слышен скрип стула.

— Вы ее родственник? — голос становится нейтральным.

Я из любопытства ответил «да», ведь это ни к чему не обязывает. Слышу взволнованный шепот, хотя она явно прикрыла трубку ладонью.

— Лоик! Иди сюда! Бысстро!

Женщина снова заговорила, теперь уже подчеркнуто доброжелательно:

— А я думала, у нее никого не осталось. Нотариус нам говорил…

— Где она, мадам?

— В доме престарелых. Нельзя ей было одной… Она же того… ну, это, умом тронулась, оно и понятно, в ее-то годы. А вы ей, простите, кем приходитесь?

— Я ее внук.

— Внук? — она аж задохнулась. — Но мы вас никогда не видели!

— Я был в отъезде… долгое время. А вы? — Я перешел в контратаку. — Вы сами-то кто?

— Ну, мы… это… Соседи.

— А что вам надо в ее доме?

— Так мы его получили по договору ренты. Нотариус нам разрешил переехать, раз она уже… Чего? Да постой ты, это ее внук, мы же по закону…

Слышно, как мужчина возражает, отнимая у нее телефон.

— Не могли бы вы дать мне номер…

Они повесили трубку. Я закурил и опять обратился к справочнику. В третьей из окрестных богаделен тетка со жвачкой во рту отвечает, что «мадам Глен в кровати». Но ведь еще нет шести, пусть она возьмет трубку. Она говорит, что в палатах телефонов нет, они им мешают. Я представился, объяснил, что меня долго не было, я только что вернулся, и спросил о здоровье бабушки. Она хорошо себя чувствует. Значит, ее можно завтра навестить? Да ради Бога, только она уж никого не узнает, деньги ей с пенсии «капают», так что мне не о чем волноваться.

Я кладу трубку, раздраженный тоном этой грубиянки. Прежде чем выбросить свой ежедневник, проглядел записи, увидел, что кое о чем забыл, тут же позвонил мастеру — отменить заказ на усы и узнать сумму неустойки. Дал ему номер своей кредитной карточки. Открыл бутылку «Пишон-Лаланд» восемьдесят пятого года, чтобы успокоиться — так меня разозлила эта дура. Мне обидно не только за бабушку. Терпеть не могу, когда к людям, не способным себя защитить, относятся с презрением и халатностью; я и сам в юности немало такого натерпелся. Тем более обидно, если подобное поведение вызвано не злобой и не расчетом, а просто небрежностью. Обычным хамством.

Налив вино в бокал, я вдруг спохватился, что теперь пью одно только пиво. Воткнул пробку обратно без всякого сожаления — у Лили не пропадет. Пошел в ванную. Голоса дежурной и наследников по договору ренты постепенно тонут в шуме текущей из крана воды. Ничего, они еще узнают, как настоящие бретонцы умеют мстить грубиянам и жуликам.

Я бросил усы в раковину и поджег, чтобы покончить с ними навсегда, и даже если Карин вдруг бросит меня, я не смог бы вернуться в прошлое, но тут у меня закружилась голова, и я сел на табурет у окна, над которым все еще висят два банных халата. Придя в себя, я признал, что Ришар добился своего: он хотел расправиться с Фредериком, отомстить ему за долгие годы забвения, и я позволил ему это сделать. Однако, когда он уже вот-вот отпразднует победу, меня охватывает тревога — не ошибся ли я. Ведь мы с Ришаром почти не знакомы… Да, он страшен в гневе (вот как минуту назад), необуздан в ревности и неплох в постели, он романтик, гордый неудачник и бунтарь… Но как же Фредерик, заслужил ли он такую участь? Возможно, он тоже не последний человек, а я вот так запросто изъял его из обращения. И Карин уже никогда не познакомится с ним, хотя могла бы полюбить и его
тоже, быть может, даже сильнее и крепче — как знать?

И каково придется малышу Констану, если в новой семье он будет так же несчастен, как и в прежней, и «армстронг-сиддли» больше не приедет за ним, когда ему будет плохо, не укроет на заднем сиденье этого маленького принца в изгнании? Кто позаботится о Лили, когда эмфизема и алкоголь возьмут свое, и он уже не сможет жить один? Кто заменит Брюно Питуна, если голос опять его подведет и он решит снова допустить меня к своим «слушателям»? Теперь в исчезновении Фредерика мне чудятся лишь негативные последствия, и все же я жгу усы. Разбиваю очки в черепаховой оправе. И сую одежду Фредерика в мешки для Красного Креста. Навсегда прощаюсь с котом. И с виолончелью.

На видном месте, на столике в прихожей, я оставил ключи от «армстронга» и от дома в Эсклимоне, к каждой связке приложил записку, содержащую необходимые указания и адреса слесарей на случай какой-нибудь неполадки. Я знаю, что Лили будет следить за домами и старой машиной, как может и пока может — по крайней мере, он будет их любить. С минуты на минуту он появится здесь со своими пожитками, и лучше нам с ним не встречаться.

Я бросил последний взгляд в окно на свой новый дом и вышел, катя за собой пустой чемодан на колесиках, в котором уже нет ничего от Фредерика. Надеюсь, в Бретани, когда все желания Ришара Глена исполнятся, он сумеет наконец показать свое истинное лицо.

~~~

Глаза у нее очень светлые, выцветшие, доверчивые. Бело-розовые пряди странным образом сохранили праздничную завивку, хотя вот уже три года она ходит лишь от кресла до кровати в штопанной-перештопанной ночной рубашке. Я вернулся из «Галери Лафайет», что в городке Ванн, с пятью пижамами, тремя платьями и двумя костюмами, потребовал, чтобы ее переодели и перевели в «одноместную палату», за которую, как я прочел в карте, с ее счета снимают деньги. Эти сволочи запихнули ее в палату с двумя умирающими и одной сумасшедшей, привязанной к кровати, хотя моя-то
вообщене больна. Просто она молчит, не возражает, вот ее и таскают туда-сюда, по мере новых поступлений.

На второй день я услышал ее голос. Говорит она нормально, осмысленно, разве что повторяется иногда. А потом вдруг провал: забытье, застывшая улыбка, голова трясется. Видно, уходит в себя, где никто не в силах ее потревожить, ни словом, ни жестом. Тут надо подождать нового просвета и главное, ничего не говорить о пропущенных ею часах или минутах, не то от волнения она потеряется и опять погрузится в темноту. Я спросил, узнаёт ли она меня. Она сказала — да. Защитная реакция, как пояснил врач, чтобы я не очень-то радовался. Услышав, что перед ней внук Ришар, Антуанетта издала заинтересованное «A-а!» и спросила, лежит ли еще на камине рождественская открытка от Робера. Лежит, ответил я.

— Очень хорошо, продолжайте в том же духе, — одобрил врач, спешивший закончить обход.

Я поймал его в коридоре, пожаловался, что до сих пор не могу ни от кого добиться, в каком она состоянии. Он пошел методом исключения, загибая один за другим пальцы левой руки:

— Альцгеймера вроде нет, инсульт исключен, нет ни сенильной деменции, ни аневризмы, да и не в сосудах дело… Тут всего понемножку. Все и ничего. Возраст.

— Вы мне можете объяснить, как она здесь оказалась?

— Нет, не я ее оформлял.

— Значит, ее можно отсюда забрать?

Он устало вздохнул, положил руки мне на плечи и прежде, чем я успел высвободиться, сказал очень спокойно:

— Здесь приют, мсье, мы никого не держим насильно. Мы принимаем тех, за кем семья ухаживать не хочет или не может. Нам не хватает пятидесяти коек, у нас длиннющий список очередников; знаю, вы хотите поступить по совести, но все же подумайте, ведь ко мне таких, как вы, человек пятнадцать за неделю приходит, — обругают нас по-всякому, заберут родных по доброте душевной, а через два дня вернутся в слезах, потому что недержание, потому что соседи, потому что дети… Так что смотрите сами. Если вы ее заберете, то уж не привозите назад. Здесь вам не ломбард.

С тем он меня и оставил, продолжил обход. Я же вернулся к моей Ба — мне нравится ее так называть. Ей восемьдесят восемь, и у нее почти нет морщин. Когда-то она была заведующей парфюмерным отделом в ваннской «Галери Лафайет». Ее коллеги, те, кто постарше, вспоминают, какой она была милой, добросердечной, но и суровой, если у кого ногти были неухожены или прическа не в порядке. Ей довелось пережить Большую Драму. Так они и говорили, не вдаваясь в подробности. Или не все знали, или не хотели ворошить прошлое, или просто забыли. В общем, все это случилось во время войны. Муж связался с немцами, сын ушел в Сопротивление. Или наоборот. Один из них был расстрелян, но который и кем? Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, закончил нашу беседу нынешний глава отдела.

Дом у нее — просто чудо. На отшибе. Совсем простой. Гранитный прямоугольник на дальней оконечности мыса, прямо над старым живорыбным садком, поросшим водорослями. Кусты дрока в саду. Соседи-свиноводы изувечили одно крыло здания, пристроив веранду, и как раз собрались заменить маленькие стрельчатые окна огромными раздвижными. «Ведь ей уж недолго осталось», — оправдывался муж, демонстрируя недюжинную житейскую мудрость. Чета приняла меня весьма радушно, раз уж я здесь и представляю для них реальную опасность. «Знаете, она сама захотела перебраться туда, мы бы и тут за ней присмотрели…» Я попросил их в два дня освободить помещение и несколько месяцев, а может, и недель, переждать у себя в свинарнике. Моя бабушка хочет умереть дома. Они нашли, что это очень мило с моей стороны. Я выпил с ними рюмочку ликера.

В богадельню вернулся счастливым, тем более что мне не пришлось посещать нотариуса, который, конечно, потребовал бы у меня необходимые документы, чтобы я впоследствии смог вступить в права наследства. Но мне же не надо ничего. Я просто хочу быть рядом. Как только Ба не станет, меня больше не увидят здесь. А до той поры поживу, доставляя людям радость, волнения и хлопоты. Вот, нанял в деревне сиделку, она поможет привести в порядок дом. «Наследнички» уже успели разбазарить ее вещи, выбросить на свалку фамильные реликвии. Пришлось мне по-быстрому подыскать для нее новые на окрестных барахолках. Портреты предков, безделушки, мою колыбельку, старые альманахи, сборники сказок, поломанные игрушки, лошадки из муранского стекла, венецианские лампы… Точно так же я состарил свою студию, приспособил ее к Ришару Глену. Карин узнает мой стиль.

Сиделку я поселил на первом этаже, сам устроился на втором, в той самой угловой комнате, где провел детство. Колыбель поставил в гостиной, сделал из нее жардиньерку для гардений. А пока дом оживал, я подготавливал бабушку.

Я заново научил ее ходить, гулять, слушать. В моменты просветления, которые, как мне кажется, бывают у нее все чаще, она шаркает по больничному двору под руку со мной и послушно повторяет рассказы о моем детстве — я их впрыскиваю малыми дозами, но она быстро их забывает. Но мысль об открытке от Робера, лежащей на камине, поддерживает ее, когда ей становится страшно, и она готова опять провалиться в небытие. Я постоянно твержу ей одно и то же, одну и ту же фразу, всякий раз усложняя ее: целое письмо от твоего дорогого Робера лежит в большом конверте рядом с чудесной елкой, которую я купил к Рождеству… Она с улыбкой погружается в нарисованную мной картину. Вот уже два дня она не зовет меня Робером. Похоже, уразумела, что он умер, а я его сын. Но с письмом на камине мы все же не расстаемся. Иногда, прямо посреди разговора, она вдруг окликает: «Ришар! Это ты?» — словно я только что вошел и она страшно рада меня видеть.

Выхожу от нее счастливый, взволнованный, как на крыльях. Наконец-то у меня появилась семья, и скоро она станет больше, но мне надо наверстать столько времени! Завтра поеду в Париж за Карин с дочкой, привезу их в дом, куда нынче же доставлю свою Ба, и мы, невзирая на март, отметим Рождество в компании с письмом Робера. Порой мне кажется, что во всей этой авантюре, встрече с Карин и постепенном превращении в мужчину ее мечты был лишь один смысл: не дать старой одинокой женщине умереть в богадельне и вернуть ей дом, откуда ее выгнали. Думая об извилистых и в то же время понятных дорогах судьбы, я улыбаюсь за рулем «жука», в котором гениальный сельский механик увеличил мощность двигателя и устранил все вибрации, хотя я только попросил его починить защелку на капоте.

* * *

Зайдя этим утром в палату, я обнаружил толстуху, сушившую волосы Ба, которая сидела в кресле с полотенцем на плечах, прямая, как палка. Толстуха резко выключила фен и, не выпуская его из рук, поскорей вытолкала меня в коридор. Провод, вырванный из розетки, волочился за ней. Она представилась лучшей подругой Ба, Ивонной, и стала порочить память моего деда, который, бросив жену, ушел добровольцем к немцам. Я тут же осадил ее. Все это в прошлом. Пусть оно постыдно, меня и такое устраивает. Я ведь тоже был брошен, едва родился, и лишь месяц назад узнал о своих бретонских корнях. Откуда? — спросила она. Тут-то я и влип. К счастью, мой взгляд случайно зацепился за очень красивое жемчужное ожерелье у нее на шее. Она заметила это и, вероятно, решила, что у меня родились подозрения, поэтому, прикрыв рукой жемчуг, небрежно пояснила, что Антуанетта подарила ей это ожерелье к Рождеству.

— А знаете, к ней уже понемногу возвращается память.

Лучшая подруга тут же перешла в наступление, обычная тактика тех, у кого нечиста совесть:

— Ну вот! Скажите прямо, что я воровка!

Я погасил ее возмущение: пусть забирает ожерелье и все остальное, но чтобы впредь не шныряла вокруг Ба, иначе я на нее заявлю. Без перманента мы обойдемся. Она удалилась с гордо поднятой головой. Без сомнений, завтра вся округа восстанет против «внука предателя» — ишь, заявился, хочет бедняжку Антуанетту до нитки обобрать! — оно и лучше, мы останемся в полной изоляции, и я буду выглядеть куда достовернее, чем если бы мне пришлось держать экзамен перед каждым лавочником. А для покупок нам отлично подойдет супермаркет, что на Ваннском шоссе.

До чего же не терпится пройтись по магазину вместе с Карин, побродить между полок, наполнить до краев тележку… Это будет нашим первым свадебным путешествием.

* * *

Я выехал в половине третьего. Солнышко уже начало пригревать. Мадам Легофф хорошенько укутала Ба, и мы с ней пообедали в саду, у живорыбного садка, во время отлива. В мягком йодистом воздухе витал аромат форситий: лишь при западном ветре сюда тянет свиным навозом. Я смотрел на маленькую старушку в двух шапках и купленном мною в меховом магазине Морбиана искусственном лисьем манто бледно-розового цвета. Не знаю, счастлива ли она, но главное — она
дома.Я был так взволнован, когда Ба ходила по комнатам, замирала перед каждой безделушкой, каждым портретом и старательно вспоминала. «Узнаю», — сжимая мою руку, шептала она, хотела, чтобы внук ей гордился. Я выкопал в государственном лесу маленькую елку, украсил дом лампочками, гирляндами. Будем отмечать Рождество каждый день, она его обожает. И не больно-то она религиозна, просто любит праздники. С Яслями Христовыми туго в это время года, я нашел одни из комикса про Астерикса в детском магазине. Так что в нашем хлеву спал, прости Господи, новорожденный Астерикс, а над ним стояли счастливые Обеликс и Фальбала. Ба хохотала до упаду. Похоже, наш род издавна с церковью не в ладах. А про отцовскую открытку она больше не заговаривала. Добрый знак.



Сиделка мадам Легофф — меня в ней привлекли не рекомендации, а то, что она родом с Кот-д’Армор и вдобавок «живет с другой женщиной», как нашептала мне хозяйка булочной, где я заприметил объявление, — оказалась не только превосходной поварихой, но и заядлой картежницей. Она уж точно сумеет вернуть моей Ба потерянные килограммы и будет каждый день терпеливо обучать ее правилам игры в белот заново. Бедняжка разругалась с подругой-ветеринаршей и мечтала только о том, чтобы найти такое место работы, где она чувствовала бы себя в семье. Я пригласил нотариуса выпить по стаканчику и попросил его по моей доверенности выплачивать сиделке жалованье с пенсионного счета Ба, на котором денег вполне достаточно. Это обойдется гораздо дешевле, чем отчисления в дом престарелых, и нотариус, отводя взгляд, заверил меня, что я сделал правильный выбор. Из-за этой истории с рентой он чувствовал себя страшно виноватым передо мной, тем более, что я не предъявлял никаких претензий. Чтобы окончательно его успокоить, я признался по секрету, что на самом-то деле не имею права носить фамилию Глен — отец меня не признал, но я достаточно получаю по авторским правам, и потому не жду от бабушки ничего, кроме запоздалой любви напоследок. После таких слов любой проникся бы ко мне доверием и симпатией. Нотариус принес с собой бутылочку «Мюскаде». Я смотрел, как они чокаются за прекрасное будущее, и думал, что роман, сочиненный мною для Карин, наконец готов.

Лимонный торт-безе так умиротворил меня, что перед отъездом я все же позвонил Лили на авеню Жюно — до этого не решался. Хотел избежать, насколько возможно, лишних впечатлений от возврата в прошлое. Голос у него был очень даже бодрый. Кот к нему привык, соседка — просто чудо, в этой квартире у него прямо-таки открылось второе дыхание, даже возникла идейка потрясающего телесериала о Карле III Простоватом, как-никак, скоро будет тысяча сто лет с его рождения.

— Хочешь узнать, что в твоей жизни происходит?

— Нет уж, спасибо.

— Я, похоже, сломал твой автоответчик.

— И правильно. Ты всем говори, что ты новый жилец, а я, мол, уехал в кругосветное путешествие.

— Ну, сейчас-то ты в Бретани, — заметил он.

— Что, уже появился акцент?

— Нет, я просто вижу номер.

— Вот и запиши его — вдруг что срочное. На улице Лепик у меня телефона не будет.

И тут же сообщаю ему, что нынче вечером встречаю Карин на Северном вокзале и мне бы очень хотелось их познакомить. Он хватает ручку, записывает название кафе и время. И так меня благодарит, словно я сделал ему королевский подарок. Кажется, зря я все это затеял. Заранее предупреждаю, что ему придется с нами поужинать. Ну да, да, он все понял. И хотя у него как раз «пьяный» день, пить он начнет, только когда мы уйдем, честное слово. Уже прощаясь, он бормочет, что Доминик наверняка обрела покой и счастлива, раз я теперь
пристроен.Это слово меня удивило. И обеспокоило. Оно совсем не из его лексикона и никак не подходит ни к моему положению, ни к моим чувствам. Так что садясь за руль, я испытывал какой-то дискомфорт, странное беспокойство, но километров через десять все прошло.

Напрасно я выпил столько сидра перед обедом, а под лангустов еще и перебрал «Мюскаде». От солнца меня разморило, перед глазами то и дело возникали волнующие образы, мешая сосредоточиться. Вот я сжимаю Карин в объятиях. Чувствую тепло ее груди, живота, обнимаю ее так, словно мы целый год не виделись, а болтаем мы так, словно расстались только вчера. Я предлагаю встретить Рождество в Бретани, у моей бабушки. Она согласна, хоть и немного удивлена: не слишком ли рано я об этом заговорил? Да нет, дорогая, мы едем прямо завтра с утра. Я уже набил багажник подарками для нее, для ее дочурки, для Ба и для мадам Легофф. Она еще не верит до конца, но светится от восторга и кидается мне на шею. Мы ночуем в студии. Я ставлю кроватку девочки в новенькой ванне. А мой старинный приятель, возможно, стоит у окна и видит, как мы с ней занимаемся любовью.

* * *

Спасатели сказали, что я, скорее всего, уснул за рулем. Абсолютно прямое четырехполосное шоссе в момент аварии было пустым. Машина перевернулась и загорелась кустарник в овраге, и огонь тушили минут двадцать. Я вылетел сразу. Моментальная смерть — констатировала служба «скорой помощи». В карманах у меня ничего не нашли. Автомобиль сгорел целиком, не удалось разобрать ни номера, ни серии. Установить личность водителя можно было только по найденной в траве связке ключей, которую выдала мне фирма «Монмартр-Недвижимость», последнему письму от Карин и той бумажке, где я записал: «12-е, четверг, Северный вокзал, кафе «Терминюс», 20 ч. 48 м.»

* * *

В девять вечера в кафе звонит полицейский. Лили уже полчаса сидит перед бокалом «Перье» с лимоном, волнуясь, как мальчишка, и пристально разглядывая всех входящих девиц. Трех Карин уже обнаружил — блондинку, рыжую с пирсингом и мою, настоящую. О ребенке он вспомнил, только увидев коляску. Теперь спокойно ждет, посматривает то на дверь, то на Карин, уплетающую горячий сандвич с ветчиной и сыром, но не хочет к ней подходить, пока не появлюсь я и не представлю их друг другу.

— Здесь кто-нибудь ожидает мсье Ришара Глена? — бросает в пространство бармен, тряся телефонной трубкой.

Карин и Лили вскакивают одновременно. Лили тут же садится, из деликатности. Карин бежит к стойке и с всепрощающей улыбкой тянется за телефоном: ну конечно, я задержался, опаздываю, в пробке застрял…

Видя, как медленно искажается ее лицо и глаза наполняются слезами, Лили тут же все понимает. Она еще мотает головой, отказываясь признать невозможное, а он уже ударил кулаком по столу, и клянет все на свете, вот же дьявол, чертова мать! Люди неодобрительно косятся на буйного алкаша, который пил только воду. Карин роняет трубку мимо рычага, хватает коляску и выскакивает из кафе.

Из последних сил Лили удерживает официанта, который побежал было за Карин, сует ему сто франков и мешком падает на стул.

~~~

В мэрии, куда ты пришла заявить о моей кончине, тебе сказали, что я не существую. Для тебя это был удар, ведь ты опознала тело, ты организовала его вывоз из Ренна, теперь надо известить бабушку, а ты не знаешь ее адреса, и вообще, что за глупые шутки?! Служащий обиделся, подергал мышкой, кликнул все файлы и подтвердил свой приговор: нет такого Ришара Глена, который появился бы на свет в Сен-Жане, Морбиан, 1 февраля 1957 года. Ты заподозрила ошибку в базе данных. Напомнила ему печально известную историю арденнского земледельца — компьютер в муниципалитете по ошибке зафиксировал его смерть, и бедняга долго пытался убедить всех в обратном, пока плеврит не переубедил его. Служащий пожал плечами. Ты не стала спорить и ушла.

На деньги, накопленные для квартиры, ты купила мне могилу. Я покоюсь на третьей аллее пятого участка маленького кладбища Сен-Венсан на Монмартре. Домишки вокруг скособочены, на окнах сушится белье. Из соседней школы доносится гомон ребятишек. Ты хоронила меня под псевдонимом, в компании священника и сотрудников похоронного бюро: три газеты, в том числе и моя, получили от тебя извещение о смерти, но разумеется, мое имя ничего им не сказало. Впрочем, я несправедлив. Бернар-Анри Леви прислал венок. А хозяин блинной в знак траура на двадцать четыре часа закрыл крышку пианино.

Ты вышла с кладбища, ссутулившись в темно-синем пальто, глаза полны слез, нос красный, волосы упрятаны под маленькую шляпку. Милая моя бельгийка. Гляди, какая чудесная пришла весна. Ивы уже выпустили листочки, набухают почки ракитника, форсития роняет лепестки на аллеи. Ты не заметила Лили, а он до самого конца похорон простоял у соседней могилы, чтобы не навязываться.

Ты поговорила с моей консьержкой, которая работала и на кладбище прийти не смогла, зато передала тебе счет за услуги водопроводчика. Ты отправилась в агентство «Монмартр-недвижимость», найдя адрес на брелоке от связки ключей, выданных тебе реннской полицией. Молодой человек, с которым я подписывал контракт, нашел тебя прелестной. Он принес тебе соболезнования и сказал, что надо лишь внести твое имя в договор, а о деньгах можно не беспокоиться: ему уже звонил господин, готовый взять на себя арендную плату. Спасибо, Лили. Можешь платить из моего жалованья, он никуда не денется, а искать меня все равно не станут, подумают, что затосковал, и всех в редакции это устроит — и недругов, и союзников, и преемников.

Ты поселилась с дочкой на улице Лепик и оплакивала меня. Хорошо, что в Париже-IV ты попала к одному из последних специалистов по Гомеру, его вдохновенные лекции хоть немного тебя отогрели. Гадалка с верхнего этажа, у которой почти не осталось клиентов, сидит с малышкой, пока ты на занятиях. Ты не смогла дозвониться до мсье Ланберга, что платит за аренду студии, — его телефона нет в справочнике. Никто в доме его не знает. Ты решила, что это и есть мой отец, так меня и не признавший, и махнула рукой: захочет — сам объявится. По ночам ты ласкаешь себя, думая обо мне, на старой колониальной кровати, а я мучаюсь. Если б ты знала, как я тоскую по своему телу!..

В первую неделю ты перевернула вверх дном все издательство «Галлимар» в поисках моей рукописи. Безрезультатно. То ли они сразу выкидывают полученные тексты в мусорную корзину, то ли я тебе солгал. Тогда ты обшарила студию, второго экземпляра тоже не нашла и подумала, что оригинал «Конца песка» сгорел вместе с «жуком». Ты посидела в кафе с Бернаром-Анри. Поблагодарила его за венок и рассказала, как обнадежил меня издатель, хотя теперь ты понимаешь, что я наверняка преувеличил его восторги, если вообще не выдумал, и от этого тебе грустно. Пять дней спустя Б.А.Л. в своем «Блокноте» на страницах «Пуан» поведал миру, как «Галлимар» прошляпил потенциальный шедевр, и новая «надежда» французской словесности погибла в автокатастрофе, подобно Камю и Нимье. «Фасель-вега», «астон-мартин» и «жук» — такие разные машины, такие разные герои, но всех погубила одинаковая жажда скорости. Один короткий, но проникновенный абзац Леви посвятил жизнеописанию автора «Конца песка», предоставив читателям самим догадываться о социальной драме художника, прозябавшего за пианино в блинной.

По воскресеньям Лили прижимается лбом к оконному стеклу в гостиной и смотрит, как ты выходишь из дома, чтобы навестить меня. Ты гуляешь с коляской по кладбищу, пропалываешь клумбу на моей могиле, чистишь мою плиту и заодно собираешь хворост для печки. Твое горе, пока еще неутешное, хотя в нем теперь меньше ярости и больше смирения, не дает мне обрести покой ни здесь, ни рядом с тобою, держит возле тебя, а ты при этом вообще не ощущаешь моего присутствия. Прости, Карин, но это меня тяготит. Живи наконец собственной жизнью. Теперь-то я понимаю, как терзал Доминик, отказываясь примириться с ее потерей, мешая ей уйти.

На мое счастье, печаль тебе к лицу, и все на кладбище оборачиваются, когда ты идешь по аллее к воротам. Однажды у мавзолея моей соседки слева ты повстречаешь ее вдовца — славный малый, вот уже пять лет, как она умерла, а он ей верен, — вы вместе сходите за водой, польете клумбы одной лейкой, он спросит, кем я был, и ты, стремясь оживить мою память в его глазах, в конце концов забудешь меня, ведь у тебя с ним больше общего.

Тогда, перестав беспокоиться о твоей судьбе, освободившись от твоих страданий, я, наверное, смогу уйти в надежде, что Доминик ждет меня, что я все-таки стал тем, кого она любила, и что мы с ней уж как-нибудь наверстаем время, потерянное на земле.