В дверь внизу позвонили, и Фанг, лежавший на полу, сонно приподнял голову. Сэм впустила Нэнси, и, когда она вошла в столовую со своим привычным «привет-как-поживаете?», пес поднялся и подошел к ней, виляя хвостом, а потом принялся радостно обнюхивать ее.

— Хотите, я заберу его? — предложил Майк.

— Вы шутите? Это самый ласковый прием, который устроил мне мужчина за последние несколько недель. — Фанг потрусил за Нэнси, когда та направилась к столу и села. — Итак, — обратилась она к Майку, — о чем вам не терпелось поговорить со мной?

Майк принялся рассказывать. Когда он закончил, Нэнси помолчала, обдумывая услышанное. Окна были открыты, и по квартире гулял теплый весенний ветерок, принося в комнату отзвуки автомобильных гудков и голоса людей.

— Ладно, — заговорила Нэнси. — Значит, Маргарет Кларксон не призналась, что сделала аборт.

— Нет, не призналась, — подтвердил Майк, — но я понял, что вопрос попал в самую точку.

— Ты можешь узнать, действительно ли она проходила эту процедуру? — поинтересовалась Сэм у Нэнси.

— Раньше бы я не задумываясь сказала «да», — ответила Нэнси. — Но сейчас по счетам платят медицинские страховые компании. И все данные хранятся в МИБе.

— Что такое МИБ? — спросил Майк.

— Медицинское информационное бюро, — пояснила Нэнси. — Это нечто вроде компьютерной сети, в которой хранятся все истории болезни и тому подобное. Обычно ею пользуются только страховые компании.

— А я полагал, что история болезни неприкосновенна.

— Добро пожаловать в век цифровых технологий. Забудьте о МИБе. Сомневаюсь, что там можно добыть нужные нам сведения. Маргарет Кларксон где-нибудь около семидесяти, верно?

— Шестьдесят шесть, — ответил Майк. В последней статье в «Глоуб» упомянули ее возраст.

— Выходит, Каролину она родила, когда ей было двадцать семь, — очень поздно по тогдашним меркам. Можно предположить, что аборт она сделала, ну, не знаю, лет в двадцать, то есть где-то в пятидесятые годы. Отцы тогда носили шерстяные кардиганы и курили трубки, а матери были просто счастливы, изображая домохозяйку Сьюзи
[18]. В те времена слово «аборт» и произнести-то было немыслимо, не то что сделать его.

Сэм добавила:

— Даже если она и сделала его, то наверняка подпольно.

— И, будем надеяться, врачом, который ничего не испортил, — подхватила Нэнси. — Платишь ему деньги, он делает свое дело, и остается только молиться, чтобы все было в порядке. Что и говорить, время тогда было совсем другое. Никаких объявлений на желтых страницах, никакой рекламы в защиту жизни на телевидении. До семьдесят седьмого года аборты считались незаконными.

— И компьютеров тогда тоже не было, — сказала Сэм. — По крайней мере, персональных компьютеров. В те времена все данные хранились в бумажном виде.

— Получается, никаких записей об операции не осталось, — заключил Майк.

— У Кларксон? Почти наверняка. Держу пари, даже когда аборт делала Роза Жиро, это тоже было в тайне, — сказала Нэнси. — Многие женщины предпочитали пользоваться вымышленными именами и платили наличными. Никаких медицинских записей. А если медицинская карточка и существует, что почти невозможно, но все-таки предположим, что она где-то хранится, то я могу получить к ней доступ только одним способом — подкупив кого-нибудь из тех, кто работает в этой клинике. На мой взгляд, мы зашли в тупик. Рискну заявить, что в те времена, когда Маргарет Кларксон делала операцию, этого заведения в Нью-Гэмпшире еще и в помине не было.

— Другими словами, вы хотите сказать, что у нас нет ни малейших шансов узнать что-нибудь, — пробормотал Майк, уже предчувствуя горечь поражения.

— В данном случае наилучший способ добиться хоть какого-нибудь результата — задать прямой вопрос, что вы уже сделали. Если Меррик позвонит ей, я почти уверена, что она ни в чем не признается. Копы, как правило, не имеют привычки наводить справки по телефону. Они являются в гости без приглашения, суют под нос свои значки и заставляют говорить, пока не получат то, что им нужно. Что, кстати, ответил вам Меррик?

— Он сказал, что займется проверкой.

— И вы ему не поверили, — заметила Нэнси, — и поэтому я здесь.

— В самую точку.

— Я могу говорить откровенно?

— А разве у вас бывает по-другому? — поинтересовался Майк.

Уголки губ Нэнси дрогнули в улыбке.

— Мои источники сообщают, что полиция уже нашла в доме Джоуны личные вещи всех трех девочек. Они были спрятаны под полом в его спальне. Кроме того, нам известно о крови на внутренней стороне капюшона, и еще мы знаем, что Джоуна совершил самоубийство.

Майк глубоко вздохнул.

— Прошу прощения, — сказала Нэнси. — Просто я не понимаю смысла расследовать то, что ни к чему не приведет и лишь продлит ваши страдания.

— Неужели только мне одному подобные совпадения кажутся странными?

— Женщины делают аборт. Не все, конечно, но уж если женщина решилась на операцию, она не станет рассказывать об этом всем и каждому. Может, она и признается лучшей подруге или даже двум, но по большей части они предпочитают хранить молчание и жить дальше, пытаясь убедить себя в том, что ничего не произошло.

— Плавно переходим ко второму пункту моих рассуждений, — продолжала Нэнси. — Вы — католик. Будучи вашей пламенной сестрой по вере, могу заявить, исходя из собственного опыта, что мы, католики, неважно, практикующие или нет, одержимы чувством стыда и вины. Я не собираюсь изображать здесь записного мозгоправа, но вам никогда не приходило в голову, что ваше желание продолжать расследование, несмотря на очевидные факты, вызвано стремлением исправить то, что случилось в тот вечер на Холме?

— А что, если все это как-то связано с Джоуной?

— Например?

— Ну, не знаю, — признался Майк. — Но это же не означает, что такой связи не существует.

— Мне неприятно говорить вам это, — сказала Нэнси, — но я думаю, что вы хватаетесь за соломинку.

— Значит, вы не готовы рассматривать даже теоретическую возможность?

— Я беру сто двадцать долларов в час плюс расходы. Если вы хотите, чтобы я начала копать, пожалуйста. Это ваши деньги.

— Думаю, последние события заслуживают расследования.

— Договорились, — согласилась Нэнси. — Я официально принимаюсь за дело. Сейчас только возьму свой блокнот, и мы начнем.

ГЛАВА 43

На следующий день телефон Майка зазвонил в 5:45 утра.

— Сегодня Надин устраивает вечеринку у Бама с гаданием по ладони, — сообщил Дикий Билл.

— А Бам знает об этом?

— Знает и даже собирается присутствовать. Как и мы с тобой. Будем по очереди снимать на камеру, как у Бама читают ауру. Что ты сейчас делаешь?

— Лежу в постели рядом с большим мокрым пятном.

— Какой ты молодец!

— Это собачья слюна. А что там за крики?

— Это близнецы. Они носятся по дому — клянусь, Патти подсыпает им кофеин в молоко. А я сижу за столом в кухне, и передо мной стоит тарелка овсянки. Кстати, «Лаки чармз» на самом деле не такая уж и вкусная. Ты уже завтракал?

— Некоторым из нас нравится поспать подольше в воскресенье.

— Приезжай ко мне. Прихвати с собой собаку — и отца Джека. Близнецам нужен экзорцист.

Майк отправился в душ. Сегодня Нэнси Чайлдз собиралась побывать на крещении в Уэлфлите, городке на крайней точке мыса Кейп, а потом вернуться сюда после обеда, чтобы, если получится, побеседовать с сиделкой Джоуны, Терри Рассел. Нэнси пообещала позвонить где-то в середине недели и рассказать о том, что ей удалось узнать. На этом они и расстались вчера вечером.

И что теперь? Майк не видел смысла ждать. О том, что происходит, Нэнси знала не больше его — собственно говоря, даже меньше, так почему бы не попробовать? Почему самому не сдвинуть дело с мертвой точки? Лучшее время для разговоров — утро, после ночного отдыха, когда вы еще свежи и полны сил.

Одевшись, Майк прихватил с собой рабочий блокнот в кожаной обложке и отправился к дому Терри Рассел.

На ее подъездной дорожке стояли два автомобиля. Майк припарковался у тротуара, вышел из машины и поднялся по ступенькам дома Терри. Передние окна были открыты, но жалюзи опущены, и между подоконником и краем ставни оставался зазор в пару дюймов. Майку захотелось удостовериться, что она уже не спит, — все-таки было только половина девятого утра, — поэтому он наклонился, заглянул в щель и с облегчением заметил тень, скользнувшую по дальней стене, у которой виднелись два ряда аккуратно перевязанных коробок. Терри была дома и, судя по слабому звону стекла, как раз разгружала посудомоечную машину.

Он выпрямился и надавил кнопку звонка, ожидая услышать ее шаги. Прождав добрую минуту, он вернулся к окну и вновь заглянул в щелочку. Тень Терри больше не двигалась. Сиделка замерла на месте и не шевелилась.

— Терри, это Майк Салливан. Я могу поговорить с вами? Это ненадолго.

Из кухни показалась пара ног. Не успел Майк выпрямиться и вернуться на крыльцо, как Терри осторожно приоткрыла дверь.

— Извините, я приняла вас за репортера, — прошептала она из-за проволочной сетки.

На ней были джинсы, кеды и серая спортивная куртка «Чемпион». На груди, по обыкновению, выставлен на всеобщее обозрение золотой крестик. На ней были такие же желтые хозяйственные резиновые перчатки, в каких Джесс чистила ванну, раковину и кухонную плиту.

— Входите.

В квартире витал резкий аромат «Пайн сола». Книжные шкафы зияли голыми полками — все их содержимое было аккуратно сложено в картонные ящики с соответствующими надписями, стоящие у окна.

— А я и не знал, что вы уезжаете, — сказал он.

— До недавнего времени я и сама не подозревала об этом. Но вот подвернулась прекрасная возможность, и я решила не отказываться.

— Судя по улыбке, на сей раз вам не придется иметь дело с пациентами хосписа.

Ее улыбка стала еще шире.

— Одна моя хорошая знакомая работает в санатории в Фениксе. Это в Аризоне. Вчера вечером она позвонила и рассказала, что их водолечебница ищет терапевта-массажиста. Салли — так зовут мою знакомую — знала, что когда-то я работала массажисткой. Ну вот, мы заговорили об этом, и она принялась расписывать мне, какая хорошая у них погода, как там тепло и все время светит солнце, — словом, отличная погода для человека, страдающего фибромиалгией.

Майк в недоумении уставился на нее.

— Фибромиалгия… В общем, врачи и сами не знают, что это такое. Она похожа на сильную простуду, когда все время болят мышцы. В холодную погоду болезнь обостряется, а нынешняя зима выдалась для меня особенно тяжелой. К тому же, — жизнерадостно продолжала Терри, — Салли одинока, как и я, и у нее есть замечательный небольшой домик. Она предложила мне пожить с ней, пока я не подберу себе подходящую квартиру, хотя она не будет возражать, если я останусь у нее насовсем.

— Звучит заманчиво.

— Еще бы! Особенно после всего, что здесь… — Она оборвала себя на полуслове. — Простите меня. Я бы не хотела показаться вам бесчувственной.

— Ничего, все нормально. Я рад за вас.

— Спасибо. Итак, что привело вас ко мне в столь ранний час? Да еще и с блокнотом в руках.

— Я уверен, что вам уже смертельно надоело отвечать на вопросы.

Терри вежливо улыбнулась:

— Я бы покривила душой, сказав «нет».

— Репортеры все еще докучают вам? — спросил Майк. Его самого они уже оставили в покое, или, что тоже не исключено, им просто надоело гоняться за ним.

— Звонки практически прекратились, но время от времени кто-нибудь является без приглашения. Только, пожалуйста, не принимайте мои слова на свой счет!

Майк отмахнулся.

— Можете поверить, я понимаю вас лучше, чем кто бы то ни было. Просто мне стала известна кое-какая информация, и я не захотел ждать, пока сюда приедет Нэнси Чайлдз, детектив. Скорее всего, она заглянет к вам сегодня после обеда. Вы еще будете на месте?

Вот теперь Терри выглядела растерянной.

— А я-то думала, что дело закрыто, — так, по крайней мере, сказал детектив Меррик.

— Прошу прощения. Эта женщина, Нэнси, — частный детектив. Мой вопрос может показаться вам неожиданным, но я все равно хотел бы получить на него ответ.

— Давайте присядем.

— Вчера я случайно узнал, что моя жена, как и женщины из двух других семей, Роза Жиро и Маргарет Кларксон… Что эти три истые католички сделали… — Майк замялся. Ему не хотелось произносить слово «аборт» в присутствии суперкатолички, и он выразился иначе: — Они предпочли прервать беременность.

Шокированное выражение, появившееся на лице Терри, не могло скрыть ее негодования.

— Насчет Маргарет Кларксон я не совсем уверен, — продолжал Майк, — но знаю наверняка, что Роза Жиро и моя жена сделали эту операцию в одной клинике в Нью-Гэмпшире. Роза, мать Эшли, рассказала мне, что говорила об этом с Джоуной.

— На исповеди?

— Да. Первый священник, к которому она обратилась, воспринял это известие не слишком любезно и заявил…

— А чего вы ожидали? Та женщина совершила убийство.

— Джоуна отпустил ей…

— Это убийство! Некоторые священники отпускают подобный грех — точно так же, как некоторые папы и кардиналы переводят сексуальных насильников в другие приходы и епархии, покрывая их отвратительные поступки. Использовать свою власть для того, чтобы замять подобные вещи, — это позор и бесчестье. Это смертный грех. И Господь покарает грешников, как он покарал отца Джоуну!

В комнате воцарилось молчание.

— Прошу прощения, — наконец заговорил Майк. — Я не хотел расстроить вас.

Негодование, явственно читавшееся у Терри на лице, постепенно растаяло, черты ее смягчились, и она вновь превратилась в милую и приятную женщину, которая вежливо приветствовала его у дверей.

— Извиниться должна я, — сказала она. — Я вовсе не собиралась выходить из себя. Просто… Учитывая то, что произошло в Бостоне с кардиналом Лоу
[19], и то, что вы только что рассказали мне об отце Джоуне… После такого трудно сохранить веру.

— В Бога?

— Нет, не в Бога.

«Нет, конечно, не в Бога, идиот! Как ты смел вообще подумать такое?»

— Когда я была маленькой, — сказала Терри, — то никогда не считала католическую церковь политической организацией. Но сейчас именно это она собой и представляет. Это бизнес. И так было, наверное, всегда, но я не отдавала себе в этом отчета до тех пор, пока моя сестра не попыталась расторгнуть свой первый брак. Она пробыла замужем всего год, и у нее родилась дочка, когда ее первый муж просто собрал вещи и ушел. Не пожелал больше иметь с ней ничего общего. И церковь отказалась расторгать ее брак из-за ребенка. А теперь возьмите, к примеру, сына сенатора — вы понимаете, о ком я говорю? — который был женат двадцать с чем-то лет и имеет четверых детей. И священник, не моргнув глазом, моментально расторг его брак. Такие вещи подрывают веру и вселяют уныние, но такова жизнь — и католическая церковь вместе с ней. Вы не поверите, если узнаете, какие ужасы рассказывал мне отец Джоуна.

— Например?

— Он говорил, что церковь руководствуется политическими соображениями. Мне показалось, что отчасти — а может быть, и не только отчасти — его разочарование в Святом Престоле проистекало из того, что его лишили сана. Ему очень этого не хватало. Я имею в виду служение людям.

«И завесы секретности, которую он при этом получал», — добавил про себя Майк.

— Я знаю, что отец Джоуна часто и подолгу разговаривал с отцом Коннелли, — сказала она. — Это священник церкви Святого Стефана. Отец Джоуна благосклонно отзывался о нем.

— Отец Джек — следующий в моем списке. Можете добавить еще что-то? Что угодно, любая мелочь может оказаться полезной.

Но Майк уже понял, что тянет пустышку.

— Я уже рассказала все, что знала. Та сторона натуры отца Джоуны, которая причинила боль этим девочкам и хранила их вещи под полом в его спальне… с этой стороны я его совсем не знала. — Она пожала плечами. — Мне очень жаль.

— Ну что же, не буду вас отвлекать от уборки, — сказал Майк и встал. — Еще раз спасибо, что уделили мне время.

ГЛАВА 44

Возвращаясь домой, Майк позвонил Нэнси на сотовый и оставил сообщение с кратким пересказом своей беседы с Терри Рассел, после чего заехал в «Маккензи-маркет». Заведение обрело поистине бешеную популярность после того, как три года назад местный парень купил здесь лотерейный билет и выиграл по нему тридцать миллионов долларов. В универсаме был и небольшой гастроном, в котором продавались итальянские деликатесы и мясные полуфабрикаты, а по утрам — бутерброды на завтрак.

Майк заказал яичницу, бутерброды с ветчиной из цельного пшеничного хлеба и кофе, после чего купил воскресные номера «Глоуб» и «Геральд». Вернувшись в грузовичок, он принялся поглощать бутерброды, водрузив на руль «Глоуб», в спортивном разделе которой слишком много внимания, на его взгляд, уделялось бейсболу. С другой стороны, сезон был в самом разгаре, так что удивляться нечему. Десять минут спустя, отложив газету на пассажирское сиденье, он заметил группу подростков, идущих по Делани с пластмассовыми битами и мячами в руках. Наверное, собрались в Раггер-парк. По вечерам там делать нечего, если только вам срочно не понадобилась доза, а по утрам рядом со скамейками или в укромных местечках за кустами, где шлюхи принимали клиентов, землю усеивали использованные презервативы, сигаретные окурки и пустые бутылки из-под спиртного.

Парк не всегда был таким. Когда Майк был маленьким — строго говоря, совсем недавно, верно? — летом там давали концерты местные группы. Здесь он играл в футбол, и самым страшным, чего стоило опасаться, было битое стекло. Как-то летом — это было последнее лето, которое он провел с матерью, — Майк упал на зазубренное донышко пивной бутылки и раскроил себе коленку. Боль была такой сильной, что он не сомневался — осколок пропорол ногу насквозь.

Ехать домой на велосипеде он не мог, поэтому Билл и этот худой, жилистый придурок Джерри Нительбалм повели его к «Маккензи». Мистер Демаркис, сосед Джерри, увидел его кровоточащую рану и приказал ему забираться на заднее сиденье машины. Билл поехал с ними.

Поскольку Майк был несовершеннолетним, то врачам, чтобы начать лечение, требовалось письменное разрешение кого-то из родителей или опекуна. Он полчаса названивал домой, но мать упорно не брала трубку.

— Она говорила, что весь день будет дома, — сказал Майк Биллу.

— Тебе придется позвонить отцу.

— Ты спятил?

— А ты что, собрался сидеть здесь до ночи? Смотри, кровь течет и течет.

Билл позвонил в гараж, попросил к телефону Кадиллака Джека и объяснил ему ситуацию. Через пятнадцать минут в больнице появился Лу. Лицо его побагровело, когда он выслушал от Билла историю несчастного случая в парке, хотя Билл и налегал на словосочетание «несчастный случай».

— Сколько раз я говорил тебе не играть там, потому что в траве полно битого стекла? — осведомился Лу. — Колено ты загубил, это ясно. Так что осенью — никакого футбола в лиге Уорнера.

Билл заявил:

— Это я во всем виноват, мистер Салливан. Майк не хотел идти, но я его уговорил.

— Катись-ка ты домой, Билли! — отрезал Лу.

Билл приостановился в дверях перевязочной, повернулся и, прежде чем выйти, обращаясь к Майку, прошептал:

— Мне очень жаль.

Двумя часами позже, с раной, стянутой скобками, и забинтованным коленом, Майк, опираясь на костыли, смотрел, как Лу отделяет три стодолларовые банкноты, чтобы оплатить больничный счет. Когда Майк с трудом вышел из дверей, на ступеньках его поджидал Билл со своим отцом.

— Салли, — спросил мистер О\'Мэлли, — как твое колено?

Вместо сына ответил Лу:

— Несколько порезов, но глубоких. Ему чертовски повезло, что он не лишился колена.

— Несчастный случай, что тут поделаешь, — примирительно сказал мистер О\'Мэлли и повернулся к Лу: — Ты ведь помнишь, как было в наше время, а? Как ты валял дурака на пруду Салмон-Брук, поскользнулся и сломал запястье? А тебе было уже шестнадцать. Помнишь?

Лу молча прошел мимо.

На обратном пути Майк сидел на заднем сиденье, а Лу спереди. Он курил сигарету и медленно наливался яростью. Майк старался не падать духом, пытаясь отвлечься от того, что, как он прекрасно знал, обрушится на него в ту же секунду, как они окажутся дома, и чувствовал, как холодеет в животе, а на глаза наворачиваются слезы.

Но ничего не случилось — с ним, по крайней мере. Но когда порог дома переступила мать… Из-за закрытой двери спальни донесся звон битой посуды и крик о помощи, хотя Лу накрыл ей голову подушкой. Лу взбесился, потому что это его жена должна была со всех ног мчаться в больницу, а не он. По крайней мере, Майк решил, что скандал разразился из-за этого.

Таксофон находился на прежнем месте, возле мусорного контейнера. Это была новомодная ярко-желтая модель «Веризон», которая прекрасно смотрелась бы рядом с новым «фордом» Билла. Майк долго смотрел на таксофон, вспоминая ту давнюю историю с больницей. Он не понимал, где ее место сейчас и на какую полочку памяти он должен ее теперь поместить.

А я-то думал, что ты пришел узнать правду, Майкл.

Слова Лу, сказанные в тюрьме во время их встречи.

Майк вылез из кабины грузовика и, на ходу доставая бумажник, подошел к таксофону. Клочок бумаги с номерами телефонов был засунут в то же отделение, где лежала телефонная карточка, которой он пользовался, когда его сотовый выходил из строя. Он снял трубку и набрал «0», вызывая телефонистку.

— Мне нужно сделать звонок, и я хочу оплатить его своей телефонной картой, — сказал он, когда ему ответили.

— По какому номеру вы хотите позвонить, сэр?

— Это во Франции, — сказал Майк. — Вы можете набрать его для меня?

— Да, сэр. Продиктуйте его, пожалуйста.

«Попробуй сначала домашний телефон, а потом будет видно».

Майк продиктовал комбинацию цифр, потом номер своей телефонной карточки, и телефонистка попросила его подождать. Мгновением позже он услышал щелчок соединения, и гудок оживил телефонный аппарат где-то на другой половине земного шара. В животе у Майка образовался ледяной комок, и ему вдруг захотелось повесить трубку.

На другом конце провода сняли трубку.

— Алло, — произнес мужской голос по-французски.

У Майка перехватило дыхание.

— Алло?

— Мне нужен Жан-Поль Латьер.

— C\'est Jean Paul
[20].

— Прошу прощения, я не говорю по-французски.

— Жан-Поль слушает.

— Я звоню вам насчет Мэри Салливан.

— Прошу прощения, но я не знаю никого с таким…

— Меня зовут Майкл Салливан. Я — ее сын.

На том конце линии воцарилось молчание, и Майк быстро заговорил в трубку:

— У меня есть фотография, на которой вы оба сняты во Франции. Я знаю, что она уехала отсюда, чтобы быть с вами. Мне все известно о вас и вашей связи с ней. — Слова цеплялись друг за друга, торопясь слететь с его губ. — Все это время я думал, что Лу… Он был ее мужем. Лу Салливан. Я уверен, она рассказывала вам о нем. О том, чем он зарабатывает на жизнь.

Мгновения тишины падали в трубку. Майк перевел дух, представляя себе Жан-Поля в шикарном костюме, сидящего в каком-нибудь антикварном кресле в своем особняке или как они там называются, Жан-Поля, мысленно взвешивающего, стоит ли продолжать разговор или просто извиниться и положить трубку.

— У меня к вам всего пара вопросов.

— Господи Иисусе…

— Взгляните на это с моей точки зрения, — сказал Майк. — Вы бы захотели узнать все, верно?

На другом конце линии Жан-Поль тяжело вздохнул:

— Э-э… Я бы не хотел продолжать этот разговор.

— Я должен знать, — повторил Майк, изо всех сил стискивая трубку. — Пожалуйста.

Прошла целая минута, прежде чем Жан-Поль заговорил вновь:

— Франсин Бру. Ваша мать сменила имя и фамилию. Она очень боялась вашего отца.

— Я совершенно точно знаю, что Лу летал во Францию и нашел ее.

— Да. — Последовал тяжелый вздох, потом Жан-Поль добавил: — Мне все известно об этом.

— Что случилось?

— Он избил ее. Сломал нос и два ребра.

Майк оперся левой рукой о телефон и подался вперед. Проведя языком по губам, он вдруг обнаружил, что во рту пересохло.

— Здесь ей жилось хорошо, — сказал Жан-Поль. — Я очень любил ее.

В его голосе прозвучал надрыв, и Майку отчаянно захотелось повесить трубку и убежать прочь.

— Это случилось около года назад, — сказал Жан-Поль. — Она проснулась от боли в груди. Я сразу же повез ее в больницу, но… Мне очень жаль.

Оказывается, все это время его мать была жива.

У Майка защипало глаза, и он заморгал, сдерживая слезы.

— Мы встречались однажды, не так ли? В Бостоне, помните? Я был с мамой, мы приехали на рождественскую экскурсию в Бикон-Хилл, и она сделала вид, будто случайно наткнулась на вас, и представила вас своим другом.

Вновь пауза, потом Жан-Поль сказал:

— Да. Это был я.

— Вы не рассчитывали, что она придет вместе со мной.

Жан-Поль промолчал.

— Возвращаясь к тому вечеру… — продолжал Майк. — Что это было? Мама пыталась убедить вас позволить ей взять меня с собой?

— Я с юности знал одну вещь: я не гожусь на роль любящего отца. Я большой эгоист. Самовлюбленный и занятый только собой.

— Она ведь не собиралась возвращаться за мной, верно?

Жан-Поль ничего не ответил.

— Она настойчиво внушала мне, что Лу не должен узнать, где она скрывается, — сказал Майк. — Только это не имело значения, узнает он или нет. Она с самого начала не собиралась возвращаться. Она опустила письма в почтовый ящик, прекрасно понимая, что, когда она не приедет за мной, я во всем буду винить Лу.

— Меня потряс выбор вашей матери.

— Но вы и не сожалели о нем.

— Мы были молоды, — попытался объяснить Жан-Поль. — В молодости все совершают глупые поступки. Вы не останавливаетесь, чтобы подумать о последствиях. О том, как придется жить с этим потом.

— Она никогда не сожалела о своем решении?

— Я не могу говорить от имени вашей матери.

— Вы только что это сделали.

Майк повесил трубку и почувствовал, как на шее шевельнулся медальон Святого Антония, который подарила ему мать в тот вечер в церкви.

ГЛАВА 45

Майк выезжал со стоянки у «Маккензи», когда зазвонил его сотовый телефон.

— Когда я последний раз проверяла свою голосовую почту, у меня еще не было напарника, — вместо приветствия заявила Нэнси.

— Вы были заняты сегодня, и я решил помочь, сдвинуть дело с места, так сказать, — пояснил Майк.

— Если бы мне нужна была помощь, я бы сказала об этом еще вчера вечером. Не суйтесь туда, куда вас…

— Нэнси, предупреждаю, я не в настроении.

Похоже, она поперхнулась от возмущения, но потом справилась с собой и сказала:

— Ваше сообщение гласит, что она слетела с катушек, стоило вам упомянуть об абортах.

— Ну да, есть немного.

— Опишите мне ее поведение в мельчайших подробностях. Ничего не упускайте.

В течение следующих пяти минут Майк дословно описывал, как Терри «слетела с катушек».

— Довольно странная реакция, — заметила Нэнси, когда он закончил.

— Эта женщина — католичка. С большой буквы «К». Она носит крестик напоказ, поверх блузки.

— Я тоже католичка.

— Но не с большой буквы «К». Поверьте, это огромная разница.

— Все равно, я не стала бы выходить из себя перед незнакомым человеком. Что еще?

— Я уже упоминал о том, что она переезжает в Аризону?

— Из-за своей фибромиалгии?

— Отчасти. У меня сложилось впечатление, что главным образом это как-то связано с ее подругой.

— Как зовут подругу?

Майк ненадолго задумался.

— Я не запомнил ее имени, — признался он наконец.

— Господи Иисусе!

— А какая разница? Она же не подозреваемая, Нэнси.

— Не спешите с выводами. Кто вчера просил меня покопаться в этом деле?

— Я просил, но…

— Моя работа заключается в том, чтобы разговаривать с людьми, задавать им вопросы и выискивать нестыковки в ответах. И когда что-то не складывается, когда кажется, что чего-то не хватает, я начинаю копать. А теперь отвечайте: вы хотите, чтобы я дальше занималась вашим делом, или займетесь им самостоятельно?

— Хочу, — сквозь зубы пробормотал Майк. — Я хочу, чтобы им занимались вы.

— Ладно, проехали. Терри ничего не говорила о Джоуне?

— Нет. Собственно, она все время подчеркивала, что ту, другую его сторону, как она выразилась, она не знает.

— Именно так она и сказала? Это были ее собственные слова?

— Что-то в этом роде. «Та сторона натуры отца Джоуны, которая причинила боль этим девочкам и хранила их вещи под полом в его спальне… с этой стороны я его совсем не знала».

— То есть она сказала, что их вещи лежали под полом в его спальне?

— Да, именно так.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А ведь об этом не было ни слова ни в газетах, ни по телевидению.

Майк не смотрел новости по телевизору и не читал газет.

— Ну, может, она услышала об этом от Меррика, — предположил он.

— Меррик не стал бы вдаваться в такие подробности в разговоре с ней.

— Но мне-то он сказал?

— Вы другое дело. Он поступил так, чтобы убедить вас… — Нэнси оборвала себя на полуслове. — убедить меня, что все кончено? Вы это хотели сказать?

— Когда она в последний раз разговаривала с Мерриком?

— Понятия не имею. Хотите, чтобы я вернулся к ней и спросил?

— Нет. Но поскольку вам не терпится поиграть в сыщиков, присмотрите за Терри Рассел, пока я не подъеду, — распорядилась Нэнси. — Сидите на заднице в своем грузовичке и немедленно звоните мне, если она попробует уехать. Я не хочу, чтобы она исчезла до того, как я поговорю с ней. Все, выезжаю. Ждите.

ГЛАВА 46

Майк нашел свободное местечко у тротуара примерно в квартале от дома сиделки в тени дерева, откуда ему было хорошо видно крыльцо и входную дверь. Откинув спинку сиденья, он закурил, разглядывая подъездную дорожку.

Майк вдруг, словно наяву, увидел себя, девятилетнего, едущего на новеньком велосипеде — подарок Лу на день рождения, ни больше ни меньше, — по такой же подъездной дорожке. Он попытался отогнать от себя непрошеные воспоминания и тут услышал, как Лу зовет его с заднего двора. Тот сидел на ступеньках заднего выхода. Он только что принял душ и надел чистую белую майку и отутюженные джинсы.

— Тормози, шеф, — сказал Лу и похлопал по бетонной ступеньке рядом с собой. — Нам с тобой нужно серьезно поговорить.

Стоял душный июльский вечер. В спертом влажном воздухе остро пахло скошенной травой и перегноем. Майк пристроился на другом конце ступеньки, подальше от отца — это расстояние понадобится ему, если придется удирать. Но Лу не выглядел рассерженным — пока, по крайней мере. Он не сводил глаз с их соседа, Неда Кинга, который, стоя на четвереньках, копался в своем саду. Его коричневые шорты и пластиковая искусственная нога были перепачканы землей.

— Это все мина, — сказал Лу. — Он наступил на нее, она взорвалась и оторвала ему ногу начисто. А теперь бедолага болен раком. Агент «Оранж»
[21]. Господи, хоть бы ты сжалился над нами и дал передышку!

Луис Салливан, кавалер медали «Пурпурное сердце», покачал головой и вздохнул. Сердился он или грустил, или и то и другое вместе — в таких вещах Майк не разбирался никогда. Смену настроений отца предсказать было так же нелегко, как и погоду в Новой Англии.

— Твоя мать больше не вернется к нам, — заявил Лу. — Ни через неделю, ни через год. Она ушла навсегда, понимаешь?

— Куда ушла? — спросил Майк, уже зная ответ.

Через месяц после ее исчезновения на имя Майка пришло письмо, отправленное на адрес Билла. Внутри лежала серебряная цепочка-брелок для ключей и открытка.

«В следующий раз я напишу, когда у меня будет адрес, на который ты сможешь писать мне. Скоро ты будешь жить со мной здесь, в Париже. Верь, Майкл. Помни, нужно иметь веру, как бы тяжело тебе ни было. И не забывай о том, что об этом письме нельзя рассказывать никому. Мне не нужно напоминать, что со мной сделает твой отец, если узнает, где я скрываюсь…»

Париж. Его мать жила в Париже.

Лу отпил глоток пива из бутылки и, не выпуская ее из рук, уронил их между колен. Майк внимательно следил за руками Лу, чтобы заметить, когда они сожмутся в кулаки, — верный признак того, что его ждет трепка.

— Какая разница, куда она уехала? — продолжал Лу. — Она бросила нас. Вот что имеет значение. И никакая молитва не вернет ее обратно. Господу Богу наплевать на твои проблемы. Его не волнует, что тебе оторвало ногу миной, что твой брат погиб на какой-то дерьмовой войне или почему сбежала твоя мать. Он гребет под себя и будет грести дальше, потому что на самом деле Господь Бог — проклятый садист. Помни об этом, когда будешь слушать, как отец Джек вещает насчет того, что, дескать, у Господа для каждого из нас есть свой план.

Майк на мгновение представил себе, что будет, если он скажет отцу правду. Это станет ощутимым ударом. Но Майк не сомневался, что если Лу узнает, где прячется мама, то выследит ее и убьет. Майк уже слышал истории о том, как отец заставлял исчезать других. И не только слышал, а и на себе испытал бешеный нрав Лу. Этот бесценный опыт в буквальном смысле запечатлен на его теле.

— Если хочешь поплакать, давай, не стесняйся. Здесь нечего стыдиться. Я тоже плакал, когда узнал, что мой брат погиб на войне. И когда хоронил свою мать, тоже плакал.

Лу всматривался в лицо сына, ожидая его реакции.

— Я в порядке.

— Ты хочешь вести себя, как подобает мужчине. Молодец. — Лу положил руку на шею Майку и сжал ее. По спине у Майка потекли капли пота. — Не бойся, Майкл. Все будет в порядке. Вот увидишь.

Майк спросил, можно ли ему идти, — он должен был встретиться с Биллом «У Баззи». Лу кивнул, и Майк вприпрыжку помчался по коридору к своей комнате. Проходя мимо спальни отца, дверь в которую была приоткрыта, он вдруг заметил яркий металлический блеск и остановился.

Поверх раскрытого чемодана Лу лежал фотоаппарат — классная штучка, судя по виду. Зачем Лу вдруг понадобился фотоаппарат? И где он пропадал последние три дня?

Майк осторожно выглянул в окно. Отец все еще сидел на ступеньках заднего крыльца. Майк вошел в комнату и, взяв в руки фотоаппарат, заметил конверт, засунутый в угол чемодана. Внутри лежали билеты на самолет до Парижа, только выписаны они были на Тома Петерсона — и то же имя значилось в паспорте с фотографией Лу, на которой он был с бородой и усами.

Сидя в грузовичке, Майк вспоминал тот вечер в церкви со своей матерью. Настоящая — подлинная — храбрость бывает только духовной. Например, когда ты веришь, что твоя жизнь сложится хорошо, хотя это и кажется невозможным. Иметь веру — вот настоящая храбрость, Майкл. Всегда имей веру, как бы плохо ни шли дела. И не позволяй своему отцу или кому-нибудь другому разубедить тебя в этом…

Психологическая установка, за которой последовало первое письмо: «…и не забывай о том, что об этом письме нельзя рассказывать никому. Мне не нужно напоминать, что со мной сделает твой отец, если узнает, где я скрываюсь…».

А потом и второе: «.. я скоро приеду за тобой… Потерпи еще немного… Постарайся, чтобы твой отец не узнал этого адреса… Если он узнает, где я скрываюсь… Мне не нужно напоминать тебе о том, на что он способен…».

Майк представил себе, как мать опускает эти письма в почтовый ящик или как там они называются в Париже — она точно знала, что делает.

И тем не менее… Подсознательно, еще до того, как он узнал о поездке Лу в Париж, разве не догадывался он о том, что мать больше не вернется домой? Разве не понимал, что за пять месяцев, прошедших с момента ее бегства, если бы она действительно хотела забрать его к себе, то уже предприняла бы что-нибудь? Она наверняка придумала бы какой-нибудь план и постаралась осуществить его.

Она была очень убедительна со своим мягким, обволакивающим голоском — тебе это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было еще. Самая искусная лгунья, которую я когда-либо встречал…

Странная штука память — она избирательна и сохраняет только хорошее, отсеивая то, что ей не нужно. Наверное, так легче хранить воспоминания, решил Майк. Или это работает своеобразный механизм самосохранения. Быть может, мозг не в состоянии каталогизировать прямо противоположные глубины любви, ненависти и жажды убийства. Может быть, он не мог вообразить себя алкоголиком с бешеным нравом, в точности повторяющим характер отца, по той же самой причине, по которой не мог представить, что Сара охотно и добровольно уходит с Джоуной, Джесс изменяет ему, а мать не возвращается за ним, потому что для него нет места в ее новой жизни. Признать правду — значило принять все это, и он подозревал, что разум его не выдержит такого потрясения.